Изумрудное ожерелье

Покинув летний терем, Максим еще долго бродил по саду, пытаясь отыскать какой-то приемлемый выход из сложившейся ситуации, но все не находил — и так, и эдак выходило дурно, причем как для ослушавшегося царского указа Федора, так и для него самого. Спал в ту ночь Скуратов скверно — все снился Федька в лазурном сарафане, кружащийся в лихом хороводе да убегающий от Максима среди тонких белых станов берез, что девка на купальскую ночь — и проснулся за час почти до заутрени, которая — впервые, может, в жизни — показалась днесь богобоязненному боярину в тягость и не принесла привычного облегчения. Едва отстояв службу длинную да сославшись на поручения государевы, он выскользнул из терема, но отправился не во дворец, как обещался женушке, а прямиком в «шкатулочку». Едва войдя в сени, Максим уж сразу понял, что приключилась беда — Демьян сидел на лавке, обхватив голову руками, и поглядел на Скуратова дюже напугано, едва стоило тому переступить порог. — Дема, что с тобою? — Максим опустился на лавку подле холопа. — С Федором Алексеичем случилось чего? — Ох, боярин, — жалобно протянул Демка, едва не плача и глядя Максиму в глаза, — горе-то какое! Совсем ума лишился кормилец мой! — Ты, Демьян, побойся Бога, не можно о хозяине такое молвить, — нахмурился Максим, хоть голос его остался прежним. — По делу сказывай, где Федор Алексеич? Какое такое горе? — Ушел он, Максим Григорьич! — отвечал холоп, качая головою. — Едва ты вчерась почивать отправился, он меня позвал да повелел обрядить девкой холопской его сызнова, а опосля приказал до подворья его проводить боярина какого-то опального… — И ты послушался? — в ужасе вымолвил Максим. — А что ж мне делать было-то, боярин? Ты же сам знаешь, какой упертый Федор Лексеич, ежели б не послушался, он бы глядишь чего хуже удумал! — запричитал Демьян. — А там, веришь ли? Заставил по щеке себя ударить! Я ему говорю, что мол у меня рука отсохнет, меня гром небесный поразит за грех такой-то, а он заупрямился! Бей, говорит, то приказ боярский! Надо, говорит, чтоб будто напали на меня! И сарафан велел измарать да оборвать, и рубаху! И пришлось мне, Максим Григорьич, вот этими руками… — Демка тяжело вздохнул и поглядел на Максима взглядом таким потерянным, что Скуратову жаль стремянного стало — знал он, что в самом деле ничего Демьян поделать не мог, едва ли б и он сам смог. — Ну, а дальше что? — спросил Максим серьезно, собирая как мозайку события прошедшей ночи. — Неужель пустили его? — Пустили, — развел руками Демка. — Вид у него и в самом деле жалкий получился, вот и проявили милосердие слуги боярские себе на погибель. — Ай да Федя! — изумленно прошептал Максим. — Да только проникнуть-то в дом это дела половина, как же он девкой притворяться собрался? Как спать станет с бабами? В баню ходить? Работать, в конце концов? Он же делать решительно ничего не умеет! Отчего же он тебя с собою хоть не взял? — Ох, боярин! Просил я его, просил! Да токмо Федор Лексеич ответил, что мол кто-то же должен сообщения его тебе передавать, потому что мол опричнику приметному такому, как ты, негоже у земского дома крутиться, а то спугнешь заговорщиков и все, — Демка развел руками. — Мы сперва подворье все обошли, доску выбитую в заборе сыскали да условились, что как солнце сядет, буду я тама боярина дожидаться, чтоб ежели он узнает чего, то я уж тебе передавал. — Безумие, — пробормотал Скуратов, устало потирая переносицу да опуская рыжие ресницы. — Это просто безумие! Ладно же, вечером с тобою отправлюсь, сам с Федором потолкую, — Максим уж поднялся и взялся за ручку двери, да поворотился, поглядел на Демьяна внимательно. — Ни одной живой душе не смей сказать, где Федор Алексеич, — молвил строго да вышел из теремка, оставив расстроенного холопа терзаться в одиночестве. *** Была у Федора одна черта, что сильно облегчала жизнь молодому боярину, а именно — способность почивать везде и при любых обстоятельствах: в до реберного хруста стискивающих ли объятиях государевых, в едущей ли по исконно русским дорогам и оттого подскакивающей на всякой кочке колымаге, на жесткой ли лавке далекого монастыря, обиженным и оставленным Иваном Васильевичем али на пышной перине, наплакавшись сперва вволю опосля очередной их бурной ссоры. Вот и теперича Федька сладко спал на жестковатом ароматном тюфяке, свернувшись калачиком и подложив под голову согнутую в локте рученьку, не сняв ввечеру даже испорченного своего сарафана и колючего платка и укрывшись любезно принесенным Антипом Петровичем одеялом из пушистых овечьих шкурок, и резко подскочил, когда чья-то рука совершенно нахально тряхнула его за плечо. Не сразу сообразив, где находится, он с привычной своей утренней злостью поглядел на молодую белокурую девку, что подбоченившись стояла над ним и нагло ухмылялась: — Ой-ёй-ёй! Ишь, как глядит недобро, — насмешливо протянула она, подмигнув другим холопкам, что сгрудились у деревянной лохани с водою, хохоча и плещась. — Поднимайся, солнце уж встало! Работать пора! Антип Петрович велел на поварню тебя взять с собою, а сперва умыть да переодеть, а то такую неряху Фёкла Власьевна на пушечный выстрел не подпустит к горшкам своим, — девка снова звонко рассмеялась, да отступила чуть, повязывая на голову тонкий льняной платок. — Меня Маней звать, а тебя? — Федька вздохнул да развел руками, будто говоря: «Дура, не могу ж говорить!». — Ах, точно! Запамятовала! Ну, Фроськой будешь, была у нас одна Фрося, да померла! Ну, вставай, вставай, Фёкла Власьевна лентяек не жалует! — и со словами этими Маня вытащила новую холопку из постели да подтолкнула к корыту, где, к Фединому неописуемому ужасу, все девки умывались одной водою и ничуть тем не смущались. Убеждая себя, что все то ради Ивана Васильевича, Федя смело отправился к лохани и покорно стерпел, покуда Манька терла его нежное личико и рученьки грубой холстиной, оставляя ежели не ссадины, то очень похожие на них малиновые следы. — Ни в жизнь не видала кожи такой нежной, — изумлялась она, стараясь тереть не так сильно, и оба они с облегчением вздохнули, когда рукомойная пытка сия завершилась. — Переодеть теперича тебя надобно, вот тут одежек несколько насобирали, не обессудь уж, Фрося, чем богаты, — улыбнулась Маня, указывая на разложенные на лавке вещи: чистую рубаху со скромными обережными узорами — много грубее той, что принес ему Максим — и домотканый сарафан какого-то непонятного зеленоватого оттенка без всяких украсов, да мягкий льняной платок с пестрыми набивными цветами — такой же большой и несуразный как тот, что был на Федоре. — Не так красивы, как твои, зато уж всяко почище будут, — подмигнула девка, потянувшись к Фединому подолу, желая тому помочь снять порванный сарафан, и Федька отпрянул от ее рук, словно она замахнулась на него палкой. — Чего ты, Фросенька? Я ж пособить токмо… — изумленные зеленые глаза уставились на Федьку с нескрываемой жалостью. — Ох, и досталось же тебе, бедолаге! — Манька сочувственно покачала головою. — Сама, да? Ладноть… — она протянула Федьке рубаху, но тот не взял и замахал руками, веля холопке отвернуться. — И не глядеть? — совсем растерялась Маня — привыкшая жить сперва с семейством своим, а затем и с девками, смущения она не знала. — Мы ж бабы обе, чего я не видала, — будто даже обиженно пожала плечами девка и все ж поворотилась к Федору спиной, а прочие девушки давно уж ушли на работы. Приглядывая за новой своей опекуншей краем глаза, Федя быстро сбросил свои одежды да натянул новые — на счастье его, пуговицы на Руси роскошью были, а потому ни одной на наряде его не оказалось. И, хоть одежи эти были откровенно бедны и уродливы, Федька казался нежным утренним бутоном заморского цветка, украшая собою любую самую простенькую тряпицу, и Манька залюбовалась им, прихлопнув в ладони: — Ай, хороша ты, Фросенька! Давай токмо платочек сменим твой, — и, не дожидаясь позволения, она сдернула с Феди колючий платок и ахнула, прижав руки к груди и раскрыв рот. — Где ж коса твоя? — прошептала она удивленно, уставившись на невиданную ранее картину — всякая девка волосами гордилась, и даже дернуть за косу за оскорбление считалось, а чтоб вовсе отнять… Федька, не ожидавший такой наглости, глядел на девку зло и растерянно, щеки его вспыхнули гневным румянцем, а на глаза навернулись сердитые слезы. Маня, впрочем, по-своему истолковала эту картину. — Неужто ль надругались над тобою, голубушка? А опосля и косицы лишили? — запричитала она, обнимая Федьку и утешающе гладя того по спине. — Ничего, ничего, не реви! Господь все видит, воздастся им за грехи их! Бедная, бедная Фросенька! Ох и натерпелась же ты! Ладноть, платочек мы сейчас тебе повяжем новый, нарядный! А волосы отрастут, вот увидишь! — и со словами этими Манька утерла Федькино личико теплыми ладошками, обвязала его голову платком, да повела на кухню. Когда Федя явился на поварню в сопровождении Маньки, работа уж кипела — в пылающем от печного жара воздухе раздавался стук ножей и звон ложек, а сладкий аромат каши белоярого пшена стелился по горнице, вызывая недвусмысленный отклик в уж сутки пустующем Федином животе. — Явилась, — проворчала хмурая повариха, утирая руки от белоснежной муки о не менее белоснежный передник, да упирая их в дородные, покатые бока. — Бояре уж встали, а девки мои все почивают! Срам да и токмо! — Фёкла Власьевна, голубушка, — заворковала Манька, преданно взглядывая в маленькие, недобрые вовсе глаза поварихи, что походили на поросячьи, — не гневайся, матушка! Девка ночью натерпелася, вот и заспалася малость! — Натерпелася, — ничуть не смягчившимся голосом проговорила баба, продолжая хмурить тонкие брови, — коль девка претерпевает, так то по девкиной вине! Звать как ее? — Фросей, — тут же ответила Манька, подмигнув Федьке. — Ладно же, Фроська, за работу принимайся, делом докажи, что не зря тебя Антип Петрович подобрал, — высокомерно молвила повариха да грузно поворотилась, возвращаясь к пирогам. — Со мною ступай, подмогну тебе на первое время, — тихо молвила Манька, утягивая Федьку подальше от свирепой поварихи. — Садись тута да изюмы мой, да рушником обсушивай бережно, а опосля в тарелку складывай, сюда вот! — и Манька поставила перед Федькой широкое блюдце чеканного серебра, сама исчезнув в направлении печи. Сколько прошло времени, Федя не ведал: погруженный в думы свои, он размышлял о том, когда и как лучшее всего пройтись ему по терему, дабы оглядеться, и размеренно выполнял порученное ему задание — беря сморщенную южным солнцем маленькую ягодку двумя белыми пальчиками, он погружал ее в миску и там полоскал, а после обкатывал по льняному рушнику, что лежал подле, да по привычке отправлял сладкие заедки чаще себе в рот, чем на полупустую тарелку, и вздрогнул, когда над головой его раздалось яростное сопение и злой голос Фёклы Власьевны: — Фроська! Ой, какая дура! Ты что ж, по ягоде мыть удумала? Эдак ты до ночи не справишься, бестолковая! Горстью бери, горстью! — тут повариха заприметила, что девка жует изюм — Федьке и в голову не пришло сделать вид, что он не ел боярских ягод. — Ах ты бесстыжая! Ты как же смеешь боярское кушанье в рот свой нечистый складывать? А ну вставай! — Фёкла Власьевна пребольно схватила Федьку за плечо и поволокла за другой стол, а после с грохотом поставила перед ним миску помытой только, влажно блестящей моркови. — Моркву чисть, да гляди, чтоб шкурка сходила тонко, не то за скотиной ходить отправлю! Совершенно смущенный таким обращением, Басманов поспешно взял овощ, опасаясь, как бы злобная повариха не выставила его из дома, в мыслях своих воображая, с каким удовольствием он поглядит на ее казнь — холопов за измену хозяйскую казнили без разбору. Что делать с морковью, Федя, однако, представлял лишь в общих чертах, а потому вертел ее и так, и сяк, катал по столу перед собою, словно то было тесто и неловко тыкал ножом. Подумав, он упер один конец морковки в стол и заскоблил непокорный корнеплод, отчего морковь покрылась оранжевыми пятнами, но явно не очистилась. Припомнив, как государь однажды срезал для Федьки с яблока тонкую кожицу острым ножом, он попробовал повторить виденное, но скоро порезался и тихо вскрикнул — больше с досады, чем от боли — да сунул раненный палец в рот. — Ах, безрукая! — не заставила себя ждать Фёкла Власьевна, снова нависая над Федором. — И чего ж ты там делала-то в старом доме своем? Ничего не умеешь! Уж с морковью и дитя пятилетнее справится! Послал же Бог помощницу! — Да не серчай, матушка, может боярыне пособляла в опочивальне! — подоспела Манька, закрывая Федьку своим телом, вставая меж ним и поварихой. — Скорее уж боярину! — зло сверкнув глазами, усмехнулась кухарка. — Оттого и выгнали, пожалуй, да косу отрезали! И язык, небось, вот и молчит! Блудная девка! Федька от возмущения даже вскочил и высунул язык, отчего баба совсем рассвирепела да закричала пуще прежнего: — Да как ты смеешь мне язык казать, бесстыдница! — да замолчала резко — дверь в поварню тихонько растворилась, и в низкую подклеть вошел, прихрамывая, старый ключник. — Познакомилися, гляжу! Это хорошо! — улыбнулся он, делая вид, что не слыхал криков поварихи. — Забери ее отсюда, Антип Петрович, взашей гнать наумеху такую! — взмолилась Фёкла Власьевна. — Ай-яй-яй, Фёклушка, я тебе помощницу сыскал, а ты гнать! Ты обучи, будет опорой тебе! — покачал головой ключник. — А, впрочем, то боярину решать — гнать али оставить. За тобою я, голубушка! Хозяин поглядеть на тебя желает! — Фросей мы ее назвали, Антип Петрович! — заулыбалась Манька — старого слугу все в доме любили да уважали, нрава он был негневливого да справедливого. — Фросей! Ладное имечко! Ну, Фросенька, идем, идем, негоже чтоб боярин слуг дожидался, — поторопил старик, и Федька пошел за ним следом — щеки его при том горели, сердце неслось галопом, а глаза влажно блестели, готовые пролиться слезами — судьба его безумного плана должна была решиться в ближайшие минуты. В горнице боярской было много свежее — солнце не доставало ее еще своими горячими лучами, и думалось оттого легче. Федя твердил себе, что Карачевский не может его узнать, ведь тот не бывал при дворе не менее двух лет, и сам Федя не помнил боярина вовсе. — Владимир Васильевич, батюшка, вот привел тебе гостью нашу нежданную, Фросю, — с поклоном молвил Антип Петрович, и Федька тоже склонился грациозно. — Дозволь, кормилец, в доме оставить, жаль девку! Немая, да сирота явно! Владимир Васильевич Карачевский был высоким и широкоплечим мужиком лет сорока пяти. Одежды на нем сплошь были бархатные да атласные, украшенные золотым шитьем, а высокая шапка, коию из гордыни непомерной не снимал он даже и дома, венчала гнездо всклокоченных длинных волос, изрядно отмеченных уж сединою и выдававших в нем опального. Густая, окладистая борода хранила на себе следы недавнего завтрака и доставала боярину почти до пояса. Взгляд его темных, черных почти глаз был пристальным и цепким, а при взгляде на Федьку стал к тому еще и похотливым, и Федору стало противно от этого взора, будто боярин не глядел, а хватал его своими большими ручищами, и Федя брезгливо передернул плечами. — Фрося, — проговорил Карачевский густым басом, да ступил ближе, взял Федьку за подбородок, заглядывая тому в рот, словно кобыле на ярмарке, а после поглядел в лазурные, дивной красы очи, — оставайся, голубушка, глядишь, сгодишься на что, — усмехнулся он, возвращаясь к бумагам, которые читал, когда они вошли, да махнув рукою. — Ступай, Антипка, передай Фёкле, чтоб наряд ей побогаче сыскала, будет посуды мне в трапезную выносить. Негоже красу такую в поварне запирать, — он скользнул по Федору масляным взглядом да отвернулся. — Благодарствую, кормилец, за доброту твою, — снова низко склонился холоп, а после увел свою новую подопечную и молвил той в коридоре, — ну, Фросенька, добро пожаловать в терем Карачевских! Приглянулась ты боярину, голубушка! Федька поглядел на ключника растерянно и кивнул. Только сейчас он осознал, какую опасную глупость затеял, и пожалел, что не взял с собою хотя бы Демьяна. Отступать, впрочем, было не в правилах Басманова, а потому, идя обратно, он внимательно слушал, что рассказывал ему приветливый Антипка о доме и его обитателях, да запоминал каждую дверь и каждый закуток, чтоб скоро пройти этим коридором уже одному, да выведать тайны опального боярина.