Изумрудное ожерелье

Максиму казалось, что это свободное падение никогда не закончится — он летел в непроглядной тьме, покуда не коснулся снова мягкой перины и не распахнул глаза. Горница уж осветилась сероватыми утренними лучами, предвещающими скорый восход небесного круглобокого царя да разгоняющими ночной морок. Сердце у Максима колотилось так часто и громко, что казалось, будто то татарский набат предвещает лихой набег, способный снести все на своем пути. Скуратов поспешно соскочил с постели, словно боясь остаться там долее, и поежился от утренней прохлады, что мурашками прошлась по его спине. Чудовищно краснея, он опустил глаза и увидел на рубахе пятно, отдающее солоноватым запахом, как если бы на ткань пролилась водица морская, и застонал жалобно, обхватывая пылающие щеки ладонями. Взгляд его скользнул по смятой постели и остановился на столике подле, где одиноко лежал черепаховый гребень. События выстроились дрожащей в неуверенности вереницей, и Максим с облегчением осознал, что все это было не более чем сном, ночным наваждением, посланным ему во искушение самим дьяволом. Да, Федя заходил ввечеру и да, он помог ему с волосами, и после они еще долго говорили обо всем на свете, вспоминая детство и отрочество Федора, и тот лежал на его постели, болтая босыми пятками, а после обнял Максима до неприличия долго и прошептал в самое ухо: «Какая радость, что ты у меня появился! Ты мой единственный друг, Максимушка», и ушел почивать. — Единственный друг, — прошептал Скуратов, и новая волна всеобъемлющего стыда захватила его сознание, — хорош же друг! Он снова поглядел на перепачканную рубаху, в сердцах сорвал ее с себя, скомкав, зло кинул в растворенный дорожный сундук и поспешил умыться ледяной после ночи водою, что осталась еще с вечера. «Бедный Федя! Он доверяет мне, считает другом единым, принимает, как брата родного, а я… Как токмо земля меня носит, грешника окаянного! Бедный, бедный Федя! Он не должон узнать, это совсем разобьет ему сердце, — думал Максим, снова вытаскивая рубаху и наспех застирывая позорные следы своего греха. — Да-да, в том токмо моя вина, ему знать никак не можно!» Сложив аккуратно влажную одежу, он спрятал ее на самое дно сундука, а после минутного раздумья отправил туда и позабытый Федькой гребень, не в силах проститься с дорогой теперь его сердцу вещицей. Обрядившись без всякой помощи, Максим тихо выскользнул из горницы, а затем и из спящего терема, чтобы в тишине домовой церкви долго и слезно каяться в содеянном, не понимая будто, что сны человеку земному неподвластны. Стоя коленями на жестком каменном полу, он клал земные поклоны и умолял Господа простить ему грехи его и защитить от жестокосердия его и порочности и Федора, и Софью, вина пред которыми все ширилась, захлестывая девятым валом. Уж солнце давно встало, и холопы засуетились на дворе и в подклетях, и Федька пробудился и собрался с помощью воротившегося Демьяна, а Максим все молился. Здесь-то и нашел его растерянный его отсутствием Федор: — А я тебя ищу-ищу, а тебя и нет нигде! Опосля подумал, где ж быть Максиму? И вишь, сразу нашел, — Федька широко улыбнулся. — Да, прости, Федя, я помолиться желал, — не смея поднять на того глаза, промолвил Максим. — Ну, помолился? Там уж к трапезе готово все, да ехать нам надобно, путь неблизкий, — Федька был весел, предвкушая приключение. — К отцу Степану еще заскочить желаю, благословения его спросить, так что давай, Максимушка, опосля с Господом потолкуешь, ты нынче нужен мне здесь, на бренной земле, — и он нетерпеливо потянул Скуратова за рукав, заставляя подняться да пойти за ним в терем. *** Вскочив на коней, молодцы с сопровождавшими их стремянными, двинулись по направлению к церквушке. С первого же дня семейной жизни пришлось Ульянке прочувствовать, что это значит — быть женой опричника. Вместо того, чтобы гулять свадьбу неделю, или уж хотя бы дня два, как-то было принято, новоиспеченный муж сразу же после брачной ночи, едва зарделась алая заря, отправился уже по служебным делам, утешая свою любимую, что совсем скоро они непременно воссоединятся и тогда уж будут навсегда вместе. А покамест Ульяна осталась на попечении свекрови, Акулины Степановны, матушки Демьяна. Залитое прохладой и щебетаниями птиц весеннее утро окружало молодцев. Федя попервой тоже что-то щебетал на ходу, Максим же ехал, полностью погруженный в свои мысли, все еще терзаясь виной за свои греховные невместные чувства. Видя его задумчивость, притих и Федор. По совести сказать, забот и мыслей роилось в голове Басманова не меньше, чем в Максимкиной, и болтовня помогала ему отвлечься от тяжких дум. Возвращение в Москву и радовало, и пугало. Федор не мог не понимать все возможные последствия, но душа его стремилась к Государю, как птичка после зимы к разоренному гнезду, всеми силами желая помочь ему, спасти его от крамольников, окруживших его в последнее время. Да и надежда на то, что может быть, еще не все потеряно, и государь любит и простит его, все же тихонько трепетала в его душе. Однако ж и гневом душа Федькина полнилась. «Оплели царя изменники сетями дьявольскими, словесами сладкими окрутили, довели до греха, успеть бы самое страшное предотвратить!» — подумал Фёдор, по привычке уже дотронувшись пальцами до холодных камней ожерелья, которое он носил не снимая. Утром, когда Басманов надевал его, оно будто бы подмигнуло ему своим изумрудным глазком, словно не премилая то вещичка была, а таилось в ней что-то несказанное и страшное. Федя вздрогнул и опять потрогал ожерелье. Ему показалось, что оно горит у него на шее, и он испуганно отдёрнул руку: «Тьфу, померещится же, с недосыпу». Вчера полночи он провел с Максимом, легко и свободно болтая обо всем на свете, но главным образом на свою излюбленную тему — о себе. Скуратов был внимательным и благодарным слушателем. Не было ещё в жизни Федьки друга, рядом с которым он бы чувствовал себя так, будто не нужно притворяться, ведь тебя любят и принимают, каков ты есть. Конечно, в семье его все обожали, но на то они и родные — так размышлял Федька. К тому же Максим знал много его тёмных тайн, но все же оправдывал его всегда. Вот Государь, тот тоже видел Федьку насквозь, и все же… любил? Любил ли когда-нибудь? Теперь Федя в этом сомневался. Зато Максимка стал светлым рыжим лучиком в той темноте, которая сгустилась вокруг. Федя невесело усмехнулся своим мыслям и пустил верного Вихрюшу галопом. Меж тем, они уже почти доехали до храма. Впереди, в розоватых рассветных лучах, на фоне бледно-голубого утреннего неба с тонкими перышками прозрачных белесых облаков сиял золотой крест. Богослужения сегодня не было, вокруг было пустынно. Молодцы спешились и направились к главному порталу. Максим трижды набожно перекрестился, кладя при том поясные поклоны. Фёдор тоже уже занес руку, чтобы осенить себя крестным знамением, как вдруг будто какая-то нечеловеческая сила его остановила. — Свят, свят, свят, — как в тумане, услышал он бормотание, — рад бы в рай, но грехи не пускают. Оглянувшись, Федька понял, что шептал то юродивый старец, шамкая беззубым ртом, пристроившийся рядом, на паперти. Тело его было грязно и покрыто струпьями так, что Федька отшатнулся в ужасе, но глаза нищего горели небесным огнём. — Не бойся, что снаружи, гниения души бойся! — забормотал опять юродивый. — Много я грешил, теперь наказание ношу, не доводи до последнего, сними, сними ожерелье свое, отдай! В нем беда, в нем гордыня адская, проклятье демонское! Федька опять непроизвольно схватился за шею, и опять ему показалось, что ожерелье горит огнём. — Куда отдать-то, тебе чтоль? — самодовольно усмехнулся Басманов, хотя от слов нищего неприятный холодок пробежал у него по спине. В глазах юродивого отразился такой безумный страх, которого Фёдор не видел даже в застенках Скуратова, у тех, кто подвергаться самым злостным пыткам. — Нет, нет, — замахал нищий руками, — не приведи Господь! Мне и своих грехов не пересчитать! Пошто мне чужое проклятье?! Не тебе его носить, не твое оно, не на тебя сделано… забрал ты эту вещицу и бесов чужих с нею утащил! Федьке стало совсем жутко от этих разговоров. Он посмотрел на Максима — тот, как и Государь, с теплотой относился к блаженным странникам, почитая их людьми Божьими и большой важностью наделял все сказанное ими. А оттого внимал молодой Скуратов юродивому старцу, открыв рот и хлопая своими рыжеватыми ресницами. — Слышал, Федя, что юродивый говорит?! — горячо зашептал ему Скуратов, оттесняя Федьку в сторону и делая страшные глаза, — а ведь и впрямь все твои беды с этого ожерелья начались! Басманов же к нищим относился с брезгливостью, а речи их почитал не более чем бредом. — И что с того? — зашептал он в ответ, кладя руку на ожерелье, будто бы защищая его от посягательств, — ясное дело, царь тогда и прогневался на меня! Мысль о том, что надо будет кому-то отдать драгоценное украшение, Федьке была очень неприятна. Не то что бы он был жаден — совсем напротив, цены деньгам он не знал никогда и расставался с ними легко — но слишком уж личной казалась Феде эта вещица, слишком многого она ему стоила, чтоб вот так легко с ней расстаться. Ему совсем не хотелось отпускать изумрудное ожерелье — а, может быть, ожерелье не хотело отпускать его. Но Максим продолжал убеждать: — А вдруг это правда, Федь?! Сколько врагов у царицы, подумай! Многие ее сжить со свету хотят, готовы даже к колдунам и ведьмам бежать, лишь бы насолить ей, да своих дочек пропихнуть к государю в невесты! В колдовство сам Федька оченно верил, как и государь, как и Максим, как и все люди того времени, тем паче, что и самому ему приходилось сталкиваться с чудесными и непонятными вещами. А оттого слова Максима все же заронили зерно сомнения в его душу. Но все же руку от ожерелья он не убрал. — А вдруг государь от этого к тебе так переменился? — сам того не подозревая, Максим забил последний гвоздь в гроб федькиных сомнений. Если была хоть малейшая надежда на то, что это поможет вернуть любовь и расположение Ивана, Басманов бы содрал с себя не только ожерелье, но и рубаху, да что там рубаху — кожу бы снял, лишь бы все стало как было. Нищий тем временем продолжал бормотать себе под нос молитвы и вдруг заговорил с неожиданной ясностью, обращаясь снова к Федьке: — Креста боятся бесы, креста! Молитвы и поста! Не человеку грешному — Господу принеси в дар камешки сии! Фёдор вздохнул, постоял с минуту и решительным шагом направился в церковь, будто боясь передумать. Максим последовал за ним, все же замешкавшись и одарив нищего монеткой. Отец Степан, стоявший у аналоя, обернулся на звук шагов и с широкой улыбкой направился навстречу опричникам, подавая руку и осеняя крестным знамением. Однако, радость его погасла, когда он увидел, насколько взволнованным выглядел Басманов. — Батюшка, — начал быстро Фёдор, как будто смущаясь. — Ты молчи теперь, слово тебе сказать имею. Много грехов взял я на душу на службе Государевой. Господь тому свидетель. Прав ты, что мне такое говорил. Не побоялся правду в глаза сказать царском опричнику. Храм сей мой батюшка возвел, а покамест ты настоятель тут, то вот, вклад желаю сделать… Фёдор растегнул верхнюю пуговицу и потянулся к застежке злополучного ожерелья. Вдруг будто бы ужасным прорывом ветра задуло все свечи в храме, да послышался страшный гул. Отец Степан перекрестился, удивленно оглянувшись вокруг, то же сделал и Максим, бледный как полотно, и тихонько зашептал 90 псалом, не сводя глаз с иконостаса. Федя смог-таки справиться дрожащими руками с застёжкой, которая все не поддавалась, и решительно положил украшение в раскрытую ладонь отца Степана. — На вот, дар мой, на помощь бедным употреби или на укрепление храма. Теперича пора нам в дорогу дальнюю, на Москву отправляемся, дела там важные, враги Государя окружили. Благослови, батюшка, да не поминай лихом. Взявши ожерелье, священник внимательно посмотрел в глаза Басманова, так, что гордый опричник неожиданно даже для самого себя смутился и отвёл взор. Благословя, священник добавил: — Спаси Господи за дар ценный, Федор Лексеич, как раз крышу храму надобно чинить, летом тем и займемся! Да забор вот покосился, тоже править надобно. Молюсь о семье вашей непрестанно да о царе-надеже молитвы ежечасно возносим. И ты уж не забывай край родной, боярин, да церквушку нашу, наезжай почаще. Ну, с Богом, Феденька, — последние слова он произнес тихо, крепко сжимая Басманова в объятьях. Он проводил опричников до самой паперти, по-мальчишески помахал им рукой на прощание. Отъезжая все дальше и дальше, Федька время от времени оглядывался — и долго еще черная фигурка отца Степана виднелась на фоне белокаменного Храма, всё уменьшаясь, покуда вовсе не пропала из виду. Родной дом оставался позади, впереди была Москва.