Изумрудное ожерелье

Ночь проползла по небу медлительной черепахой, и Федька вскочил с первыми рассветными лучами, просочившимися в щели затворенных наглухо ставень. Сон так и не снизошел на юного Басманова — Федор крутился на перине лебяжьего пуха, словно лежал на жесткой доске, не находя удобного положения и вздыхая ежеминутно. Сердце его то взмывало в небеса острокрылой ласточкой, готовое разбиться от нежности, то падало в самую преисподнюю и неслось галопом, больно ударяясь о ребра, словно норовя избегнуть мучительного финала. Ежели б спросили Федора почто он затеял эту авантюру, подвергающую опасности не токмо его, но и зависимых от него людей, он бы не нашелся с ответом. Да, он не думал об том вовсе, просто желая увидеть царя, словно в том в самом деле был залог его смерти али жизни дальнейшей. Кроме того Максим, открывшийся прошедшим вечером с новой для Федьки стороны, будоражил его сознание, вызывая какой-то странный трепет. Вскочив на рассвете, Федька разбудил и Демьяна, не допуская и мысли, чтоб дать тому еще мгновение отдыха. Потекли привычные ритуалы утренние — умывания да расчесывания — и по тому, как вздрагивали у Демки руки, больно дергая тугие завитки Фединых волос, несложно было понять, насколько тот был взволнован. Федьку это, впрочем, не смягчило, и он привычно бранился, осыпая холопа обидными ругательствами. Наконец, дошел черед до одеваний, и Федя взбодрился в предвкушении. Стосковавшийся не то, чтобы по бабьим одеждам, но по любому нарядному платью, Федька нетерпеливо крутился пред зеркалом. — Ну, неси же опашень, — торопил слугу Федор, спешно натягивая сперва длинную нижнюю рубаху мягкого батиста, а поверх нее — широкую рубашку розового шелка, расшитую по рукавам мелкими жемчужинками. Покуда Демка застегивал на боярине бабьи эти одежи, Федя нетерпеливо вздыхал и беспрестанно поглядывал на подготовленный ужо холопом наряд его — поразивший вчера Федьку малиновый опашень переливался и сиял в свете не затушенных еще свечей. — Ах, как пойдет мне, — пропел Феденька, подставляя белы рученьки и покорно направляя их в рукава. Цвет этот и правда Федьку красил неимоверно — будто даже и тени, что уж привычно поселились под его очами, стали менее приметны. «Царь меня таким увидает и сразу же простит», — думал он, крутясь пред зеркалом, но надеждам его не суждено было исполниться. Едва Демьян попробовал застегнуть дорогое одеяние, ткань как-то жалобно затрещала на Фединой широкой груди — Софья Юрьевна была невысока и на диво стройна, Федька же был ратником широкоплечим, да к тому же в пирогах отказывал себе редко, а потому тщетность затеи этой скоро стала очевидна. — Да не тяни же ты, дурак! — закричал Федька в гневе, ударяя Демьяна по рукам. — Совсем изорвешь! Сарафан неси голубой, — скривился Федя — одеваться в холопьи тряпки не желалось ему вовсе. — Опашень сам наденешь, да смотри не думай, что то что-то меняет! Все равно холоп ты, а я — боярин! Уразумел? — Уразумел, Федор Лексеич, — поклонился низко Демка, — все уразумел. — То-то же! Живей давай, тетеря сонная, — злился Федька, снимая платье да дивную шелковую рубаху, но оставляя при том мягкую нижнюю. — Нашел же жену Максимке тощую на свою голову! Демка вернулся с новым нарядом, и вскоре из зеркала на Федьку поглядела пригожая молодушка, обряженная в рубаху из домотканого да выбеленного зимним солнцем льна, лазурный широкий сарафан, вышитый по лямкам и вошве пестрыми шерстяными нитками да новенькие лапти. На голову Федьке повязали пестрый платок, чтоб скрыть отсутствие косы да прикрыть слишком уж многим знакомое личико — от соприкосновения с грубой шерстяной тканью щеки у Федьки покраснели и чесались, но он покорно сносил эти муки, ведь то было ради встречи с Иваном Васильевичем. Под осуждающим и полным зависти Фединым взором Демка смущенно перерядился в боярыню — ежели хозяину его то было не в новинку, то сам Демьян потехам таким ранее не предавался. Особливо Федю раздосадовало, что опашень на холопе легко сошелся — в глубине души надеялся Федька, что этого не произойдет. В драгоценном платье, высоком кокошнике с жемчужной поднизью и длинными рясами, да с подведенными сурьмой бровями и нарумяненными щеками Демка и в самом деле похож стал на боярыню. — Не самая красивая девка, что я видал, но краше многих, — одобрительно заключил Федор, укутывая голову и шею холопа своего воздушной белой тканью, — и лучше даже, чтоб ты госпожою был, красив я слишком да приметен для боярыни! Того глядишь Вяземский влюбится, он же ж охоч до мужних женок, — хихикнул он. — Никита где? — Тута я, Федор Лексеич, — раздался с порога смущенный голос Максимкиного холопа. Поворотившись, Федька едва не помер со смеху: из Никитки вышла самая несуразная девка из всех, ибо намертво заупрямился он сбривать бороду, а потому укутан был в платок по самые губы. — Ясно отчего государь меня в бабье платье рядил, — хохотал Федька, — не каждому дано девкой быть пригожей! Ступай что ли щеки свеклой натри, да лицо подобрее сделай! Не бывает баб таких злобных, — не унимался Федька, не замечая вовсе, как Скуратовский холоп краснеет все боле и боле. За этим весельем и застал их Максим. Обведя всю троицу взволнованным взглядом, он изумленно приподнял брови, приметив, что Федька одет в сарафан, а не в опашень, да ничего про то не сказал. — Пригоженький ты слишком, Федя, — вздохнул Максим тревожно, — поди сюда! — и он потянул Федьку в маленькую поварню, да остановился у раскрытой печки, зачерпнул золы немного, провел перепачканными пальцами по Фединым щекам. — Ну ты чего! — возмутился Федька, утираясь тут же рукавом и пачкая рубаху, но только сильнее развозя сажу по лицу. — Не надобно! — Надобно, — молвил Максим строго, оглядывая Федьку со всех сторон. — Ох, и дурная затея! Ладно же, не похож вроде на себя вовсе, едем! — Какой же ты тиран, однако, Максимка, — усмехнулся Федька, — в жизни б не подумал! Максим на то только нахмурился, не разумея что отвечать, да вышел в горницу, где шепнул тихо холопам — так, чтоб Федя не услыхал — что те отвечают за Федора Алексеича головами своими, да вывел боярыню и двух девок ее сенных на двор, да посадил в колымагу богатую, да сам вскочил на коня своего белого, и двинулся поезд их к месту скорбному, лобным зовущемуся. *** Летнее солнце теплыми пальцами ласкало пестрые маковки собора Покрова Пресвятой Богородицы, недавно возведенного на Москве и все еще поражающего даже и местных жителей красой своею да диковинностью — не было храма такого нигде более, то и иноземцы, что царю служили, не раз отмечали. Казалось, подле места святого тишь да покой царить должны были б, да за ночь прошедшую, стука молоточного полную, лесом выросли виселицы, что убегали теперича вдаль вереницей обтесанных огромных кольев, да качали веревками, словно грозили перстами, предостерегая люд московский от крамолы да измены государю своему. За частоколом этим траурным подвешены были котлы огромные — под одним пламенем адовым пылал костер, и пар валил столбом из чана, обжигая любопытствующих; второй же полон был воды студеной, а потому поменее привлекал зевак, коих, впрочем, присутствующий здесь же палач прочь не гнал, дозволяя очами перепуганными везде заглядывать. Недалече высилось два помоста деревянных: один, обитый коврами шелковыми, предназначался для государя всея Руси, здесь же и кресло его стояло на возвышении, чтоб самодержцу все видать было, отсюда же и речь держал царь перед народом обыкновенно; другой же состоял из голых гладких досок, и подготовлен был приговоренным, чтоб всякий человек пришедший мог поглядеть на изменников да порадоваться, что не он днесь на месте их оказался. Повсюду толпился народ всякого сословия и чина — велел государь нынче всем на казнь явиться да поглядеть, чтоб впредь неповадно было б супротив выступать. Когда Федька с холопами явился на лобное место, народу собралось уже множество, а потому, чтоб пробиться к помосту государеву, немалые усилия приложить им пришлось. Отталкиваемые ими люди ворчали и бранились, но Феде то было безразлично. Не помогли и уговоры Демкины, молящего хозяина одуматься и поглядеть издалека — Федор желал стоять как можно ближе и остановился токмо у самого ряда стрельцов, высокими своими фигурами огородивших царское место словно живой частокол. Солнце пекло нещадно, люд все прибывал, и Федька нетерпеливо переступал с ноги на ногу, вглядываясь в то место, откуда обычно являлся царский поезд, но того все не было. — Что ж долго так нынче, — посетовал он, поворотившись к Фроловской башне да взглянув на часы –минул полдень, и циферблат стремился укатиться к обедне. — Так царь захворал, бают, — ответил ему какой-то мужик, — кабы не перенеслося! Уж местечко такое второй раз едва ли достанется! От слов его Федьку словно кипятком ошпарили, он поворотился к Демьяну и поглядел на холопа растерянно, но тут народ загомонил — вывели наконец осужденных. Подгоняемые щелчками кнута, они спешно поднимались на уготованное им место, а кто подняться был ужо не в силах, того затаскивали весьма грубо, не проявляя ни сострадания, ни милосердия. Люди эти, многие из которых еще недавно были чтимы и уважаемы, теперь представляли собою зрелище прежалкое: большинство их было так расслаблено и заморено, что они едва могли стоять, а разоренные их одежды свисали грязными, окровавленными лохмотьями. Давно привыкший к казням, Федька сострадания к жертвам не испытывал, но и удовольствия от вида мучительной их смерти не получал никакого. Скорее от скуки скользил он равнодушным взглядом по приговоренным, и вздрогнул, увидав боярина опричного, к государю еще недавно весьма приближенного — тот баюкал переломанную руку, как бабы баюкают младенцев, да молился, устремив взор на золоченый крест собора. Подле него две молодые лохматые и простоволосые девки плакали и жались друг к другу, а дородная баба обнимала их за плечи, явно шепча слова утешения, и Федя признал в них семейство его. Федьке вдруг жутко стало от увиденного, и он отвел взгляд, передернув плечами как от мороза, на краткий миг вообразив себя на их месте. Грянули фанфары громовым раскатом, всколыхнулся народ речной волной, выстроились стрельцы живым коридором, и Федька увидал недалече царский поезд. Сперва шли пешими опричники ровными тройками, за ними на вороном аргамаке, идущим неспешным шагом, восседал государь Иван Васильевич, облаченный в черную бархатную шубу с золотым шитьем, да подбитую черными, переливающимися в солнечных лучах соболями. Голову его венчала высокая шапка такой же материи, и на фоне темных одежд казался он невообразимо бледен. Следом за царем ехали все его приближенные: и батюшка Федин, явно чем-то озабоченный, и Малюта, бдительно оглядывающий толпу, и самодовольный Илья, новый царский любимец, и Афанасий Иваныч, весь одетый в черное, чего обыкновенно с ним не случалось, и Василий Григорьевич со взглядом на диво трезвым, и прочие опричники многие. Максимка ехал подле отца своего, переводя встревоженный взгляд с лица на лицо, и оттого казалось, что нынче не один, а сразу два рыжих пса блюдут безопасность государеву, готовые вцепиться в глотку любому, совершившему неосторожное движение. За черной волной опричной следовала волна красная, стрелецкая, словно омывая кровью путь за государем русским. Народ склонился низко, склонился и Федька, не смея привлечь теперь излишнего внимания, а потому не увидал он, как Иван Васильевич спешился — когда волна людская всколыхнулась вновь, разгибая спины и устремляя взоры на царя, тот уж поднимался по ступеням, опираясь на посох свой, словно тот был не символом власти, но клюкой в руках старика. Шел государь всея Руси непривычно медленно и ступал тяжело, словно каждый шаг давался ему токмо трудом да усилием воли, и у Федьки от картины этой сердце захолонуло от жалости, и он едва устоял на месте — пред ним уж вторым кольцом выросло опричное войско, а потому и при желании ступить к Ивану Васильевичу было б невозможно. Понизив взоры, тянулись за государем своим царедворцы, не смея предложить гневливому правителю руки. Наконец, Иван взошел на помост да подошел к его краю, обводя тяжелым, недобрым взором собравшихся. Лицо его посерело и осунулось, под глазами залегли мрачные тени, а меж бровями резко обозначились глубокие морщины — то было лицо мертвеца, худое и безжизненное, и токмо очи пылали каким-то дьявольским огнем, выдавая в нем живого человека, и от взгляда его хотелось укрыться, сбежать, провалиться сквозь землю. Федька замер в растерянности, он едва узнавал человека, которого любил — и все ж то был он, его государь, его Иван Васильевич, и сердце Федино, глупое, влюбленное сердце, остановилось и пропустило удар, и мир покачнулся, и земля застремилась из-под ног, и Федька провалился в тягучее безвременье, и встрепенулся только когда царь заговорил, и голос его суровый прокатился над головами собравшихся. — Не просто так я собрал вас днесь, люди московские! А дабы каждый узрел, чем измена государю вашему да земле православной обернется! Дело царево — дело всенародное, и кто посмеет встать на пути его, в смоле кипящей извести велю тех. Потом и кровью царь служит делу народному, и кто дерзнет восстать против дела его, на куски велю рассечь да огнем жечь прикажу. Не палач я, а судья грозный: и вам, и боярам. Я же судья и опричнине, — сверкнул царь глазами на опричников ближних, потупили те взоры ниже, вздрогнули невольно. — И если правая твоя рука соблазняет тебя, то отруби ее и отбрось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну, и ежели среди ближайших кто супротив государя своего пойти посмеет да слезами горючими земли отцовские затопить восхочет, то и тому пощады не… — государь замолчал на полуслове, встретившись со взглядом лазурных очей, что не моргая глядели на него в протяжении всей речи его, — не будет, — много тише закончил Иван Васильевич, сведя брови в грозную линию. Лицо его при том совсем побелело, а сам он пошатнулся, и Григорий Лукьяныч поспешил к государю, и царедворцы замельтишили и загомонили, не понимая, что произошло и следуя его примеру, и токмо Максим замер и смотрел в ужасе то на царя, то на остолбеневшего Федора, неотрывно глядящего Ивану в глаза — по щекам Федькиным катились огромные слезы, расчерчивая белыми дорожками испачканные в саже щеки. Поймав Никиткин взгляд, Максим мотнул головой, веля увести Федьку, покуда не кончилась суматоха, отвлекшая Ивана Васильевича — царя усадили на трон да подали кубок, и Илья взволнованно обмахивал самодержца полой опричного кафтана. Подхваченный холопами под руки, растерянный и подавленный увиденным, Федя даже не воспротивился и скоро был выведен с площади, и усажен в колымагу, и увезен на подворье Скуратова — дорогой все трое тревожно молчали, гадая, узнал ли государь Басманова. Сам же Федя, глядя пред собою невидящим взором подернутых пеленою слез очей, думал окромя того о том, что медлить более не можно и действовать надобно сейчас же, и изможденное лицо государя вставало пред ним снова и снова, пугая Федьку даже более, чем перспектива собственной казни.