Изумрудное ожерелье

Басманов посмотрел на боярина огромными глазами, ожидая, что и тот глядит на него, но Карачевский только всхрапнул да поворотился на другой бок, и Федька выдохнул с неимоверным облегчением. В сундуке валялись какие-то драгоценные украсы, тускло посверкивающие в лунных лучах, да дорогие ткани, смешавшиеся меж собою. Пошарив рукою в прохладных складках, Федька наткнулся вдруг на свиток, который тут же поспешил достать, и взору его изумленному предстала стопка свернутых листов, которые он мгновенно раскрыл, стараясь при том не шуршать. Прочесть, что было писано, Федька не смог бы и при желании — читая худо и по-русски, по-иноземному он не разумел вовсе, но сам уж факт того, что опальный боярин вел переписку с врагами государственными был достаточен, чтоб оказаться в холодной пыточной в компании Малюты, а подпись — единственное, что Федя разобрал — и вовсе говорила сама за себя. «Знал я, что тут измена! Знал!» — с какой-то злобной радостью подумал Басманов, спешно листая сложенные стопкой страницы и обнаруживая в конце каждого послания острые буковки, что складывались в два всего слова — Сигизмунд Август. Свернув письма как были, Федька спрятал находку свою под сарафан, закрыл и запер сундук и пустился в обратный путь. Солнце уж почти встало, и выбраться с подворья теперь было бы слишком проблематично, а потому Федя рассудил, что дело это обождет до утра, когда среди снующих холопов исчезновение его приметят не так скоро, да отправился спать, жалея в душе своей, что так рано отпустил днесь Демьяна. *** Однако и утром покинуть вотчину опальника Басманову было не суждено. Сладкий и крепкий сон его прерван был грубоватым толчком в плечо — то была Манька, всполошенная и чуть ли не кричащая ему в ухо: — Фроська, Фросенька!!! Проснись! Да что за лежебока! Просыпайся, говорю! Боярин тебя немедля к себе требует! Ничего толком не понимающий, едва вынырнувший из мира грез, Федька вытаращил на нее глаза и подскочил как ошпаренный, едва не выдав себя злобной руганью. И только тут до него дошел смысл сказанного. «Неужто старый хрыч все же приметил меня вчера ночью? Нет, нет, он дрых как сурок! Тут другое». Снова его повели знакомыми уже коридорами и переходами к покоям боярина. На сей раз Карачевский был не один, в горнице было еще трое молодцев, в которых Басманов узнал сыновей опальника. Как то подобает скромной девице, Федька поклонился до земли, да остановился на пороге, не поднимая очей. — Вот и Фросенька наша! — сладким голосом проговорил боярин. Грузно оперевшись на скрипнувший дубовый стол, он встал и направился к Федьке, потной ладонью своей схватил его за подбородок, приподнял голову и заглянул в глаза. Пахло от боярина крепким потом, луком да маслом, коим тот намазывал свои волоса. Федька едва заметно поморщился, чего тот, к счастью, не приметил. Старший из сыновей хмыкнул, кивнув на отца, за что получил тычок в бок от среднего. — Вот что, Фросенька, — продолжал елейным голосом Карачевский, — ввечеру будут у нас гости знатные, — он многозначительно поднял мясистый перст к деревянному потолку и надулся от важности, — сам посол литовскай! Тебе прислуживать доверю за трапезой. Смотри, не посрами дом наш. А ежели постараешься, так опосля награда ценная ждать тебя будет! — он огладил бороду и похотливо воззрился на федькины губы. — Уразумела? Ну, ступай. Велел платье тебе понаряднее сыскать. Федька поклонился и уже собирался уходить, как боярин добавил: — Да, и еще приказал, чтоб не трогали тебя днесь — отдохни, птичка, ты мне свеженькая нужна, — усмехнулся он. *** Несмотря на поползновения боярина, от которых Федьку воротило, как от молочной пенки в детстве, новые обстоятельства весьма порадовали его. Послушать разговоры Карачевского с литовским послом было вельми интересно, а потому Басманов решил, что грамотки найденные никуда не денутся, и можно еще немного задержаться в тереме — вдруг удастся вызнать еще чего. Повеление боярина было исполнено, никакой работой сегодня его не нагружали, отчего все девки глядели с завистью, а Фёкла Васильевна с откровенной злобой прошипела в спину: — Потаскуха! Шлендра безсоромная! Пользуясь небывалой милостью боярина, весь день почти Басманов проспал — утомился он за эти два дня от тяжкой холопьей работы поболе, чем иной раз уставал в опричных походах да ратных ученьях. И отдых был ему на руку— к вечеру он чувствовал себя бодрым, веселая злость, как перед хорошей дракой, закипала у него в крови. Когда на дворе уже стемнело, и в боярских хоромах зажгли толстые восковые свечи, а холопские подклети осветились чадящими лучинами, Манька принесла Федору то самое обещанное платье: длинную и мягкую рубаху цвета слоновой кости, украшенную вышивками из мелкого речного жемчуга и оттого переливающуюся в свете огней, что перламутровая чешуя озерной мавки, ступившей на землю в поисках заблудшего молодца, да парчовый саян золотисто-желтого тона с крупными, темными набивными цветами, что затейливыми линиями скользили по всему широкому подолу. Сосборенные на запястьях рукава рассыпались мягкими складками, скрывая весьма кстати Федькины ладони, оставляя видимыми лишь тонкие длинные пальцы, а золотое шитье по планке да лямкам сарафана и мелкие золоченые пуговки придавали Федору сходство со сказочной царевной-лебедью. На шею ему Маня надела тяжелые бусы из десятков нитей мелкого, как гречиха, жемчуга, а голову покрыла алым платком с длинными кистями и вышитыми гладкими яркими нитками узорами. Обычно веселая, сейчас Манька казалась притихшей и печальной, лишь вздыхала горестно, с сочувствием поглядывая на нарядного Федьку: — Не тужи, Фросенька, жизнь наша такая — бабья, холопская, — пыталась утешить она его, поглаживая по руке, — волюшки и у боярынь нет, а уж у нас и подавно. Сама Царица, говорят, во дворце одна сидит да плачет, покуда Государь с полюбовником своим молодым развлекается! — при этих словах рука «Фроськи» дрогнула, и девка подумала, что вместо утешения лишь расстроила свою товарку. — Прости, прости, Фросенька! Бог им судья! Ступай, да не боись! Может оно и лучше, чем котлы-то драить… *** Войдя в трапезную из темного коридора, с тяжелым подносом в руках, на котором покоился жареный молочный поросенок в яблоках, Федька был так ослеплен ярким светом свечей, что не сразу разглядел сидящих за столом. — Вот и птичка залетная моя, — хохотнул Карачевский, шлепнув Федьку по заду, — не боитесь, гости, безъязыкая она. Болтать не станет. Никто боле тут нас не услышит… Получил я вашу записку, ну, сказывайте, чего там! К чему это такая спешка? Только водрузив поросенка на стол, да заняв привычное место за спиной боярина, чтобы прислуживать да подливать тому вино, Федька цепким быстрым взглядом, будто барс, выслеживающий добычу, скользнул по лицам гостей. «Вот так-так!» — присвистнул он про себя, — «Какие люди пожаловали!» За столом, помимо литовского посла, да трех дюжих сыновей Карачевского, сидели оба Бусыргиных, отец и сын. С трудом борясь с желанием вцепиться в рыжие космы самодовольного Илюшки, Басманов опустил очи долу и весь обратился в слух. Страх того, что его узнают, быстро испарился — как и сам Федька, холопов гости считали чем-то вроде мебели, к тому же все были слишком взволнованы и заняты разговором, чтоб отвлекаться на девку, подающую кушанье. — Нельзя более медлить! — с жаром заговорил Бусыргин старший, оглядывая собравшихся, — дело наше никак не продвинулось. Действовать решительней надобно! Намедни пес рыжий да старик Басманов по поручению царя отбыли. Пока соглядатаев нету… — Токмо сын Малюты, — протянул чуть обиженно Илья, по-бабьи жеманно наматывая блестящий медный локон на палец. Оглядев его получше, Федька с горечью признал, что все же Илья был весьма хорош собою. На секунду Басманов даже забыл, зачем он здесь, представил помимо воли властную руку государеву, скользящую по этим гладким прядям цвета осенней листвы. Рука сжимается, захватывает волосы в кулак… — Святоша малахольный, все крутится вокруг, вынюхивает, высматривает чего-то, — продолжал Илья, — как банный лист к заднице прилип ко мне! Федька с досадой подумал, что излишняя старательность Максима тут сыграла против них. — Этот сопляк нам не помеха, — возразил старший Бусыргин, — другое плохо! Государь вдруг про змееныша своего вспомнил, Федору, видать по пляскам в летнике соскучился… того гляди, вернуть его надумает. Федька не верил своим ушам. Ему было плевать на оскорбления, но… неужели правду говорит Бусыргин? «Хотя вспомнил — это не значит, что все еще любит», — осадил сам себя Басманов. На Карачевского было жалко смотреть — он, наконец, начал догадываться к чему идет разговор. Лицо боярина было красно, лоб покрыт испариной, которую он то и дело промокал платочком. Владимир Васильевич, видать, и сам не ожидал что дело может принять настолько крутой оборот. Посол заинтересованно переводил взгляд с одного лица на другое. — Ну, Андрей Михайлович, — заговорил, наконец, он с акцентом, обращаясь к Бусыргину, — нам нужно только, только перемирие! Вы же обещали все устроить… — Да не слушает царь меня! Я для него как место пустое! — вскочил со скамьи и с жаром воскликнул Илья, однако отец строгим взором пригвоздил его к месту. — Никого царь не слушает, — процедил зло старший Бусыргин, — перемирия не будет. — Позвольте! — возмутился посол, — золото вам было уплачено сполна и его величество рассчитывал на определенные… — С этим царем перемирия не будет, — тихо молвил Бусыргин, оглядев всех холодным тяжелым взглядом из-под темных бровей. Краснота на лице Карачевского перешла в мертвецкую бледность. Он набрал в легкие воздуха, намереваясь что-то сказать, но вышло только жалкое кукареканье. — И что же вы предлагаете? — шепотом произнес посол. — Кончать Ивашку, вот чего! — вдруг хлопнул рукой по скатерти Бусыргин так, что зазвенели золотые и серебряные посуды, — и наследника! Довел страну, тиран кровавый, псов своих кромешных на людей честных натравливает, никому от них житья нет! Роды древние унижает, выскочкам место дает! В аду уже его заждались! А Федьку-дурачка на трон посадим. Тот умом скуден, будет под нашу дудку плясать… Все молчали. — Мы с Илюшкой уж все продумали, — продолжал уверенно вещать он оторопевшим заговорщикам, — покамест Басмановых да пса рыжего нет при дворе, действовать надобно! Нынче ж Илья на мельницу поскачет, там мельник есть, колдун-не колдун, черт его знает, да яды у него действенные. На сон грядущий выпьет государь вина с фаворитом своим, — отец с сыном переглянулись, и Илья самодовольно усмехнулся, — а там и сердце не выдержит… — А Иван-царевич? — просипел Карачевский, от страха выпучив глаза. — Помрет от страданий по батюшке! Юнца под шумок вообще в два счета убрать можно. — Весь народ будет нам по гроб жизни благодарен! Особливо тебе, Владимир Васильевич! — добавил Бусаргин. — Не будешь больше власы отращивать. В боярской думе главным будешь сидеть, а сыновья твои уж и вовсе высоко взлетят. Дочек взамуж выдашь за женихов богатейших! Заживем при царе-дураке, вертеть будем куда нам надобно! Выпьем же за это! Федька держал себя в руках из последних сил. Велико было желание зарезать этих чертей прямо здесь, но их было много, а он один, безоружный, в длинных бабьих юбках… И если чему и научился юный Басманов у своего мудрого Государя — так это тому, что в таких делах спешка ни к чему, и не всегда надобно немедля кидаться на врага с ножом. Меж тем перепугавшийся сначала Карачевский после нескольких кубков медовухи воспрял духом, представляя себя уже гордо расхаживающим по царскому дворцу в богатой золотой шубе и самой высокой рысьей горлатной шапке. Посол тоже был доволен таким поворотом дел. Однако рассиживаться долго не стали, время не ждало, хотя Карачевскому хотелось праздновать прямо сейчас, и неважно, что праздновать было пока нечего. — Жди, Владимир Васильевич. Как дело Илюшка обделает грамотку тебе пришлю. С тем гости отбыли. Сыновей Карачевский мановением руки тоже отослал, оставаясь с Федькой в горнице наедине. — Эх, Фросенька! — заговорил боярин, потирая руки, — скоро заживем! Летник куплю тебе лазурный, златом шитый, как у самой царицы! Венец во-о-от такенный! — показал он над головой, очерчивая будущие Фроськины богатства. — Иди сюда, пташка моя, краля, — похлопал он по коленям, — сейчас награду обещанную получишь.