Изумрудное ожерелье

Передав Максиму гребенку, Федька облокотился на заведенные за спину руки и чуть закинул голову, звонко тряхнув матушкиными серьгами. Премного смущенный, Скуратов хотел было предложить Феде пересесть на лавку, но не решился и, забравшись коленями на перину да устроившись позади Федьки, принялся за дело. Волосы у Федора были все еще влажными и едва уловимо пахли жасмином, вызывая желание склониться и уткнуться в них носом. Выделяя тонкие пряди, Максим бережно расчесывал крутые локоны, начиная с самого низа, постепенно поднимаясь выше и удлиняя движения, обращаясь так, словно то была нить Ариадны, и оборвать ее значило гибель. Всегда нетерпеливый, Федька сидел покойно и млел от каждого касания. — Ты словно для того и был рожден, — похвалил он, — даже Демка не умеет лучшее. — Имей ты трех сестриц, ты тоже преуспел бы в гребнях, — улыбнулся Максим, польщенный Фединым комплиментом. — Нет, — Федька качнул головою, — ты просто ласковый оченно, — и он поглядел через плечо на мигом вспыхнувшего боярина. — И вельми скромный, — хихикнул он, снова отворачиваясь, позволяя тому продолжать. Боясь Фединой близости, Максим все делал на расстоянии вытянутых рук, но, когда дело дошло до прядей над лбом, ему пришлось придвинуться и переместиться чуть вбок, оказываясь в поле зрения цепкого и хитрого взора. Стараясь думать только о волосах, Максим не приметил скорого движения — Федька легко ухватил его за руку и прижался губами к запястью, ощущая бешеный пульс. — Федя! Ты чего? — Максим глядел испуганным взглядом загнанного псами в нору лисенка и дышал также, покрываясь лилово-алыми пятнами смущения. — Сам молви — чего, — Федька улыбнулся лукаво, снова прикладываясь губами, целуя дольше прежнего, глядя неотрывно в серые глаза. — Федя, — Максим понизил очи, не вырывая руки, но дожидаясь, когда Федька отпустит, и заводя ту за спину. — Я… — Да не тушуйся ты так, — Федька обхватил ладонями пылающие щеки, заставляя Максима поднять лицо, но не глаза, — мне ведомо, что ты давно меня желаешь, я читаю это в твоем взгляде не первый месяц, — Максим в ужасе распахнул очи, уставившись на Федю и беззвучно шевеля губами. — Не надобно, не оправдывайся. Нет в том сорома, что люб я тебе, — улыбнулся Федор, огладив совершенно алое лицо напротив. — Максимушка, — шепнул ласково и чуть насмешливо, напевно растягивая гласные, да прижался пухлыми губами к вздрогнувшим устам. Целуя сперва до трогательного нежно, Федька постепенно вторгался в податливый рот, завоевывая все новые рубежи: посасывая, прихватил попеременно губы, отмечая, что нижняя полнее, легко провел языком по разомкнувшимся покорно зубам и двинулся дальше, степенно исследуя горячие глубины — и не смог сдержать улыбки, когда юный боярин Скуратов начал несмело отвечать. Не прекращая поцелуя, Федя медленно пересел Максиму на колени, словно боясь вспугнуть несмелого зверька, по ошибке заплутавшего в широкой горнице. — Гляжу, поднаторел ты в целованиях, все ж не зря я женил тебя, — хихикнул Федька, и Максим вздрогнул и отстранился, поглядев так, словно Басманов его ударил неожиданно — взглядом, полным невыразимого отчаяния преданного человека. — Прости, прости, — ласково залепетал Федя, осыпая лицо Максимки поцелуями, зарываясь пальцами в мягкие медные волосы, — ты прав, не будем говорить об ней, днесь токмо я да ты, лисенок мой рыженькай, — и Федька снова прильнул к Максиму в долгом поцелуе. Покуда они целовались, Федька скользил любопытными ладошками то по порозовевшей от смущения шее, то по напряженным плечам, то по широкой крепкой спине, а то снова возвращался к лицу, проводя по бровям, прослеживая скулы, чертя пальцами по лбу. — Да обними же меня, глупенький, — отстранившись на мгновение, шепнул он Максимке в самые губы, и тут же талии его коснулись в несмелом жесте горячие ладони. Трогать Федьку так казалось богохульным, и Максим дрожащими пальцами гладил того сквозь тонкий шелк, отчетливо ощущая и линию позвоночника, и росчерк лопаток, и две притаившиеся на пояснице от посторонних глаз ямочки. Смелея с каждым движением, он наконец спустился ладонями ниже, оглаживая манкие округлости, что не давали покоя его очам в душной бане. Федька на то довольно застонал и быстро стянул с себя рубашку, подаваясь назад, прижимаясь теснее к сильным ладоням уже обнаженными ягодицами. — Давай-ка и с тебя рубаху снимем, — нетерпеливо молвил Федя, собирая плотную ткань в складки и стягивая одежу с зардевшегося пуще прежнего Максима, — мы ж, право дело, не жиды, — Федька задорно сверкнул очами и повалил нагого Максимку на перину, нависая сверху, покрывая длинными, влажными поцелуями шею и плечи. — Моя бабуля говаривала, что веснушки — поцелуи солнышка! Тебя, гляди, всего зацеловало, — опершись на локоть, Басманов улегся рядом, увлеченно пересчитывая рыжие пятнышки кончиком пальца и забавно шевеля губами. — Не счесть, — заключил он, весело поглядев Максиму в очи. — Федя, — смущенно простонал тот, желая прикрыться и не находя предусмотрительно сброшенную Федькой на пол одежду. — Да что ты, мне нравится! — Федькины брови приподнялись в изумлении — он решительно не понимал, как можно не восхищаться собою. — И кожа у тебя такая нежная, — он проскользил по мускулистой груди кончиками пальцев, огладил вздрогнувший живот, спустился ниже, задерживаясь дольше, — здесь особливо… Федька облизнул яркие от поцелуев губы, пристально глядя Максиму в глаза, и убрал руку, чтоб секунду спустя одним слитным движением перевернуться на спину и потянуть Скуратова за локоть, вынуждая поменяться местами. Не желая осквернять свое божество кощунственными касаниями греховных рук, Максимка принялся покрывать Федькино тело бесчисленными поцелуями — то легкими, как взмах бабочкиного крыла, а то тягучими и обволакивающими, как ночной туман. Начав с лица, не решаясь целовать пухлые приоткрытые губы, он спускался все ниже, одаривая вниманием своим и длинную шею, и тонкую линию шрама, расчертившую лилейную грудь до самого соска, и сами жемчужины сосков, и по-бабьи мягкий живот, и полупрозрачную тонкую кожу на внутренней стороне рук, прослеживая языком голубоватые ленты вен, и каждый пальчик, к удивлению своему обнаруживая всего один перстень, и длинные сильные ноги, особливо выцеловывая круглые косточки щиколоток, отчего Федька мелодично хихикнул, но ступни не отнял. От бедер, волнующе-белых и трепетных, как пенка на молоке, призывно распахнутых нынче лишь для него, Максима бросило в жар и окатило холодом, и он припал к нежной коже губами. Где-то наверху сладко застонал Федька, разводя ноги еще шире — лишенный государева внимания, он давно уж изнемогал без сильного мужчины подле. Не слишком искушенный в делах постельных, Максим пленял старательностью и какой-то всеобъемлющей заботой: поглощенный Федей, он будто и не думал о собственном наслаждении, а потому услыхав, как Федька всхлипнул и позвал его по имени, он поспешил дать возлюбленному своему желаемое — обхватив чувствительное навершие мягкими губами, он качнул головою, погружая Федькин член в бархатную глубину своего рта. Федька вдохнул так резко, что закружилась голова, и более уж совладать с дыханием не смог — грудная клетка вздымалась рвано и шумно, а сам он все чаще всхлипывал и скулил по мере того, как движения рыжей макушки меж его ногами становились все глубже и быстрее. — Максимушка, — сжав мягкие рыжие волосы в кулаке, Федька несильно потянул того за голову, вынуждая отстраниться и вернуться к Фединому лицу, чтоб тот, наспех поцеловав старательный рот да поймав свободной рукою Максимкину ладонь, сладострастно погрузил в горячий рот два крепких пальца, заглатывая до костяшек и сладко посасывая. Закончив с этой нехитрой подготовкой, он подтолкнул руку Скуратова в желаемом направлении, многозначительно молвив, — давай! При всей своей невинности Максим Федьку прекрасно понял, и скоро пальцы его оказались в пленительной тесноте, а Федя снова сладко застонал, опустив длинные ресницы, и толкнулся навстречу. Не прошло и пары минут, как Федька обвил Максима за талию длинными ногами и прошептал, подталкивая полюбовника пятками да кусая губы: — Не можу боле, лисенок мой! Не томи меня! — А разве не надобно…? — начал было Максим. — Не надобно! — перебил его Федька. — Ты предлагаешь мне теперича в опочивальню сходить али холопа позвать? Так давай уж! — Тебе же больно будет, Федя, — нахмурился Максим. — Не будет, не тревожься ты о том, — и, притянув Максимку, он поцеловал того необычайно нежно, словно благодаря за заботу, и вскрикнул тому прямо в рот, когда Максим выполнил его просьбу, входя плавно и неглубоко, но отвыкшему Федьке было довольно и этого. — Федя, — Максим поглядел на него виновато, — почто ты такой упрямый? Больно ведь тебе! — Ну разве чуточку, — сдался Федька, улыбнувшись при том до обезоруживающих ямочек. — Но то не твоя вина, Максимушка, — он погладил юношу по щеке, — мне с тобою любо оченно, — Федя вздохнул и вспорхнул промокшими ресницами, а после потянулся к Максиму губами, тут же получая желаемый поцелуй. Покорный Федькиным пяткам, Максим продолжил свое неспешное погружение, срывая с Федькиных приоткрытых уст тихие стоны. Любиться с Федором было совсем не тоже, что с женою — горячая теснота распаленного тела сводила с ума и лишала воли, и Максим двигался все резче и быстрее, повинуясь своему капризному возлюбленному, стараясь не перешагивать ту грань, за которую Федька его старательно толкал. Совершенно не сдерживаясь, сжимая сильные плечи тонкими пальцами до белых следов, Федька заходился стонами, повторяя и повторяя, как любо ему с Максимом, покуда не вскрикнул прегромко, задрожав всем телом, взмывая в кущи райские, и опрокидывая юного боярина, богобоязненного сына Малюты Скуратова, в пылающую адовым пламенем пропасть земного наслаждения.