Изумрудное ожерелье

До Москвы, однако, путь был не близок, а потому, как бы ни гнали путники коней, а все дней несколько ушло на то, чтобы добраться. Дорогой все больше молчали: галоп лихой не располагал к беседам, да и мысли тревожные терзали — каждого свои. Максим думал об том, чем может обернуться безрассудное сие приключение — в отличии от Федора, иллюзий о нраве государевом он не имел, видя самые дурные его черты служа при дворе — да как жить ему, ежели по его вине с Федей что случится — что то по его, Максима, вине будет, он и не сомневался, ведь он же Федьке про Илью рассказал, чем и вынудил село покинуть. Делиться тревогами своими с другом он не решался — переубедить упрямого Басманова ему все равно не удалось бы, а потому тревожить зря и без того взбаламученный Федин разум причин он не находил. С детства умея найти виноватого в каждом, но токмо не в себе, Федька быстро уверовал в слова юродивого и без конца прокручивал в головушке пригожей речь его, все более и более убеждая себя, что причина гнева Иванова была именно в проклятии, а вовсе не в том, что он ослушался царя русского, да поступком своим горделивым выставил того слабовольным потаковником и пред царицей, и пред боярами, и пред послами заморскими. Иной раз Феде казалось, что стоит ему явиться пред государевы очи, как все вернется на круги своя, и он воображал картины сладкого примирения. И все ж Басманов не был дураком и понимал, что ослушаться приказа вдругорядь никак нельзя, а потому показаться во дворце ему теперича невозможно. Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о возлюбленном государе, Федька заставлял себя по крупицам вспоминать все, что знал он про боярина Карачевского и его семейство, браня себя за то, что бывал так невнимателен, когда Иван Васильевич делился с ним мыслями своими — Федька мало интересовался опальными, окромя тех случаев, когда надобно было отправиться на подворье да перерезать предателям глотки. Демка все больше мыслил о молодой женушке, оставленной им сразу после первой брачной ночи, все еще растекающейся сладкими воспоминаниями по его телу и разуму, да тревожился о том, что может более никогда ее не увидеть — тоже неглупый, холоп прекрасно понимал, какую опасную затею замыслил его хозяин. Никитка, стремянной Скуратова, также был насторожен и молчалив — из любви к Максиму Григорьичу он делал все, что тот велел, но в душе своей не одобрял происходящего, уверенный в том, что Басманова ежели что царь пощадит, а вот боярина его — едва ли. К Москве подъехали в глубоких сумерках. Ночь выдалась такая темная, будто сам черт положил тонкий месяц в карман свой, помогая путникам въехать в город незамеченными. Нарочно проследовав через земскую часть древнего града, где четырем кромешникам едва ли бы осмелились задать вопросы, путники беспрепятственно миновали высокие стены. Расположиться решено было на подворье Скуратова — опосля женитьбы своей на родственнице самого государя, хоть и весьма дальней, Максим пожалован был не токмо имением в Слободе, но и в первопрестольной. Впрочем, в Москве бывал Скуратов младший нечасто, а потому слуг много там не держал да хозяйства особого не имел — так, жил в тереме высоком, доставшемся ему от казненного боярина, как гость, что смущается причинить хлопоты радушному хозяину, и нынче то всем им было на руку. Ночью двор его был тих и практически безлюден — токмо псы да стражники оберегали покой от лихих людей. Софья Юрьевна, как и положено то было приличной женщине, давно уж почивала, не ожидая мужа днесь, а с нею почивал и терем расписной — ни одного оконца не светилось в этот час, а потому провести Федьку незамеченным не составило большого труда. Поселили гостя дорогого в маленьком ладном домике в глубине сада, что бывший владелец отстроил для молодой своей жены, чтоб та могла отдыхать там от летнего зноя, а потому был он уютен и богато убран коврами шелковыми, оконцами слюдяными да подушками пуховыми, укрытыми теперича от пыли огромными льняными холстами. — Не обессудь, Федя, — развел руками Максим, смущенный тем, что гостя дорогого приходится селить в пыльном теремочке, — а всяко тут тебе покойнее да безопаснее будет! Не должен покамест никто знать, что воротился ты. — Не за что тебе виниться предо мною, Максимушка, — Федька с улыбкой потрепал друга по плечу, а после умильно сморщил носик и чихнул — холопы споро снимали пыльные холстины, обнажая невместную для садового терема роскошь. — Здоров будь, Федор Алексеич, — улыбнулся Скуратов, а про себя добавил: «Да защитит тебя Вседержитель!» — Благодарствую! — Федька огляделся — в тусклом свете нескольких всего свечей ему казалось, что он попал в бархатное нутро диковинной шкатулки. — Да тут прямо хоромы! Отчего ж ты Софье их не отдал? Явно бабье местечко, — хихикнул Федька. — Софья… Боится она дома этого, Федя, — вздохнул Максим, — говорит, что призраки тута живут, мол жена боярина сюда воротилася опосля казни да прядет тут по ночам, да плачет, — встретившись с изумленным взором лазурных очей, Максим добавил спешно, — да глупости все это, бабьи выдумки! Священник был тут, кропил все святою водою, вот и иконы, — он указал на образа, — не бойся ничего. — Я и не боюсь вовсе, — поспешно ответил Федька, прогоняя холодные мурашки, — оно и лучше, что она сюда не сунется, не надобно ей знать, что я здеся, бабы болтливы, да и для нее не ведать ни о чем всяко безопаснее. — И то верно, — кивнул Максим, — ну, располагайся, ты устал с дороги, Никитка ужин принесет, а я пойду жену проведаю, ей уж верно доложили, что я приехал, — Максим вздохнул, — доброй ночи, Федя. — Доброй ночи, Максимка, — ответил Федька, отправляясь исследовать свое новое жилище. *** Всего три дня минуло, как поселился Федька в «шкатулочке», как сам он прозвал свой новый дом, но казалось Басманову, что прошла вечность — делать здесь было решительно нечего, выйти при свете дня на улицу он не мог, а ночные прогулки по саду с Максимом не сильно облегчали его мучения. Хуже того было токмо Демьяну, которого от раздражения и скуки боярин молодой гонял почем зря, высказывая недовольство по любому поводу. Вестей меж тем никаких новых Скуратов не приносил. Илья крутился подле государя, да дворца не покидал и ничего подозрительного не делал, и это приводило Федьку в сущее отчаяние — не имеющий терпения с самого детства, Федя просто изнывал от вынужденного бездействия. Третий вечер Федькиного заточения незаметно перетек в ночь, они сидели с Максимом за маленьким столиком, уставленным кушаньями, которые нынче не лезли в горло ни одному из них, и молчали — расстроенному Басманову щебетать о всякой ерунде не желалось, Максим и вовсе был от природы скромен и молчалив. — Ну, а вообще чего там происходит? — выдавил, наконец, Федька, чтоб хоть как-то заполнить неловкую паузу, — во дворце то есть. — К казни все готовятся, с ног сбились, — с едва скрываемой в голосе мукой молвил Максим, — гневлив государь нынче, боятся все, кабы и их не коснулась участь сия, ежели что не так пойдет. — Какой казни? Кого? Когда? — слишком уж оживленно спросил Федька, отставляя кубок, что до того держал в руках, и наклоняясь к другу. — Послезавтра, на месте лобном, — поморщился Максим, — четыре семьи боярские казнить будут за измену: Сомовых, За… — На лобном?! — перебил Федька, ничуть не жалея бояр. — Стало быть, и государь там будет?! — Будет, — нахмурился Максим, еще не понимая, к чему клонит Федор, но уже волнуясь, — оттого и хлопот столько. — И я пойду! — уверенно заявил Федька, — там народу тьма соберется, меня и не приметят. — Что ты! Нельзя тебе, тебя ж узнают, самого… — что сделают с Федей, Максим молвить не осмелился и токмо поглядел на Федьку жалобно. — Переоденусь я! — действовать Феде нравилось куда больше, чем ждать, и мысль его пустилась галопом. — Бабой переоденусь! В толпе не узнают! — Дурная затея это, Федя! Почто тебе туда? — упорствовал Максим, глядя на Федьку глазами, полными нескрываемого ужаса. — Опасно это оченно! — Я смеюсь в лицо опасности, — ухмыльнулся Федька, отпивая вина из чеканного кубка. — Платье бабье мне достань. — Не стану, — качнул головой Максим, — и не проси даже! — Да как же ты не разумеешь! — закричал в отчаянии Федька, вскакивая и ударяя ладонями по столу, отчего посуды жалобно звякнули, а холопы в соседней горнице замерли. — Я должен его увидеть! Должен! Я помру, ежели не увижу! — Ты помрешь, ежели увидишь! — впервые в жизни спокойный боярин Скуратов посмел повысить при Федоре голос. — Да и пускай! Ты не понимаешь, Максим, потому что не любил никого никогда, — зло бросил Федька, взгляд его пылал, щеки горели румянцем. — Понимаю, — спустя вечность тихо вымолвил Максим, опуская пунцовое лицо, — понимаю… Будут тебе платья. Демьяна хоть возьми, один не смей, — сдался он. *** На другой вечер Максим явился позже обычного, и вид у него при том был премрачный. Федька же, напротив, был необычайно весел и полон предвкушения — весь день он мечтал о том мгновении, когда не в мыслях своих, но наяву увидит снова Ивана Васильевича. О том, какую боль принесет ему эта мимолетная встреча и последующее расставание, он не думал вовсе. — Ну, принес? — нетерпеливо спросил Федька, едва Максим переступил порог «шкатулочки». — Показывай скорее! — Принес, — вздохнул Максим, махнув рукой Никитке, что тащил за боярином своим большой сундук. — На лавку поставь, да ступай Демьяна позови, — велел Скуратов и добавил ласково, — спасибо, Никитушка! Не успел холоп покинуть горницу, как Федька уж откинул крышку, украшенную коваными пластинами, да нырнул в шелка и бархаты, выуживая дивной красы опашень, расшитый золотыми птицами по малиновой парче и изукрашенный тремя рядами крупных золотых пуговиц по вошве — вопиющая, кричащая роскошь, доступная единицам. — А у Софийки есть вкус, — усмехнулся Федор, прикладывая платье к груди и устремляясь к зеркалу. — Идет мне? — спросил он весело, отбрасывая опашень на лавку и снова погружая любопытные ручки в сундук и вытягивая простой льняной лазурный сарафан, явно холопский. — А это для кого? — нахмурился Федька. — Для Демьяна, — улыбнулся Максим, обезоруженный Фединой непосредственностью, — негоже боярыне одной на улицу ходить, служанка должна быть подле. — Какой ты смышленый, Максимушка, — Федька заулыбался до ямочек на щеках, поглядев на друга ласково. — А этот кому? — спросил весело, вытаскивая из сундука второй сарафан, изумрудно-зеленого льна. — Тоже моей холопочкой быть желаешь? Тебе пойдет оттенок этот оченно, — хихикнул Федька, прижимая сарафан к груди вмиг зардевшегося Максима, и, сам ничем не смущенный, принялся разглаживать складочки на мягкой ткани, отчего сердце у Максима едва не остановилось. — Никитке это, — хрипловато пробормотал Скуратов и отступил, поглядев на Федю виновато, — я подле государя буду… таков приказ его… прости, Федя, я бы желал… — Не надобно, не извиняйся, — Федька вмиг погрустнел, припомнив, как и сам всегда стоял за Ивановым плечом, наблюдая безбожное кровопролитие. — Делай, как государь повелел, оно и лучше, чтоб ты был к нему поближее, мало ли чего… Максим хотел было сказать что-то, утешить Федора чем-то, но тут явились холопы, и он не посмел, обратился уж ко всем разом тоном, какого прежде Федя не знавал. Привыкший к мягкому и покладистому Максимке, он мало задумывался о том, что не смотря на юный возраст, Скуратов был уж военачальником и раздавал приказы привычно, и ожидал их исполнения неукоснительно. — В полдень заутра казнь состоится на месте лобном, — начал Максим серьезно, — народу там будет полно всякого разного, а потому глядите в оба. Одежи бабьи широки, легко укроют и кинжал, и саблю, а все ж постарайтесь ими не пользоваться, незачем внимание привлекать излишнее. От царедворцев да опричников подалее держитесь, не дай Бог признают кого из вас. Ты, Никитушка, Федора Алексеича во всем слушайся, как меня, — добавил Скуратов, вздохнув тяжело, — да сохранит вас Господь и вся его свита святая. Заутра утречком загляну, готовы будьте, в колымаге Софьиной доедете, ни к чему по улицам зазря шастать. Максим поглядел на Федьку — тот смотрел взглядом странным, непонятным Скуратову — и, не говоря более ни слова, вышел из терема.