Изумрудное ожерелье

Утро выдалось на диво ясное и светлое, предвещая погожий теплый день, в какой хорошо лежать в молодой еще, июньской траве, любуясь облаками да слушая птичьи трели. Прохлаждаться государю русскому, однако ж, было некогда, да и не с кем, и он с раздражением глядел на светило, что слепило уставшие от бессонной ночи глаза своими лучами. Покуда ехал он на место лобное, к казни теперь приготовленное, мрачные мысли терзали разум его и душу. «Никому веры нет, и ближайшие норовят за монету продать, как Иуда, — думал царь, — опутали паутинами лживыми все царство мое! Вон и Алешка скрывает что-то, как есть скрывает, — глянул он через плечо на Басманова, что за государем своим следовал да очи отвел, со взором грозным встретившись, — боится меня! Отчего оставил ты наместника своего, Господи? Отчего не отвечаешь на зов мой? Али прогневал я тебя чем? В монастырь бы уйти, постриг принять, грехи свои денно да нощно отмаливать, да кто ж отпустит? Иван молод еще да неразумен, а впрочем я в его годы уж правил…» Грохот фанфарный оборвал мысли государевы, и он поморщился — звуки громкие словно иглы острые в череп впивались, и он взмахом руки велел музыкантам умолкнуть. Народ московский стелился в две стороны пестрым ковром, склоняясь низко при его приближении, но даже и он сегодня вызывал в государе лишь досаду. При виде приговоренных в душе царя снова гнев взвился языками бесовского пламени, опаляя разум и так нынче неспокойный, и он поспешил на помост, чтоб оттуда уж молвить то, об чем давно размышлял. Покуда говорил Иван Васильевич, люд от измены предостерегая, глядел на собравшихся, в лица внимательно всматривался, понять желая, услышан ли он народом своим. Мужики кивали да крестились, речь государя одобряя, боярыня молодая в опашене малиновом смущенно низила очи, украдкой кидая тревожные взгляды, а подле нее девка холопская, с лицом от золы черным, плакала от слов его и глядела на царя прямо и открыто огромными лазурными очами, в которых отражалось и небо, и само Царствие Божие. От глаз этих, совершенно ангельских, Фединых глаз, у Ивана потемнело все перед очами, и мир заволокло пеленой, и сердце забилось чаще, будто птица пойманная на волю возжелала. «С ума я схожу, — перекрестился государь, — уж мерещится мне… не может, чтобы он!» Он поглядел снова на то место, где девка стояла, да за снующими вкруг него царедворцами было ничего не видать. — Прочь пошли! — зло бросил он, посохом ударяя и снова в толпу вглядываясь, но тщетно — девки простыл и след. «Ужо и при свете дневном нет мне покоя!», — подумал государь, крестясь снова. — Гришка, вели казнь начинать, да проследи, чтоб все сделано было как говаривали. Устал я, — вздохнул Иван Васильевич, очи потирая. — Поеду, — и он тяжело поднялся, опираясь на руки слуг своих, да пошел к лестнице. Илья бойко поспешил следом, но государь поглядел строго, взором мрачным юношу смерив. — А ты, Илюша, оставайся, полюбуйся, соколик, тебе полезно будет! — усмехнулся царь недобро, и у опричника юного от слов его мурашки рассыпались по спине колючими иглами. — Дозволь проводить тебя, царь-батюшка, — услышал Иван голос тихий младшего Скуратова, — вижу, что нездоров ты нынче. — Один побыть желаю, — молвил царь устало да поглядел настороженно, — к отцу ступай, Максим. Скуратов с поклоном отошел, а государь задумался: «Нездоров… и впрямь будто хворь какая! Когда же жизнь моя успела так перемениться?» В дни последние государь всемогущий частенько задавался вопросом этим, да все не находил ответа — прошлое застилал таинственный морок, да все ж казалось Ивану, что все началось с трапезы той злополучной. *** За три месяца до Яркое мартовское солнце баловало лучами своими дворец московский государя великого, вселяя в сердца его обитателей тихую радость. Ужин званый нынче был для ближайших — славили победы ратные на Ливонском направлении, а потому и приглашены были все, кто к делам сим отношение имел. Был тут и вернувшийся недавно Андрей Михалыч Бусыргин, что за годы жизни в ордене изучил нравы ихнии, и теперича считал себя вправе царю советы давать, и сын его юный совсем — Илья Андреич, только что в опричнину вписанный. Звенели кубки золоченые, реками нескончаемыми текли вина заморские, блюда сменяли друг друга калейдоскопом пестрым — ничто не предвещало дурного. Сколько ни силился Иван Васильевич припомнить, что случилось на трапезе той, все было тщетно, да токмо с дня того переменилось что-то в душе самодержца — сон ушел, сменившись кошмарами тяжкими, да будто вся радость из жизни вытекла, как вода из треснувшей чашки — и повода этому Иван не находил. Все, вроде, было как обыкновенно, да токмо чувство, что он потерял что-то и никак не может сыскать, не покидало ни на минуту, повергая царя в сущее отчаяние и доводя до приступов гнева, равных по силе которым давно не случалось с ним. Раздосадованный происходящим, не понимающий причин внезапной перемены, он находил краткое утешение в государственных заботах, погружаясь в дела народные да военные с головою, часами и днями просиживая за бумагами и картами, да совещаясь с воеводами своими. Была и еще отрада новая в жизни его — медноволосый юноша, глядящий с нескрываемым восхищением, так и крутился щенком у царя под ногами, будто нарочно оказываясь там, где оказывался Иван. Не желая оставаться наедине с терзающей его пустотой, государь скоро начал звать Илью в свои покои — с мальчиком было легко и весело, он был начитан, и разговор поддержать мог разный, а кроме того оказался весьма искусен в игре шахматной, коей и забавлялись они с государем иной раз до самого рассвета. «Молодец, Илюша, хвалю, — говорил с улыбкой царь, фигуры сызнова расставляя, — не всякий осмеливается над самодержцем победу одержать! Рассеян я стал, ну, да ладно! Вдругорядь давай-ка!», и начиналась игра новая. Куда и как пропал младший Басманов, государь помнил плохо, но так как недоволен он был в последнее время Федькиной нерасторопностью, да и царица на кравчего жаловалась, то Иван Васильевич не слишком огорчился, пожаловав чином сим Илью Андреича. Уж как тот счастлив был, как руки царю целовал! Да отчего-то вместо радости от того государя снова тоской окатило, и чувство потери, с которым он почти уж свыкся, заиграло с новой силой, нарастая с каждым днем, а потому гневливее да жестокосерднее обычного стал царь православный. Тихо и мрачно было во дворце, как после смерти Анастасииной — даже ближайшие стали царя опасаться да избегать, не желая лишний раз тому ни слово молвить, ни челобитную поднести. Потекли казни чередой кровавой — повсюду царю измена виделась, да многие и рады были настроением его воспользоваться, чтоб неугодных со свету сжить. Случилось тогда же и еще одно событие. Как Федор Басманов покинул Москву, поползли слухи по дворцу, что то мол оттого, что не люб он Ивану Васильевичу, а люб ему молодец новый. Занятый делами с утра и до утра, царь сплетен сих не слыхал, а то бы удивился пресильно, ибо видел в Илье он исключительно комнатную зверушку, с коей забавно коротать вечера. Сказать по правде, вся страсть покинула государя московского — не желал он ни царицу видеть, ни девок, ни юнцов в постели своей, предпочитая блуду молитву и чтение, чего ранее с ним не случалось. Как-то вечером сидел Иван Васильевич с книгою в горнице своей, у ног его на скамеечке низкой примостился Илья — частенько он к государю приходил, чтоб почитать, уж больно хороша библиотека царская была — да вдруг почувствовал царь взгляд на себе пристальный, поглядел на мальчика, спросил нахмурившись: — Чего ты? Неясное что увидал? Давай растолкую. — Гляжу на тебя, царь-батюшка, да сердце мое кровью обливается, — краснея и откладывая книжицу, молвил Илья, — одиноко тебе, государь, дозволь тебя утешить… — О чем это ты, Илюша? — Иван нахмурился еще паче, тоже книгу отложил. — Не разумею тебя. Ничего Илья не ответил, но поднялся грациозно, на колени Ивановы опустился несмело да прижался к устам его мягкими губами, целуя робко и неумело, знакомо нежно, да вот не так… И снова тоска сердце государево сжала до боли, до остановки дыхания, и он отстранился, на Илью поглядев строго. — Ты блуд-то содомский прекрати, — молвил мрачно, с коленей того подталкивая, — грех великий! Завтра же к отцу святому ступай, покайся да епитимью испроси, то приказ царя твоего, не смей ослушаться! — Да, царь-батюшка! Прости, государь, прости, — зашептал растерянный юноша, краснея практически до слез, — прости, не вели казнить… — Казнить не велю, да о глупостях мыслить не смей! Ступай теперича, один остаться желаю, — махнул Иван рукою, явно давая понять, что разговор их завершен. С дня того Илья более вольностей себе не дозволял, а государь и вовсе делал вид, что ничего меж ними не случилось, и все потекло своим чередом. Но ежели дни свои сумел Иван занять заботами да потехами, то ночи обратились временем адовым, как бывало с ним лишь в детстве. Мало того, что уснуть не мог государь великий, и не помогали ему ни зелья сонные, ни песни тягучие, ни счеты долгие, так ежели и засыпал под самое утро, то виделись сны зловещие, душу терзающие. Снилось Ивану Васильевичу, что идет он сквозь тьму густую, и не видать ни зги, даже коли ладонь к лицу поднести — и ту не увидеть, да слышит шорохи да шепоты, а понять их не может. Ступает через морок тягучий, словно сквозь кисель продирается ледяной, и ни то руки, ни то лапы какие-то хватают его за одежды, тянут куда-то, остановить норовят, но продолжает он путь свой, все ищет кого-то, а кого — сам не ведает. Просыпался государь в ужасе, но и наяву не находил облегчения. Был и другой сон, не столь страшный, да все ж пугающий. Грезилось Ивану, что он птицею летит по небу лазурному, а подле него парит пташка диковинная, гамаюном зовущаяся, и нету у птахи той ни крыл, ни лап, да есть зато хвост пестрый и длинный, и гордится им птица сказочная. И летят они, лучами согретые, над полями ржаными, над морями буйными, над реками молочными с берегами кисельными, да видят вдалеке город вымышленный, золотом вымощенный, и знает отчего-то Иван, что туда путь они держат, что нету там ни горя, ни зла, и правит милосердие в граде том. И подлетают ближе, и любуются лесом, как малахитовый браслет город окружившим, и кружатся над шпилями драгоценными, и устремляется гамаюн-птица к земле, и, разбиваясь о твердь ее изумрудными брызгами, обращается молодцем пригожим, и тянет тот руки к Ивану, да не видать лица его в лучах ярких. Вдруг дрожь по земле проходит, осыпается город золотыми монетами, вспыхивает лес браслетом огненным, рубиновым, и не видать в дыму его молодца — напрасно кружит птица царственная, не сыскать уж друга сердечного. Ни жив, ни мертв просыпался Иван Васильевич, спешил к образам, молился Господу и всем ангелам его, да токмо тщетно. Снова и снова сны чудовищные правителя посещали, а потому не ложился спать он вовсе, а ежели засыпал, то сидел у постели его холоп верный Митрошка, единственный в целом свете человек, кому еще доверял государь. *** Шли дни, складываясь в седмицы, и казалось Ивану, что не будет конца затянувшемуся этому безумию. В утро Фединого отъезда в Москву — то самое, когда повстречался он с юродивым да распрощался с ожерельем — сидел государь на соборе раннем с воеводами своими и слушал их будто с трудом, будто для того приходилось напрягать ему все немногие оставшиеся после бессонной ночи силы. Григорий Лукьяныч с жаром вещал что-то про неудачу у стен балтийского города, обвиняя в том лень и чрезмерную жадность полководцев, призывая государя к кровавой расправе, но даже и это не могло вывести Ивана Васильевича из тревожного послесонного марева. «Кто ж снится мне постоянно? Кого ищу я?» — думал он, затуманенным взором скользя по собравшимся, и оттого со стороны казалось, что царь вовсе не в себе. Вдруг боль резкая и острая, как острие клинка, пронзила государево сердце, и он задохнулся от внезапности этого ощущения, и схватился за грудь, будто желая раскрыть не кафтан, но сами ребра. Бояре повскакивали в ужасе: побежали за лекарем да за водою, устремились кто к окнам запертым, кто к царю своему, голося наперебой, как всполошенные бабы. Спустя минуту хаоса этого неожиданного, вздохнул государь свободно и взгляд его прояснился, словно чары колдовские схлынули и мир обрел четкие очертания. Сошлись брови в линию жесткую, оглядел Иван Васильевич всех собравшихся взглядом цепким, без слов веля на лавки снова сесть. — Федор где? — спросил царь неожиданно, снова очами требовательными обводя изумленных его вопросом царедворцев — давно государь великий о Басманове юном не упоминал. — Отчего не на соборе днесь?