Изумрудное ожерелье

В парилке Максим сначала категорически отказался раздеваться полностью, оставив льняное полотенце на бедрах, чем невероятно позабавил Федора, ибо мылись в те времена и всеми семьями вместе, не смущаясь и не разделяясь на мужиков и баб. — Зря я тебя женил! Монастырь по тебе плачет, — посмеивался Федька, — небось и при жене в рубахе ходишь! Максим улыбался, да старательно отводил взгляд от нагого тела Федора, боясь невольно выдать себя. Изо всех сил он старался думать о скучных делах, отгоняя бесовские блудные помыслы. Тут Федька, не стесняясь, нежно провел пальцами по голому плечу Максима, отчего по всему его телу пробежал жар, будто огонек по фитилю. Кожа у Скуратова была розовая, нежная, тонкая как пергамент, с россыпью бледных веснушек: — Вот никогда бы не подумал, что у тебя кожа такая белая да нежная! — хохотнул Басманов, вновь заставляя Максима краснеть, благо жар и пар были такие, что красноту легко можно было списать на это. Казалось, хуже быть уже не может, но тут Федька, пытавшийся неуклюже намылить себе спину, жалобно взглянул на Максима: — Ах, как несподручно без Демки-то! — проворчал он, — Максимушка, по-дружески сегодня подсоби мне, уж не привык я без холопа в баню ходить, — ничуть не смущаясь, обратился он к Максиму, улыбаясь при том до ямочек на щеках совершенно обезоруживающе. Максима умиляла такая Федькина изнеженность и почти младенческая беспомощность в повседневных бытовых делах, что для остальных опричников служило лишь поводом для зубоскальства. Поняв, что отсидеться в уголке не получится, он покорно взял в руки морскую губку. Необычайная диковинка из заморских стран! Вместе с белым ароматным кастильским мылом, кусок которого стоил как годовое жалованье царского стрельца, она давала столь обильную пену, что Федя казался в ней совершенным эллинским божеством, выходящим из морских глубин. Максим принялся несмело водить губкой по нежной спине, скользя по коже, белой и плотной, словно шелковый молочный атлас. Намылив спину до самого низа, он перешел на плечи, потом на грудь. Забыв о смущении и увлекшись, уже распаленный, он осторожно продолжал путешествие по неизведанному телу своего тайного возлюбленного. Федька же расслабился полностью и сидел на полоке, прикрыв глаза, поглядывая на Максима из-под длинных ресниц и не останавливая, будто проверяя, как далеко тот зайдет. Максим повел руку выше, при этом Басманов так вытянул шейку, подставляясь под губку, будто котенок, которого чешут за ухом. Казалось, что он сейчас и заурчит от удовольствия. Немного осмелев, он спустился ниже, проведя по розовым чувствительным соскам и намыливая живот. Дойдя до самой опасной области, Максим растерялся, и обошел ее, переходя к бедрам — а Федя даже ухом не повел, расслабленно откинувшись назад, будто и вовсе забыл, что моет его нынче не холоп, а друг любезный. Поддавшись порыву, Максим опустился на колени к Федькиным ногам, уверенный что сейчас-то он его остановит и повелит подняться. Федька не остановил. Вместо того он с удовольствием подставил Максиму поочередно обе ноги, все так же с любопытством наблюдая из-под ресниц, как бережно и нежно он намыливает лилейные круглые коленки, сильные икры и аккуратные ступни, массируя их и не обходя вниманием ни один из розовых пальчиков. За все это время они не сказали друг другу ни слова. Вдруг в дверь постучал холоп, принесший бадью с ароматным травяным отваром, и морок будто развеялся — Максим опомнился и отдал Феде губку, улыбнувшись: — Не хуже Демки справился? — Ой, Максимка! Спасибо тебе, ну так хорошо стало! — Басманов довольно улыбнулся. — Ежели желаешь, могу и я тебе подсобить! Сердце Максима пропустило удар, как только он представил, что Федя прикасается к его телу… — Нннет, ннет, — торопливо ответил он, — не надобно! Я уж давно сам привык обходиться! Федька на то только плечами пожал. Максим решил поскорее отвлечь его от этой идеи: — А давай лучше веником меня побей! Умеешь ли? Федька засмеялся: — Не умел, конечно, да пришлось в Слободе выучиться. Государь желал, чтобы сам я… его…— как всегда, вспомнив о государе, Басманов приуныл. Из кадушки, принесенной холопом, Федька выудил специальный дубовый веник, именуемый мужским — Алексей Данилович любил хорошую баню и веники в их доме сушили особые. Федька же по детству орал дурниной, когда батюшка хоть слегка замахивался над ним веником, но, подросши, понял всю прелесть этого дела. Максима Федька не жалел — лупил так, будто саблей татар рубит, смеясь при этом от того, что на бледной коже оставались красные полосы. Потом и Максим повторил то же с Федором, стараясь смотреть больше на сам веник, чем на распаренное тело молодого кравчего. Особливо взгляд его притягивали две мягкие округлости пониже спины и Максим усмехнулся про себя, думая, что многие бы мечтали по ним отходить Басманова, хотя бы и банным веничком. — Да что ты гладишь, право слово, будто девку какую! — возмутился Федька, — Сильнее, сильнее лупи! Любо мне так! Просить Максима дважды не пришлось. Он размахнулся и принялся, не жалея, охаживать Федьку веником, наслаждаясь втайне его довольными стонами, охами и вздохами. Опосля веников они оба расслабленно развалились на лавках. Говорить не хотелось, и Максим был рад, что это сладкое и тяжкое испытание подходит к концу, как Федька огорошил его: — Еще одна просьба к тебе, Максимушка! Подсоби волосы вымыть! — он увидел на лице Максима странное выражение, которое истолковал по-своему и добавил с обидой в голосе, — ежели не желаешь, так холопа позову! Максим тут же вскочил с лавки: — Что ты, Федя! Мне не трудно совсем! Не надо холопа! — это было ложью, конечно ложью. Сильные и нежные руки зарылись в Федькины кудри, которые наощупь оказались еще мягче, чем казались с виду, шелком скользя между пальцами. Максим вдруг поймал себя на странной мысли, что завидует Фединому холопу Демке. Он был бы рад даже обменяться с ним местами, променять свою свободную жизнь царского опричника на то, чтобы просто быть всегда вот так вот подле Феди, одевать и раздевать его, любуясь красой, причесывать шелковистые кудри, прислуживать, касаться прекрасного тела, доставлять ему удовольствие хотя бы так… — Максимушка, — простонал Федька, — какие у тебя руки сильные да ласковые, — ох, завидую я Софье, — пошутил он, — да, да, вот тут… пониже… Максим сам не заметил как спустился ниже и разминал, скользя руками по мылу, Федину крепкую шею и плечи. До того ему нравилось видеть Феденьку таким блаженным и разнеженным, слушать его удоволенные стоны, что время будто замерло и он понимал, что пора остановиться, но… — Оох, теперь ополосни водицей вон той, — кивнул Федька на лохань, — там отвар крапивы, от него оченно волосы блестят. Максима удивляла легкость, с которой Федька помыкал окружающими да раздавал приказы, ни секунды не сомневаясь, что все будет исполнено. Сам он просить помощи всегда стеснялся, переживая, не слишком ли он затруднит человека своей просьбой и по возможности избегал этого. А вот подчиняться Фединой воле даже в мелочах стало для Максима каким-то тайным удовольствием. Он давно и с удивлением приметил это в себе, и в этот раз покорно выполнил требуемое, молвив про себя: «Как прикажешь, свет мой» *** Оставшись один в отведенной ему горнице, Максим, наконец, вздохнул с облегчением. Время с Федей было благословением и пыткой одновременно, выматывая паче булатной сечи. Не желая видеть даже собственного холопа, Максим облачился в длинную ночную рубаху и забрался под одеяло, мечтая провалиться в спасительный сон, как услыхал в коридоре какой-то шум. Сперва тяжелая дверь шарахнула о стену, после раздались Федины крики, клянущие кого-то на чем стоит свет и обещающие пороть того на конюшне розгами, а после застучали шаги — шаркающие и быстрые, спешащие укрыться в подклети. Не успел еще Максим предположить, что могло приключиться, как в дверь его тихо постучали и сквозь дубовые доски донесся Федин голос: — Максимушка… спишь ли? — Не сплю, — слишком поспешно ответил боярин, сам не понимая, кто потянул его за язык. — Не сплю, Федя, — он поспешно соскочил с постели и распахнул дверь, — чего случилось? — пред ним стоял сердитый, всклокоченный Федор, облаченный в одну полупрозрачную голубоватую рубаху в пол — глаза его оттого казались совершенно небесными — и Максим едва сумел сделать вдох. — Сил моих нету боле, — пожаловался Федька, капризно вздыхая и без приглашения проходя в горницу. — Свадьба эта дурацкая меня ужо умаяла! Нашел время жениться! — Федька по-хозяйски уселся на край расстеленной постели, и Максим со вздохом притворил дверь, осознавая, что испытания днесь еще не окончены. — Сущий себялюбец достался мне в услужение! Пирует там и даже не помыслит, что тут помощь его надобна, — не унимался Федя, совершенно не осознавая, что единственный себялюбец в этой ситуации — это он сам. — Скажи, ведь прав я? — Ну… — многозначительно протянул Максим — сам он холопов привык считать не ровней, но людьми, и понимал желание Демьяна хоть вечер единый в день свадебный о Федьке не мыслить. — Отчасти, — уклончиво ответил он, не желая спорить с Федором. — В общем, Максимушка, — Федька его будто и не слышал, спрашивая и не интересуясь ответом, — мне право неловко гостя дорогого тревожить в час столь поздний, — не краснея соврал Федька, — но подсоби кудри расчесать? Эти дурни деревенские мне все волосы повыдергали, — он протянул Максиму черепаховый гребень с редкими зубцами, что все то время держал в руке и поглядел так обезоруживающе доверчиво, сведя брови жалобно, что Скуратов не смог отказать. — Подсоблю, — выдохнул Максим и протянул руку, встречаясь пальцами с Федиными пальчиками.