Изумрудное ожерелье

Фёкла Власьевна не смогла утаить разочарования и досады, когда возвратившийся Антип Петрович не токмо привел Фросю обратно, но и передал пожелание боярина, чтоб ту одели понаряднее да отправили служить Владимиру Васильевичу за столом. «Да она ж безрукая!» — воскликнула в сердцах кухарка, но спорить с решением кормильца своего обожаемого не посмела, а потому к обеду уж сыскали Федьке платье новое, нарядное — белую рубашечку с объемными рукавами, расшитую алыми пташками, да парчовый карминовый сарафан, украшенный по лямкам и вошве речным жемчугом. При виде преображения этого, повариха совсем озлобилась, а потому посадила Федора драить котлы — сперва те следовало натереть песком до блеска, а опосля уж выполоскать в кипятке, и Федька шипел и стонал, как раненный кот, покуда нежные ручки его, за коими с самого малого детства следила то матушка, то холопы, сменяли цвет лепестков жасминовых на цвет лепестков маковых. Боярин, однако, службой Федькиной за обедом остался вельми доволен — уж что-что, а подносить кушанья да наливать вино Федя умел лучше всякого другого, двигаясь при том с грацией белокрылой лебедушки, чаруя каждым плавным своим жестом и шагом и без того слишком уж откровенно поглядывающего на него боярина. За трапезой увидал он и троих сыновей Карачевского — таких же высокомерных и спесивых, как их отец. За обедом те неустанно обсуждали земские сплетни, не забывая при том поносить имя государево, и Федор едва сдерживался, чтоб не зарезать все семейство, как режут к Рождеству поросят. Едва принеся посуды грязные из трапезной и не успев даже присесть для минутного отдохновения, Федька отправлен был к свиньям с двумя тяжелыми ведрами объедков. Как только вышел он за дверь, Манька с веселой улыбкой ступила к Фёкле Власьевне да молвила смешливо: — Позволь проводить дуреху нашу, матушка, сама-то заплутает, оголодают свиночки, покуда дожидаться станут! — Проводи, да поживее, — смерив девку недоверчивым взглядом, ответила кухарка, и Манька поклонилась коротко и выбежала вслед за Федором на двор. — Фроська! Погоди! — с крыльца закричала она, увидав растерянно оглядывающуюся по сторонам и снова до крайности сердитую новую помощницу. — Дорогу покажу! Федька рад был остаться наконец в одиночестве, а потому тяжко вздохнул, когда задорная Манька с топотом сбежала с крыльца и бесцеремонно подхватила его под локоть, сперва забрав у него одно ведро. — Идем, туда нам! — весело молвила девка, утягивая Федьку за собою. — Ой, Фроська, попала ты в ситуацию! Невзлюбила тебя ведьма наша, теперь уж точно не даст ни житья, ни проходу! Не одну девку сжила она со свету! Да что девки, даже боярыня ее опасается, никогда на поварню сама не сходит, все Антипа Петровича присылает с указаниями! Федька поглядел на Маньку недоверчиво, приподняв брови в удивлении. — Да-да! — закивала та. — Боярыня наша вообще, знаешь, чудная — сидит в тереме своем с дочерьми, в церковь токмо и сходит, да и то не всякий день, бывает, что и у себя молится! Раньше-то она повеселее была, да как разгневался государь на боярина да семейство его, так она сперва кричала, бранилась на Владимира Васильевича, что мол теперь никто Евпраксию Владимировну со Февронией Владимировной замуж не возьмет из-за гордыни его, а потом совсем сникла… — Манька вздохнула. — Тута свиночки, пришли мы! Федька слушал рассказ ее внимательно, с радостью отмечая, что такая затворница ему даже и на руку, стало быть, не станет ночью коридорами шастать и ничем ему не помешает. Взявшись за запор, Федя хотел уж было открыть дверцу и войти к животинкам, как Манька его остановила. — Не надобно, через забор корми! Это ж свиньи, Фрося, им никакого дела нет, что лопать — корки от тыквы али тебя, — пожав плечами, будто поясняла вещи совсем простые, сказала Маня, да высыпала в стоявшее у забора корыто содержимое своего ведра, и визгливые толстые порося поспешили к обеду. — Давай, а то сарафан замараешь, а тебе еще боярину служить, — забрала она у Федьки его ношу, также высыпая прям поверх розовых щетинистых голов, отчего животинки смешно задергали ушами, а Федька весело рассмеялся. — Чудная ты, Фроська! — с улыбкой протянула девка. — Пойдем, посидим на травке чуть, знаю я место одно, куда редко кто заходит! Сведя Федьку за пустой в июне и мало кому оттого интересный теперь овин, девка усадила Федора в высокую траву и, опустившись подле, достала из расшитого передника чистую салфеточку, скрывавшую в себе два крупных румяных пирожка с капустой. — На вот, поешь! — приветливо предложила Манька, разворачивая салфетку. — Голодная, небось! Эко ты отчебучила с изюмами, — расхохоталась она, бесцеремонно толкая Федьку локтем, отчего тот едва не подавился. — Я вообще никогда изюму не едала! Чем же ты, право дело, в доме своем прошлом занималась, а? Любили тебя там, по одежам твоим сразу поняла, — подмигнула она уплетающему пироги Федьке — предложить хоть один Маньке тому и в голову не пришло, привыкший к тому, что мир крутится вокруг него, Федор не испытал даже и благодарности, воспринимая доброе отношение к себе как единственно возможное. — Ты не помысли, Фрося, я Фёкле Власьевне не поверила! По себе судит всех, вот и видит в каждой блудницу, — сердито проговорила девка, понизив голос. — Сама я не ведаю, но говаривают, что когда молодкой была она, то с самим боярином зналась близко, — многозначительно приподняв брови, прошептала девка, — а потом замуж спешно выдана была, да сына родила уж больно скоро, помер в отрочестве, упокой Господь его душу, — Манька перекрестилась. — Так что ты ее не слушай, злая она, ее никто из челяди не любит, уж не знаю, как Анпит Петрович сладить с нею умеет! Да ты ешь, ешь! Заболтала я тебя! — рассмеялась девка, поглядев на изумленного Федора — как мерзкая эта баба смогла привлечь внимание боярина он решительно не разумел. — Ну, а боярин как тебе наш? — усмехнулась Маня. — Приглянулась ты ему! Федька только пожал плечами и сморщил нос, давая понять, что Карачевскому не удалось произвести на него особенно приятного впечатления. Манька на то расхохоталась снова, повалившись в траву, а после села опять и молвила, посмеиваясь: — Ах, до чего чудная ты! Право дело, уж никто тебе не мил в доме нашем! Ну, а я-то хоть симпатична? — Федька несмело кивнул, мудро решив, что лишаться Маниной помощи будет сущей глупостью. — Ну и на том благодарствую! — улыбнулась Манька. — А сынков видала? Георгий Владимирович, меньшой, диво как хорош собою! — мечтательно протянула девка, поглядев на облака. — Но нраву все трое, признаться, кичливого… Ладноть, засиделися мы совсем, а ты, я гляжу, уж докушала! Идем скорее, а то опять несдобровать нам. Вернувшись на поварню, обе девки были прозваны неблагодарными лентяйками и в наказание усажены перебирать пшено, и от занятия этого у Феди скоро зарябило в глазах, пальцы занемели, а спина его безбожно заболела. Повариха при том вилась вокруг, не упуская случая обронить едкий комментарий, и крайне огорчилась, когда пришло время Фроське ступать в трапезную с подносами. Не привыкший к труду столь интенсивному, Федька едва справлялся с посудами и широко зевал, стоило только боярам отвести от него взор. Не смотря на усталость, слушал разговоры их Федя внимательно, да все не находил и крупицы дельного. Спать в доме Карачевских отправлялись обычно рано, а потому и Фроську добрый да внимательный Антип Петрович отпустил почивать, как только боярин вышел из трапезной, и умаянный днем этим бесконечным Федор упал на соломенный свой тюфяк и провалился в сон, в котором продолжал в алом сарафане подносить кушанья, да только человеку совсем иному. Сколько довелось ему поспать, Федька не знал, но, пробудившись от гомона воротившихся ко сну девушек, сделал вид, что почивает, а после, когда все в горенке их затихло и ровное дыхание и сопение расплескались речной баюкающей волной, тихо выбрался из-под одеяла и вышел за дверь. Терем был тих и до крайности мрачен — слабые лучи ночного светила едва проникали сквозь узкие окна. Где взять свечу Федя не знал, да и воспользоваться ею было бы теперь неразумно, а потому он тихо ступал босыми ногами по выскобленным полам, стараясь не скрипеть половицами, да ведя ладошкой по стене, чтобы не сбиться с пути. Поднявшись во второй этаж и прислушавшись к доносившемуся из дальних комнат раскатистому храпу, Басманов призрачной тенью скользнул в боярский кабинет, плотно притворив за собою дверь. В горнице было едва ли сильно светлее, чем в коридорах, да все ж серебристый свет позволял разглядеть поставленные вдоль стен и покрытые темной тканью лавки да огромный, заваленный бумагами без всякого порядка стол. Вздохнув, Федька ступил ближе, стараясь разобрать написанное, но чтение не было его сильной стороною даже при свете дня, разобрать же чужие каракули в ночной темноте было для него и вовсе невозможным. Оглядевшись, он увидал на столе подсвечник с загашенными давно свечами, но чем зажечь их Федя не имел ни малейшего понятия. Наконец, взгляд его упал на прикрытый переливчатой тканью киот, пред которым мерцала масляная лампадка. — Государь бы убил меня за такое, — нервно хихикнул Федька, полезая ногами на лавку и доставая лампаду. — Прости, Господи, то для благого дела, — прошептал Федька, покосившись на иконы, но те глядели будто осуждающе, и Федя поспешил сильнее задернуть полог. Пересадив крошечный огонек с фитиля на фитиль, Федька вернул лампадку на место, и уселся за стол, внимательным взглядом пробегая раскрытые свитки. Большинство из них было писано русскими буквами да содержало подробности хозяйственные, приходящие из имений боярина, коие имел он все еще окромя подворья своего московского, прочие же подписаны были именами земскими — многие из них Федьке были знакомы, ежели не по лицу, то уж хотя бы по фамилии. Писали они всякое, много и дурного, но заговоров никаких не обсуждали, и Федька спешно переводил злой взгляд далее, не желая терять драгоценное время. Уж звезды стали бледнее и свеча совсем оплыла, когда уставший и раздосадованный Басманов задул огонек, так и не сыскав ничего подозрительного, и собирался отправиться спать, как вспомнил, что у забора его дожидается Демка. Сказать ему было особенно нечего, но, рассудив, что ежели он не явится, чего доброго, холоп его доложит то Максиму, а тот удумает всякое, поспешил на двор. Темное небо уж сбросило опричный свой покров, сменив его на чернильно-синий, когда Федька прокрался к условленному месту и тихо отодвинул выбитую доску. — Демка! — позвал он шепотом. — Где тебя черти носят? — Тута я, кормилец, — в щели появилось встревоженное лицо Федькиного холопа, — уж думали, беда с тобою приключилась какая! — Да какая беда со мной приключиться может, — устало отмахнулся Федька, но вдруг осекся и молвил сердито, — думали? С кем это ты там думал? — Со мной, Федя, — раздался привычно спокойный голос Максима, что не вязался с бледным и взволнованным лицом его, показавшимся вместо Демкиного, и Федька отчего-то улыбнулся. — Что ты творишь? Послушай меня… — Нет, — перебил его Федор, — нет! Не трать ни времени, ни слов, я все равно решения не переменю. И приходить не смей, то и тебе, и мне опасно, через Демьяна новости передавай. Обо мне не тревожься, я славно устроился, меня тут Фроськой прозвали, — Федька хихикнул, — опосля расскажу тебе, повариха тутошняя сущая ведьма, да к тому же полюбовница бывшая боярина, — Федька снова нервно засмеялся. — Ну да ладно, про то потом уж. Письма я сегодня его читал, какой же бардак на столе у него, ты б видал токмо! Государь бы его за одно это головы лишил, не любит он беспорядка, — вздохнул Федька. — Ничего дельного не сыскал пока, ну, да завтра снова почитаю! — В ларцах посмотри, кто ж станет письма крамольные на столе держать, — качнул головой Максим, теряя всякую надежду отговорить друга от его затеи. — Впрочем, ежели ума достает у боярина, так сжег он их давно. Гляди внимательно, гонцы через людскую проходят, на поварню захаживают, холопы иной раз лучше бояр знают, что да от кого в дом их приносят. — Не зря ты сын отца своего. Тебя надо было девкой рядить! — весело улыбнулся Федька. — Ну все, ступайте! Демка! Заутра жди меня также, да смотри один приходи! — и Федька поспешил к терему, раннее летнее солнце уж золотило края небосвода. *** Следующий день прошел, как предыдущий — в работах и упреках, доводящих Федьку до такого бешенства, до какого не доводили его даже наряды пестрые Вяземского, и Федька пообещал себе, что самолично отрежет злобной кухарке язык, как только ему представится такая возможность. Крутясь подле боярина, Федя с отвращением примечал его раздевающий взгляд, и спешил покинуть трапезную, чтоб только не остаться с Карачевским наедине, в чем, впрочем, помогал ему и Антип Петрович, что воспылал к Фроське какой-то нежной отеческой любовью, а потому всячески стремился облегчить ее участь. Умаявшийся к вечеру, Федька едва не заснул и с трудом дождался, пока трудолюбивые девки отправятся почивать, а после поспешил к Демьяну, чтоб выслушать нелюбопытные и краткие вести от Максима — ничего нового во дворце не происходило, отцы их были по-прежнему в отъезде, а Илья крутился подле царя, который в дни эти был особенно мрачен. Раздосадованный сообщением этим, Федька отпустил Демку и снова отправился во второй этаж, чтоб судорожно перебирать шуршащие пергаменты при слабом свете одинокой свечи. Облазив ларцы и шкатулочки и не найдя ничего необычного, Федька вышел уж в коридор и собирался спуститься в свою подклеть, как громкий боярский храп привлек его внимание. «А что, ежели они там? В опочивальне его? — подумал Федька, замирая на полушаге да поворачивая назад. — Погляжу быстренько и только!» На счастье Федькино ставни в опочивальне Владимира Васильевича были не заперты, и свет круглобокой луны проникал сквозь вязкую слюду, очерчивая очертания мебели и предметов. Оглядевшись, Федя быстро приметил большой ларец, что стоял подле изголовья, и будто какая сила толкнула его к нему, подсказывая, что надобно заглянуть в деревянное нутро. Стараясь ступать уж совсем бесшумно — а это Федя умел, ведь чуток и хрупок был сон государя его возлюбленного — Федька подошел к сундуку да повернул ключ с тихим щелчком, а после неспешно поднял крышку, предательски заскрипевшую в его руках. — Фросенька! — проговорил боярин, и Федька вздрогнул и замер, стараясь слиться с темнотой.