Изумрудное ожерелье

Бояре смотрели на царя так, словно тот говорил с ними на языке иноземном, переглядывались растерянно да молчали, не зная, что отвечать. — Чего зенки-то вылупили? Али вопрос сложный задаю? — мгновенно осерчал Иван Васильевич. — Алешка, ты чего молчишь? Где сын твой? — Так, государь-надежа, — в полнейшем изумлении пробормотал воевода, — сын мой там, где ты быть велел ему, не смеет приказа твоего ослушаться! — Об чем это ты? Какого приказа? — прикрикнул царь, поднимаясь и нависая высокой фигурой своей над Басмановым. — Ты мямлить прекрати, не девка на смотринах! Последний раз тебя спрашиваю, где Федька? — В Елизарово, царь-батюшка, — вымолвил Алексей Данилыч. — В Елизарово? — повторил государь удивленно, снова в кресло опускаясь. — Давно ли? — Да уж почти три месяца, государь, — воевода поглядел на царя с подозрением, не разумея к чему разговор этот странный. — Три месяца, — пробормотал Иван, — три… Как посмел мальчишка своевольный двор мой покинуть?! — заорал неожиданно, и все вздрогнули да глаза опустили. — Так, надежа-государь, сам же ты его отослал, да велел в московский дворец не возвращаться и в Слободу Александрову не прибывать, покуда решение свое не переменишь, — развел руками Алексей Данилыч, поглядев на царя озабоченно. — Здоров ли ты, царь-батюшка? Дозволь лекаря… — Вон пошли, — взревел царь, по столу кулаками ударяя, — все вон! Прочь! — посох ударом грома вонзился в каменный пол, фигурки военные, по картам расставленные, отлетели в стену со стуком, и ближники царевы, кланяясь да переглядываясь, заспешили прочь. Оставшись один, государь обхватил руками голову и уставился в стену узорную — реальность обрушивалась ураганом, крича о том, что Федора нет подле уж неприлично долгий срок, а он того будто и не приметил. Как могло такое случиться, Иван Васильевич решительно не разумел. Доводилось ему видеть, как люди теряли разум, да не думал он, что и его постигнет участь сия. «Невозможно, — шептал царь в ужасе, — невозможно чтоб я…» Резко поднявшись, он устремился в свои покои. Распахнув с грохотом дверь дубовую и распугав видом своим разъяренным шушукающихся о чем-то спальников, он поспешил исследовать горницы, выискивая следы Фединого пребывания, коих всегда множество было в покоях царевых: то пуговка, оборванная в порыве страсти, пряталась под лавкою, то сережка, юношей позабытая, поблескивала каменьями меж подушек шелковых, то книжица с картинками красочными на столе лежала раскрытой, хоть и бранил Иван за то Федьку, то леденец полуистаявший таился в местах самых неожиданных, то кушак шелковый с кистями жемчужными на зеркале болтался — нынче же ничего не напоминало о том, что бывший кравчий бывал в комнатах этих. Более того, отчего-то не сыскалось ни ларцов Фединых, ни зеркала высокого, какое для него государь когда-то поставить велел. «Как возможно, чтоб я жил здесь и не примечал перемен этих?» — думал государь, в изумлении обводя взглядом опочивальню свою. Пометавшись среди золота и багряницы, что сейчас казались Ивану сенями ада, широким шагом направился он в покои Басманова, в коих тот обычно не жил, да все ж имел их в каждом дворце государевом «для приличию», как сам он не раз потешался. Войдя в пустующие нынче комнаты, царь замер на пороге — в ярких лучах солнечных мелкими звездочками закружилась потревоженная сквозняком пыль, что успела покрыть тонким слоем серого бархата все поверхности. В раскрытых сундуках пестрели Федькины одежки, тяжелый ларец, изукрашенный перламутровыми пластинами, стоял подле помутневшего зеркала, на лавке, касаясь пола длинными рукавами, лежала забытая однорядка лазурного шелка: все выглядело так, будто Федя ежели и уехал, то дней на несколько, но никак не отправился в вотчину свою на срок столь долгий — о Федькином неумении путешествовать налегке ходили насмешливые легенды. «Что ж произошло меж нами, коль он отбыл так поспешно, не собрав даже кафтанов?» — думал Иван, опускаясь на лавку и проводя пальцами по пыльному шелку. Не удержавшись, он поднял одежу и прижал к лицу, вдыхая почти растаявший аромат жасмина, и сердце его рухнуло в пропасть, разбиваясь вдребезги, и очи ожгло непрошенными слезами — сидя в пустой этой горенке государь с предельной ясностью осознал что, а вернее кого он искал все эти дни и недели, не находя покоя. Яркой вспышкой мелькнула в памяти картина солнечного утра — Федька на простынях алых, разнеженный со сна, сияет улыбкой хитрой, каменья изумрудные сверкают на шее лебединой и губы теплые осыпают лицо государево поцелуями благодарными. Вспомнились и стоны Федины, и ресницы прикрытые, и счастье обладания мальчиком драгоценным, и как прижимался он опосля к Ивану, да как государь просил юнца спесивого не надевать ожерелье злосчастное прилюдно. Всплыло из омута памяти и непослушание Федино — в который раз мальчишка несносный запрет государев нарушил. По всему выходило так, будто царь разгневался на полюбовника из-за глупой его и охальной выходки, но ведь и ранее своевольничал Федор, и ранее вел себя непотребно, отчего ж именно теперь государь великий настолько осерчал, что прогнал любимца своего? Но сколько бы Иван Васильевич ни искал причины решения этого, все отыскать не мог. Государь потер виски устало: новый повсеместный спутник его — боль головная — нахлынула с новой силой, и вспомнилось Ивану Васильевичу, как бывало Федька упрямо не желал оставить его одного, когда мучался он мигренями, да залезал на постель его хитрым лисенком, и укладывал голову его себе на колени, да долго гладил кончиками прохладных пальчиков, да перебирал длинные пряди ласково, да приговаривал, что скоро де государеньке его полегче станет, и — удивительно — в самом деле царю оттого легче делалось. — Почто изгнал ангела своего небесного, которого Господь мне в утешение направил? — шептал Иван в отчаянии. — Руками собственными Феденьку оттолкнул! Любит ли по-прежнему али обидел я мальчика дорогого так, что и видеть меня не желает? Сей же час напишу ему, чтоб возвращался… Да, да, немедля! — и государь снова поспешил в свои покои, все еще прижимая к сердцу Федькину однорядку и не имея ни сил, ни желания в сердце своем, чтоб отказать себе в этой слабости. Севши за стол, царь обмакнул перо в золоченую чернильницу в форме львиной головы, и рука его дрогнула от нахлынувшего воспоминания — частенько Федька вертелся вкруг стола его, отвлекая от дел государственных и так, и эдак, да как-то уронил чернильницу ту и молвил по-детски непосредственно, заулыбавшись до ямочек на щеках: «Убежал от тебя, царенька, котик писчий, не желает, чтоб ты указы составлял», да потянул Ивана за руки в опочивальню, улыбаясь лукаво. Снова государь чернил набрал, вывел ровными буквами: «Ради милосердия Бога нашего мы, великий государь, царь и великий князь Иван Вас…», да скомкал лист, в гневе отбросив под ноги. Нет, не так теперь обращаться к Федору следовало! Взяв лист новый, написал только: «Государь твой тебя воротиться просит во дворец Московский без промедления». Поглядел на слова свои, хотел было еще что-то добавить, да лишь вздохнул тяжко, да снял с пальца перстень драгоценный, тот, что носил всегда, тот, что от отца его ему остался, завернул в салфетку бархатную, да с письмом гонцу отдал, веля спешить так, словно от того жизнь государева зависела, а, впрочем, так оно и было. *** Покуда ждал царь ответа, память возвращалась внезапными картинами прошлого, и он дивился жестокосердию своему — дремавший до сей поры разум теперича без всякого милосердия являл образы Федора, каким был он опосля окаянной той трапезы, и сердце государево замирало от жалости, и самодержец великий все боле и боле терзался виной и страхом, что совершил он непоправимое. Он отдал бы теперича все богатства царские, любые земли приморские да пути торговые… Да что там земли! Душу бы свою бессмертную вручил дьяволу самому безропотно, лишь бы воротить все как было, да токмо время неподвластно правителям земным, а лишь небесным, а потому молился государь денно и нощно в храме Успенском, как молился там еще ребенком, уповая на помощь Божию. И прежде осознавал Иван Васильевич, что в Федьке вся радость жизни его, но теперь немилый более мир хотелось разрушить до основания, стереть с лица земли, и царь каялся слезно, и клал поклоны земные пред иконами древними. Терзаясь пуще прежнего, едва дождался Иван Васильевич гонца, что воротился поздним вечером и оттого принят был царем прямо в покоях его. — Ну, ответ подавай поживее! — потребовал царь нетерпеливо у опустившегося на колени юнца, явно смущенного столь интимным приемом. — Прости, государь-батюшка, не застал я воеводу в имении его, — склонив голову, отвечал гонец, протягивая Ивану Васильевичу бархатный сверток и свиток, что так и не был распечатан. — Что значит не застал? — от гнева у царя потемнело пред очами, и голос его окатил молодца ледяной волной. — Отбыл третьего дня Федор Алексеич со слугой своим Демьяном, а куда — никто не ведает, — виновато вымолвил неудачный посланник. — Лжешь, собака! — взревел государь, посохом гонца по спине ударяя, да с такою силою, что тот повалился к ногам его. — Лжешь царю своему! — Не лгу, батюшка, вот тебе крест! Нету боярина! Отбыл! — полные ужаса серые глаза уставились на Ивана. — Лжешь! — прошептал царь, словно обезумев. — Стража! В темницу! В кипятке сварить завтра на площади изменника! — Помилуй, государь! — молил гонец, покуда волокли того из комнат Ивановых. — Помилуй! Не было боярина! Не было-о-о! Но взбешенного правителя вопли его не тронули вовсе — разбуженным посреди долгой зимы медведем метался он по палатам. «Как смеет мальчишка охальный приказа царя своего ослушаться? За волосы велю во дворец притащить, на площади у всех на виду розгами сечь! Хочет али нет, все равно моим будет!» — зло думал Иван, тарелку золотую, фиников полную, в стену запуская. Звон резкий будто охладил пыл Иванов: «Да что же это со мною! Как мысли токмо такие допускать могу?! Моя вина, что не желает Федя воротиться! Обидел я его, вот и серчает! Сам поеду, золотом осыплю, шелками одарю! Простит он меня, как всегда прощал!» — Митрошка! — кликнул холопа государь, желая повелеть уж собираться в дорогу да так и замер на полуслове. Мысль новая огнем ожгла — а что, ежели и в самом деле нет Федора в Елизарово? Что, ежели мальчик его, обидой захваченный, скрылся от государя своего? Али и того хужее — к Сигизмунду бежал, как Андрюшка? И так худо Ивану стало от домыслов этих, что он опустился на постель и молвил тихо, — нет, ничего… ступай, — и холоп встревоженный вышел за дверь, оставляя царя наедине с бушующими в сердце его страстями. Всю ночь провел государь в раздумьях тяжких, решая что делать ему, и соснул токмо к рассвету, и приснился ему сон новый. Сидит государь на стуле костяном в горнице приемной, да нет отчего-то ни бояр, ни писарей. Распахивается дверь бесшумно, и входит в палату старуха дряхлая, тощая, годами согбенная, ртом шамкает беззубым, глазами глядит недобрыми, огнем адовым пылающими. Подходит она к Ивану, и обдает его запахом земли свежевскопанной да крови свежепролитой, и мурашки ледяные по телу всему разбегаются. — Потерял ты сокровище свое, Ивашка, — усмехается рот сморщенный, — маешься теперича, места себе не находишь. Отвернулся Бог от тебя, царя Ирода, за младенцев убиенных да кровь безвинную, да уж я помогу, не побрезгую! — хлопает старуха в ладоши, и появляются из воздуха шесть фигур одинаковых, в сарафаны шелковые кораллового тона поверх рубашек с грибами ядовитыми, нитками алыми вышитыми, обряженные, и венцы высокие венчают головы надменно вздернутые. — Федька, — шепчет Иван в изумлении, с трона вставая, к ближайшей фигуре подступая да на другую взор переводя — все на одно лицо молодцы, все глядят на него с мольбою, губы капризно изгибают, слезы горькие льют. — Который же? — Ишь какой! Ты скажи! Коль узнаешь Федору свою — твоя будет, а коли ошибесся — сгинет навеки в преисподнюю, да гореть в геенне огненной будет за грехи ваши общие до скончания мира! — хохочет старуха. — Внимательно гляди, Ивашка! Один токмо выбор есть у тебя! И ходит царь вдоль фигур, в очи каждой вглядывается, и не разумеет, который из них Федька, и вдруг топот копыт будто слышится, приближая свиту дьявольскую, и моргает фигурка одна, и хочет Иван закричать, что вот он! Вот его Феденька! Но приближается стук, и осыпается палата узорная… Проснулся Иван Васильевич от стука в двери его, вскочил всполошенный, распахнул створку в ярости, поглядел на пришедшего с нескрываемой ненавистью. — Разбудил я тебя, государь-батюшка? Прости пса своего, — молвил Малюта испуганно, царя взглядом тревожным окидывая. — Ехать пора уж! Народ собрался, ждет тебя. — Гриша, — царь поглядел на слугу пристально, — дитятей отдели от изменников. Всех, кому нет семи — в монастыри дальние отправь, не смей крови детской пролить. — Так, государь, ты ж сам всегда говаривал, что… — начал было Малюта, представив грядущее смятение и хлопоты. — Не смей царю поперек молвить! — закричал Иван в гневе. — Не Ирод я, царь православный! Немедля исполни, а коль ослушаешься воли моей, так сам на кол отправишься! Ступай! Да Басманова мне пришли Алешку немедля! — Как прикажешь, государь-батюшка, — склонился Малюта, тряхнув рыжими кудрями, и поспешил в темницы — сказать по правде, ему решение государеву по сердцу было. — Не Ирод я, ведьма проклятая, — прошептал Иван Васильевич, оставшись один, да опустился на колени перед иконами. — Прости, Господи, рабу твоему Феодору прегрешения его! Не по своей воле, по моему приказу действовал! Меня накажи, Господи, один я во всем повинен… Долго государь молился, не допуская ни званого им воеводу, ни воротившегося с докладом Скуратова, ни спальников с платьем царским, оттого и на казнь запоздал, народ московский озадачив, да Федора, о болезни его услыхавшего от соседа, напугав. Страшно Ивану Васильевичу за Федьку стало, как никогда прежде не бывало — предчувствие дурного душу терзало. Собравшись с силами, он позвал все ж Алексея Данилыча да молвил тому с порога: — Ты, Алешка, не гневи меня почем зря, твоей смерти мне Федька уж точно не простит! Отвечай, где мальчик мой? Не бойся ты за сына, не забижу Федюшу, нужен он мне, как же не понимаешь? — Государь, я уж говорил и другого сказать не имею — в Елизарово Федор, ждет прощения твоего, — отмолвил воевода, в лицо царево вглядываясь — правду ли молвит али лжет. — Нет его там! — закричал Иван. — Гонец ночью воротился с посланием моим! — Как… нет? — Басманов нахмурил брови косматые, и вид у него был при том такой изумленный, что гнев царский растаял, обратившись отчаянием. — Нет, — повторил Иван Васильевич тихо. — Вот что, Алеша, опосля казни этой сразу поезжай в село свое, узнай там по-свойски что приключилось и где Федька теперича, холоп хозяину скорее скажет… А для верности Малюта с тобою отправится, — добавил царь с угрозой. — Ну, едем, и так припозднились. И государь русский, в думы мрачные погруженный, со многой опричной свитой своей отправился на место лобное, скорбное, к казни днесь приготовленное.