Изумрудное ожерелье

Оказавшись в «шкатулочке», Федька в свойственной ему манере изъявил желание остаться один, для пущей убедительности запустив одним лаптем в Демьяна, а вторым в Никитку, а после упал на перину и дал волю всем невыплаканным слезам, обняв подушку и свернувшись вкруг нее, как расстроенное дитя — находиться вдали от государя было мучительно, но оказаться так близко без всякой возможности перемолвиться хоть словечком оказалось еще хуже. Долго ли, коротко ли, но и у плаксивого Феденьки колодец слез был не бездонен, и горе его бескрайнее сменилось мыслями тревожными, что метались в голове всполошенными зайцами, а сам он, будто вторя разуму, мерил горницу беспокойными шагами. Желание немедленно отправиться во дворец и открыть государю глаза на новое его окружение сменялось страхом за безопасность родителей, а тот в свою очередь перетекал в неконтролируемый гнев на Бусыргиных — Илье хотелось свернуть шею голыми руками, и Федька зло швырял в стены все, что попадалось ему под руку, не сильно заботясь тем, какой шум он производит среди бела дня. Окромя того, в сердце Федином боролись обида на Ивана Васильевича и сострадание к человеку, которого он любил. Хоть государь и променял его, верного, преданного слугу своего, на окаянного Илюшку — что променял, сомнений у Феди не было ни малейших, видал он, как тот на царя глядел, и взгляд этот был ему слишком хорошо знаком — все не желал он правителю Руси великой смерти. Как бы дурно ни поступил с ним государь, Ивана хотелось спасти и защитить во что бы то ни стало, и Федька судорожно размышлял над тем, как теперь это можно было б сделать. Солнце почти село, рубиновыми лучами заливая разоренную Федором светлицу, когда в дверь ее вежливо постучали, и совсем потерявший счет времени Федька вздрогнул и нахмурился, бросив на вход сердитый взгляд: — Вон пошли, не надобно мне ничего! Сказал же, что трапезничать не стану! — Федя, я это, — раздался встревоженный голос Скуратова, — дозволь войти. — Максимка? — Федька удивленно поглядел в окно, словно только теперь понимая, что на дворе уж вечер. — Входи. И так весь день терзаемый тревогой и чувством вины, что позволил Феде совершить такую глупость, от вида царившего в горнице хаоса Максим совсем растерялся, только теперь в полной мере осознав, как тяжело далась состоявшаяся встреча его другу. Сам же Федька — заплаканный и бледный — сидел подле оконца, и последние солнечные лучи золотистым нимбом очертили контур его пушистых кудрей, и оттого казалось, будто Максиму явился Божий посланник, и сердце его замерло — то ли от красы Фединого лика, то ли от жалости к нему. — Ну? Сказывай, не томи! — потребовал Басманов, вскакивая с лавки и глядя в полные сочувствия серые очи напротив. — Что с ним? Признал он меня? — Не признал, Федя, ни слова не молвил о тебе, — понизив взгляд, ответил Максим. — Утомился государь, во дворец отправился почти сразу, не стал даже и на казнь глядеть, отцу велел проследить. — С ним? — нетерпеливо спросил Федька. — С Ильей? — Нет, — качнул головой Скуратов. — Илье велел остаться. Я предложил сопроводить его, но он не дозволил, молвил, что желает один побыть. Опосля все уж во дворец отправились, да вроде и государь в себя пришел, не знаю уж, что с ним приключилось — солнцем припекло быть может… — Солнцем?! — вскричал Федька, вытаращив глаза. — Да каким солнцем! Яд это! Очевидно же, что яд! Травят они его, ироды окаянные! Али ты слепой, Максим? Не примечаешь разве, что он совсем плох? — Мы этого не можем знать, у нас нет доказательств, — совершенно спокойно, ничуть не обиженный Фединой грубостью, отмолвил боярин. — А то, что Илья с послом встречался, так то всего вероятнее, что шпионит он для ордена. — Беда твоя, Максимушка, что ты в людях доброе ищешь, — устало вздохнул Федька, — а люди — они злые да алчные, каждый норовит другого обскакать, при дворе тем паче. Вот что, езжай к отцу немедленно, поведай ему все, что видел и слыхивал, уж Малюта быстро сыщет доказательства, — зло ухмыльнулся Федька — конечно, он не любил старшего Скуратова, но речь шла о жизни государя, и он готов был закрыть на это глаза, коль действовать через Григория Лукьяныча было всего быстрее и вернее. — М-м-м… — Максим поглядел на Федьку виновато и молвил тихо, — боюсь, Федя, что батюшки моего нет нынче в Москве… — Что? — вскричал Федька и задохнулся, так сильно сердце ударилось о ребра, ускоряя свой бег. — Как нет? Отчего? — Отбыл отец по поручению государеву сразу опосля казни, а куда — не ведаю, не сказал он ни мне, ни кому другому, — развел руками Максим. — И Алексей Данилыч с ним уехал, — еще тише добавил Скуратов. — Нет! Нет-нет-нет-нет! — замотал Федька головою, глядя на друга всполошенным взглядом. — Не может быть! Невозможно! Не теперь! — твердил он, глядя будто сквозь Максима и снова заходив по горнице. — Куда им ехать вместе, они ж друг друга не выносят! Невозможно… Это ж царенька совсем один в окружении недругов остался! — Федя, — окликнул друга Максим, но Федька все бормотал и бродил по горнице, будто умалишенный. — Сам к нему пойду! — наконец заявил Федор, глядя безумными совершенно глазами на Максима и вцепившись тому в кафтан на груди, отчего у Максимки перехватило дыхание. — Именно! Явлюсь, повинюсь и всю правду ему открою! — Да ты с ума сошел! — воскликнул Максим, усаживая Федьку на лавку и опускаясь рядом, потому как тот все не отпускал его одежи. — Нельзя тебе во дворец! Ты сам днесь слышал, что государь говорил про опричнину и измену среди ближайших, тебя к нему и не пустят, Федя, — как маленькому, растолковывал ему Максим, размеренно гладя Федьку по спине, чувствуя сквозь тонкую ткань рубахи и сарафана тепло его тела. — Никакого толку от того не будет, одна беда. Сам пойду к государю, расскажу, что видал. — Ох, Максимушка, да он тебя и слушать не станет, решит, что ты напраслину на фаворита его нового наводишь, — жалобно вздохнул Федька, отпуская, наконец, черное сукно и опуская голову Максиму на плечо. — Сам вспомни, что бывало, ежели кто чего дурное царю про меня говаривал… — Федя судорожно вздохнул, припомнив, как надежна была его жизнь, и как зыбка стала нынче. — Тогда за Ильей буду следить еще пуще, тенью его стану, — подумав, проговорил Максим. — У отца кругом соглядатаи, уж есть кому приглядеть за ним на поварне да коридорами, покуда нет его — мне отвечают. — Ты уж и так следил за ним, а толку чуть, — скривился Федька. — Осторожен больно черт литовскай! Выведать надо, кто заодно с ним и что задумали они, да бумаги какие сыскать! Бумагам государь скорей поверит! А что приглядеть есть кому за Ильей на поварне, так то хорошо… Хорошо… Посла бы поприжать, уж он бы всех выдал, трус поганый, да как до него теперича добраться, — Федька снова встал, заходил по полутемной горнице — солнце давно село, а свечей так и не зажгли — и вдруг остановился перед зеркалом, поглядел на свое отражение — одни светлые рукава да бледное личико маячили расплывчатыми пятнами — и вдруг поворотился резко, и в полумраке мелькнула его улыбка. — Измыслил я! — воскликнул он радостно, пугая тем Максима еще пуще, чем тоскою. — К Карачевскому в дом пристроюсь! На поварню! А что? Я тама все ведаю! Сарафан вона есть ужо! А там поищу по терему, глядишь и сыщу доказательства измены! И послушаю, коли снова они соберутся! Ну! Разве не смышленый я? В два счета план выдумал славный! В продолжении Фединого безумного монолога, Максиму казалось, что разум покинул его и потому он слышит то, чего нет и быть не может, но, когда Федька схватил его за руку и потребовал ответа, очевидность происходящего стала вдруг неоспорима. — Ты, Федя, конечно, зело мудр, да вот токмо план твой — сущая нелепица! Одно дело час из себя девку изображать, а другое — дни напролет! И уж прости меня, да токмо на поварне ты разве что верховодить умеешь, а ручки твои, к работе не привыкшие, сразу же тебя и выдадут! — отрезал Максим, а после добавил много мягче. — Послушай-ка, утро вечера мудренее, ты притомился днесь, день тяжелый выдался да долгий! Ступай почивать, Феденька, а заутра решим, как быть! Глядишь, и батюшка воротится! Едва ли он надолго! — Ты прав, Максимка, — покорно вздохнул Федька. — Спасибо тебе за все! — и он обнял Скуратова, да прошептал тому в самое ухо, — ты самый лучший в мире друг! Добрых снов! — До завтра, — с облегчением улыбнулся Максим, не видя в сумраке неосвещенной горницы Федькиного решительного взгляда, да вышел, забрав и Никитку в терем боярский, и все это, конечно, было огромной ошибкой. Оставшись один и выждав для верности минут десять, Федька кликнул Демьяна да велел зажечь пару всего свечей, да обрядить его как было — девкой холопской, а когда тот исполнил, поведал ему план свой, приказав поутру сообщить Максиму да оставив инструкции и прочие. Сколько ни просил Демка одуматься хозяина, все было тщетно, и скоро пригожая девица с холщовым узелком на плече покинула богатое подворье в части города опричной, да в сопровождении светловолосого мужика отправилась в половину его земскую, Богом забытую да царем нелюбимую. *** Подворье Карачевских было темно и пусто в этот час — бояре отправились уж почивать, и только трудолюбивая челядь скоблила и драила полы и котлы в тусклом свете лучин, стараясь при том не звенеть дорогими посудами. Сторожевые псы мирно спали в своих деревянных домиках, дремали и поставленные у ворот для охраны от дурного люда да дорожных татей боевые холопы. Вдруг настойчивый стук в высокие ворота потревожил сонное царство сие, и молодцы встрепенулись и переглянулись, словно бы спрашивая у соседа — не послышалось ли. Но звук повторился снова, а расписная створка едва приметно колыхнулась. — Кто тама? Ночь на дворе! Прочь пошли, ни то псов спущу! — проревел один детина, ударяя кулаком по воротам, а собаки беспокойно заворчали. В ответ, однако, снова повторился нетерпеливый стук будто раскрытой ладони и бабьи жалобные всхлипы. — Баба чтоля? — тихо спросил детина у своего менее крупного напарника, и тот растерянно пожал плечами. — Глянуть? — Погляди, — согласился тот и отступил на шаг, пропуская товарища к створке да положив ладонь на рукоять сабли. Приоткрыв дверь, они увидали одинокую девичью фигурку, осеребренную светом не полной еще луны: заплаканное личико дивной красы были перепачкано ни то сажей, ни то землей, на голове ее, не смотря на тепло, намотан был огромный платок грубой шерсти, а некогда пригожий лазурный сарафанчик и белая сорочка были попачканы и местами оборваны. Девка плакала и складывала ладошки в молящем жесте, а совершенно небесные, ангельски-невинные очи глядели при том мужикам в самую душу. — И в самом деле баба, — почесал затылок детина да отступил, пропуская девку на двор. — Заблудилася? Али беда у тебя какая? — та в ответ только пуще заплакала и закивала. — Безгласная чтоля? Ладно, погоди, Антип Петрович разберется, — утешающе молвил холоп. — Он мужик добрый, не забидит! Ключник тутошний, всем заправляет! Эй, Трофимка, позови Антипа Петровича! Трофим поспешил в терем, и скоро вернулся в сопровождении прихрамывающего седоволосого мужика лет шестидесяти в опрятном кафтане темного сукна. Тот поглядел на девку с любопытством и жалостью, да молвил ласково: — Ну, голубушка, ты откуда ж на двор наш залетела? — но девка молчала, только смотрела в добрые глаза в обрамлении кружева тонких морщин с особенной мольбой. — Немая никак? — девка кивнула. — Вот оно чего! Божья дщерь, стало быть, — Антип Петрович перекрестился, — не можно выставить в ночи, — пояснил он холопам. — Гляжу, с лихими людьми встретилась ты, голубушка? Ох и развелось же люда злого на Москве! То тать лесная да дорожная была, а теперь, гляди, у самого царя-батюшки тати завелися! За одним столом с ним пируют, на одной перине с ним почивают, ко греху склоняют! Тьфу! Кромешники окаянные! Никакого житья с ними нет люду православному! Ну да что это я! Ты, гляжу, едва на ногах держишься! Ступай за мной, горемычная, сыщется для тебя кусок хлеба да тюфяк у боярина, а там утро вечера мудренее! Хозяин, кормилец наш, проснется, так и потолкую с ним, упрошу тебя при дворе оставить, рук-то не хватает, ой, не хватает! Лихоманка четверых девок в зиму унесла! Ты чего делать-то могешь? — девка изобразила, будто что мешает в миске. — Стряпать? Это хорошо, это ладно! На поварне Фёкле Власьевне руки не повредят! Ну, ступай, ступай, не бойся! — и сердобольный старый ключник, прослуживший при боярине Карачевском да семье его всю свою жизнь, растворил пред ночной, неслучайной вовсе гостьей низенькую дверцу, ведущую в каменный душный мешок подклети, да молвил громко, — встречайте, девушки, помощницу вам Господь послал!