Изумрудное ожерелье

Федьке отчего-то стало приятно и лестно весьма, что Максим его именно таким застал, нарядным да богато разодетым, хотя он знал — друг рад был бы увидеть его в любом виде. — Ну, что? — нетерпеливо расспрашивал его Федька, таща за руку. — Как дела в Москве? Родители ничего толком не пишут, — вздохнул он, — а я тут как отрезанный ломоть! Максим видел, знал, о чем, точнее, о ком именно хочет и не осмеливается спросить Басманов. — Расскажу, Федя, все сейчас расскажу… не просто так я приехал. Басманову было соромно и собственное любопытство, и эти чувства, теперича безответные, приведшие его туда, где он был. Но то был Максим, его спросить было можно, его пустить в сердце было не страшно. — А он… как? В здравии? — все же решился спросить Федька. Неловкость Федина окатила волной и Скуратова, от жалости к Федьке захолонуло сердце, и он отвечал, внимательно подбирая каждое слово, как ювелир подбирает каменья, чтоб не ранить того еще паче: — Телом в здравии, слава Богу, а вот душою… Государь переменился, Федя. С тех пор, как ты покинул дворец, вообще многое переменилось. — О чем ты? — нахмурился Федька, его вдруг охватила странная тревога. — Как это… переменился? Максим не соврал бы, если б сказал Феде, что человек, которого он любит, вконец обезумел, обратившись самим дьяволом, казня и не милуя виновных и безвинных. — С той самой поры Государь будто сам не свой, за малейший проступок карает жестоко, лишний раз на глаза показаться боимся… батюшка мой и то сказал, — усмехнулся вдруг Максим. — Что, что сказал? — Да намедни за ужином проговорился, — улыбнулся Максим, — «Без Басманова твоего совсем царь озверел, — говорит, — ни деток, ни баб, ни холопов не жалеет, ежели в доме хоть один под подозрение попал, всех пытать велит да казнит целыми семьями» — Ну так значит виноватые они, раз казнит, — решительно и упрямо сказал Федька, мотнув головой. — Крамольники, значит! Государь мудр и справедлив! Повисла тяжелая тишина, и вдруг Федька добавил тихо и как-то жалобно: — Ты не ведаешь, Максимка, как ему тяжело, какую ношу он несет… Никто не ведает, — Федька глядел в пустоту перед собой. — Знаешь ли, как дурно он спит? Ему всегда кошмары снятся, кто без меня его там утешает? Ты не знаешь, что он пережил… и как тяжко бремя царское! Слова Максима о государе поразили Федьку и он не знал, что и думать. И все ж про Илью Максим ничего пока не сказывал, а Басманов не спрашивал — не хотел услышать что-то такое, что могло бы расстроить его и омрачить радость от приезда друга. За этими досужими разговорами они доехали до терема Басмановых. Спешившись и бросив поводья подбежавшему холопу, Максим наклонился к Фединому уху и многозначительно добавил: — Об остальном потом. Надобно наедине потолковать! — Баню сейчас велю затопить, все равно нужно тебе с дороги помыться. Там и поговорим. Демка пирует, вот и ладненько — пойдем вдвоем, — подмигнул Басманов. Максим на это чуть заметно покраснел, отведя глаза, чего Федька, встревоженный его словами о государе, даже и не заметил. Басманов так соскучился по человеческому обществу, по общению с ровней, да и по самому Максиму, что болтал без умолку, рассказывая о своей жизни и занятиях в эти дни. Не дав передохнуть, он протащил Максима по всему дому, да велел располагаться в горнице, что была поблизости от его собственной опочивальни. Максим поразился богатству и роскоши имения Басмановых, хоть их дом и был в деревне, но видно было, что Алексей Данилович никогда не скупился на обустройство своего родового гнезда. Приятно было Максиму представлять, что именно в этих стенах родился и вырос его Федя. За это время в трапезной был накрыт пышный стол, и Федька, как хлебосольный хозяин, потчевал дорогого гостя лучшим, что было в доме. Хоть Максим вина и сторонился, тут отказать Федьке он не смог, и вдвоем они распили сулею сладкой мальвазии. Смелости Максиму это не прибавило, и он с ужасом думал о том, что уже нынче придется остаться ему наедине с Федором, да еще и нагим. — Макар тебя в горницу проводит, отдохни с дороги, дружочек, — ласково обратился к нему Федька, макая финик в мед. Трапеза подходила к концу, и на столе стояли лишь заедки, — а я пойду пока насчет бани распоряжусь! *** Большая мыльня в доме Басмановых была отдельным строением, хотя в тереме имелись и еще, поменьше, для повседневных нужд. К тому времени, когда баня была протоплена, на двор уже спускались сумерки. В предбаннике опять был накрыт стол, с горячими узварами на травах и меду, да сластями — тут-то и уселись Максим с Федором, чтобы поговорить наедине. — Так об чем ты хотел мне поведать? — спросил Басманов, — тут уж никто не услышит. Федька вдруг сделался на миг задорным, каким бывал прежде, и молвил хитро: — И, кстати, Максим Григорьич, не ожидал я от тебя такой скупости в посланиях! Неужто ль есть дела важнее, чем написать другу дорогому? — Прости, Федор Алексеич, — смущенно улыбнулся Максим, — ты прав, мне нет никакого оправдания, могу лишь уповать на прощение твое! — они рассмеялись. — А поведать вот желал что: я приглядывал за Ильей, — Федино лицо вмиг переменилось, стало серьезным и непроницаемым, — и видал, как тот ночью тайно выходил из дворца, хотел проследить, да помешали мне в тот раз. Опосля этого я и записку ту тебе направил, да следить стал уж всерьез — честному человеку на что лицо свое плащом укрывать, когда место службы законное покидает? В общем, долго мне ждать пришлось, он все подле царя вертелся, — Максим глянул на Федю, но тот лицом не переменился, только брови приподнял, мол, продолжай, не томи, — но как батюшка мой говаривает: «терпеливый кот сразу двух мышей словит», так и вышло. Проследил я за ним незаметно до самого подворья боярина Карачевского… — Погоди! Так он же в опале уж второй год, — перебил Максима Федька, нахмурясь еще пуще. — Почто он к опальному боярину ходил среди ночи? — Интереснее то, с кем он там встречался, — тише добавил Максим, склоняясь к Феде, будто их могли подслушать, — с послом литовским! Федька глядел ошарашенно, он, конечно, всякого мог ожидать, но чтоб прям под носом у бдительного государя свершалась измена — что это именно она, у Федора не были ни капли сомнений — верилось с трудом. Он судорожно стал припоминать, что Иван Васильевич рассказывал ему про этих Карачевских, и воспоминания его не порадовали вовсе. — Карачевские Сигизмунду родней приходятся по Иулиании Тверской, седьмая вода на киселе, конечно, но все же… — Федька глядел очень внимательно. — Ты думаешь о том же, о чем и я? — нахмурился Максим. — Ты отцу рассказал? — вместо ответа спросил Федька. — Нет, — покачал головой Скуратов, — ни одной живой душе. — Максимка! — воскликнул Федька, подскакивая с лавки. — Почему? — спросил удивленно и как-то разочарованно. — Ты ж сам не любишь, чтоб он вмешивался, — изумился Максим, Федькина реакция его удивила до крайности. — Когда я там! — воскликнул Федя, всплеснув руками. — А теперь-то я тут! Ладно, ладно… — он снова опустился на лавку, теперь уж неприлично близко от Максима, коснувшись его колена своим. — Вот как мы поступим: завтра же поедем в Москву! Да, именно… — Федя будто говорил сам с собою. — Но, Федя… тебе нельзя в Москву, ты же читал послание государево, — вкрадчиво, как с неразумным ребенком заговорил Максим. — Тем более теперича, когда Иван Васильевич в таком настроении, это безумие. — Знаешь, как в детстве я на слово «нельзя» отвечал? Вот нянька моя Никитишна, царство небесное, все припоминала давеча мне, — лукаво улыбнулся Федька. — «Скажешь тебе нельзя, соколик, а ты кричишь: нет, няня! Льзя! Льзя!» Так что, Максимушка, в столицу мне надобно! Но вдруг он сделался серьезным. — Ну а коли уж казнит меня великий государь, так на то его воля, — он беспечно пожал плечами и тихо добавил, — все лучше, чем… — Федя! Грех так говорить! Басманов закатил глаза и насмешливо взглянул на друга: — Грех… не согрешишь — не покаешься! Ладно, пойдем в парную уж. Попаримся на дорожку как следовает!