Изумрудное ожерелье

Стоявший подле Федька глядел перед собою в полнейшем изумлении и слов боярина будто и не слышал, а потому не успел ни отскочить, ни вскрикнуть, когда боярские лапищи схватили его за укрытые пышными складками бедра да силой усадили к себе на колени. Не ожидавший такой проворности от захмелевшего давно Карачевского, Федька сперва дернулся скорее интуитивно, как всякий внезапно схваченный, но сильные руки только сильнее стиснули в ответ его талию, и Федор уперся ладонями в широкую грудь с несвойственной девке силой, не позволяя блестящим, жирным после трапезы губам прижаться к его стиснутым устам. — Не противься, глупая, себе же хужее сделаешь! Все равно свою возьму, — уже далеко не так ласково проговорил Карачевский, силой поворачивая Федьку к себе спиною, срывая с головы его платок да покрывая похотливыми, жадными поцелуями обнажившуюся белую шейку. — Как увидал тебя, сразу возжелал, оттого и в доме моем остаться дозволил! — шептал откровения боярин, скользя горячим языком по плавным изгибам ушной раковины отчаянно вырывающегося из его рук Федьки, вызывая каждым движением своим в Басманове непреодолимое отвращение. — Чудо что за девка, — продолжал боярин, сладострастным движением задирая на Федоре сарафан, скользя широкими ладонями по сильным ногам, не замечая вовсе, что ножки то далеко не девичьи, устремляясь все выше и выше, заставляя Федькино сердце нестись в неистовом галопе — никогда прежде Басманов не задумывался над тем, насколько отвратительна может быть близость с другим человеком. Потрясенного происходящим Федьку вдруг охватила такая волна ярости, какой давно с ним не случался — окинув разоренный опосля трапезы стол быстрым взглядом, он схватил лежавший подле тарелки Владимира Васильевича острый нож, которым тот недавно совсем резал жареного поросенка, да, обернувшись, вонзил на всю глубину в могучую шею, чтоб секунду спустя выдернуть клинок, орошая себя самого и все вокруг горячей, липкой влагой. — Я не девка, хряк блудливый! — зло прошипел Федька, нанося новый удар и вырываясь наконец из мигом ослабевших боярских рук. — Я Федор Басманов — верный слуга государев, и дозволить мне остаться в доме твоем было огромной, огромной ошибкой! Глядя на Федьку безумным, не понимающим ничего и до крайности перепуганным взглядом, Карачевский схватился за рукоять ножа, хрипя и пытаясь избавиться от приносящего муку предмета, но ухватить ее ему никак не удавалось — вся шея его, окладистая борода и ворот кафтана были залиты багряной, блестящей в свете огней кровью. — Несподручно гляжу? Давай уж пособлю, хоть так отплачу за милость твою, — скривив губы в надменной и злобной улыбке, ядовито промолвил Федька да с силой дернул за ручку. — Позабыл предупредить токмо — так помрешь-то ты еще быстрее, — хохотнул Басманов, окинув взглядом изрядно побледневшее лицо почти мертвого уже боярина да темную лужу, что все ширилась и ширилась на кызылбашском ковре, покуда Карачевский хрипел все тише, тщетно пытаясь зажать смертельные раны. Хоть Федьке и стоило бы поспешить, он не смог отказать себе в удовольствии задержаться еще на минуту-другую, чтобы собственными глазами узреть, как жизнь окончательно покинула тело опальника, а сам он обмяк в кресле бесформенной грудой дорогого тряпья, остекленевшими темными глазами глядя в пустоту перед собою. — Есть кому любить да жалеть тебя, царь-батюшка, — промолвил Федька, вытирая нож о богатый кафтан мертвого боярина да на всякий случай забирая нехитрое это оружие с собою. — Покуда жив слуга твой верный, не бывать измене да крамоле на Руси! Еще раз окинув трапезную надменным взглядом лазурных глаз, Федька собирался уж было выйти из горницы, как вдруг в глазах его полыхнула холодная злоба и жажда расправы — то страшное выражение, что сияло в них покуда с согласия своего государя вершил он опричной самосуд над земскими землями. Воротившись к столу, он столкнул с края его тяжелый серебряный трехсвечник, рассыпая по шелковому узору ковра маленькие и робкие пока огоньки, что тут же поспешили лизнуть янтарными языками своими мгновенно вспыхивающие от того дорогие ткани, коими убрана была комната, обращаясь пылающими демонами. «Гости въехали к боярам во дворы…» — мелодично замурлыкал Федька себе под нос, покидая наконец полыхающую трапезную, и плотно притворил за собою дверь — впереди его ждала действительно судьбоносная задача, и права на ошибку он не имел — на кону стояла не токмо жизнь самодержца, но и его, Федькино, сердце, что снова пустилось всполошенным зайцем, а после провалилось в бездонную пропасть липкого ужаса, откуда путь теперь лежал всего один — во дворец, к Ивану. Не примеченный никем в этот поздний час, Федька успел выскользнуть из терема да схорониться до времени у амбара до того, как всполошенные холопы с криками и причитаниями принялись сновать по охваченному огнем терему, стараясь спасти хозяек и хозяев да вынести всякое ценное добро. Не сказать, чтобы Басманов поджег подворье специально, то был душевный порыв, но теперь получалось, что сделал он это вовсе не зря — увлеченные бедой холопы оставили без внимания и ворота, и всякое прочее, а потому Федор без труда добежал до забора, где дожидался его терзаемый тревогой и дурными предчувствиями Демьян. — Демка! — кликнул Федя, прижимаясь щеками к доскам. — Дрыхнешь снова, покуда боярин твой всю работу грязную делает! — усмехнулся он нервно, охваченный беспокойством за царя, которое лишь нарастало с каждой минутой. — Кормилец! — обрадованно отозвался стремянной, тут же появляясь в поле видимости хозяина, и, побелев от Федькиного вида, трижды перекрестился, не смея задать вопросов. — На коне ты? — спросил Федька торопливо, оглядываясь через плечо на взмывающие уже в черноту ночного неба всполохи огня, украшенные оторочкой густого сизого дыма. — Что ты, Федор Лексеич, куда ж на коне! Токмо внимание привлекать! — замотал головой Демьян, явно рассчитывая на похвалу своей смекалки. — Ох и дурень, — зло проговорил Федя, качая головой. — Ладно же, достану лошадей! То и не конокрадство вовсе, а изъятие имущества у изменника, — усмехнулся он. — Беги к воротам, тама меня дожидайся, да проследи, чтоб отперто было, а ежели помешает кто — прирежь, не раздумывая! Сабля-то хоть при тебе? — При мне, кормилец, при мне, — хоть в этом не оплошал стремянной и бегом пустился к воротам. — Сподобил Господь Бог слугами, — ворчал Федька, оглядываясь на каждом шагу да стараясь припомнить, где у боярина конюшня, на которой побывать ему не довелось. Почуяв неладное, кони ржали и метались по денникам, оставленные теперь на погибель — конюха, молодого и крепкого паренька призвали для тушения терема, а больше позаботиться о животинках оказалось некому, и звуки их отчаяния стали для Федьки путеводной звездой. Окинув несчастных быстрым взглядом, Федя приметил тройку не распряженных еще лошадей — видно, сыновья боярина собирались отправиться со двора, да не поспели. «Какова удача!» — подумал Федька радостно, задирая парчовый подол саяна да обрывая широкие лоскуты с подола рубахи, чтоб обвязать конские морды да провести пугливых животных мимо бушующей стихии. — Тише, тише, — ворковал Федька, медленно приближаясь к коням с вытянутыми перед собою ладошками, — напугались, бедняжечки! Ничего, ничего, все с вами ладно будет, не боитесь, тише… С животинами Федька ладить умел, а потому пару минут спустя уже гладил нервно фыркающие бархатные носы, сожалея, что нет на нем его опричного кафтана, в котором всегда имелся кусочек соли на случай внезапной встречи с его Вихрюшей. Уж выходя из конюшни, ведя под узду двух успокоенных им коней с завязанными глазами, Федька тяжко вздохнул и все ж вернулся, чтоб распахнуть все прочие дверцы в денники, давая лошадям хоть крошечный шанс на спасение — огонь распространялся по деревянным постройкам со скоростью ветра, а потому уж добрая половина подворья была охвачена пожаром, и оставить теперь неповинных в общем-то ни в чем лошадей гореть заживо Федька просто не смог. Выйдя, наконец, на улицу, Басманов остолбенело уставился на творящееся на подворье безумие — то не поместье боярина опального было, но грешный город Содом, охваченный гневом Господним: кругом все горело и дымилось, как в адовом котле, и треск пожираемого огнем дерева казался оглушительно громким, смешиваясь с криками и кашлем перепуганных, задыхающихся людей, что метались среди языков пламени, пытаясь спастись. Отсветы огня освещали Федино лицо и отражались в лазурных глазах, отчего вид у Басманова был истинно демонический. Передернув плечами, Федька поспешил к воротам, не оглядываясь на учиненную им катастрофу, и уж дошел до Демьяна, что нетерпеливо переминался в густой тени у растворенной створки, как услыхал знакомый голос и совершил ту же ошибку, что некогда совершила жена Лота — осмелился обернуться. — Фрося! Фросенька! — кричала Манька, носясь по двору и хватая холопок за плечи, желая увидеть в лице их свою подопечную, но находя всех, окромя нужной, и замерла, закашлявшись и оглядываясь в отчаянии. «Да когда ж я таким сердобольным сделаться успел! Не иначе то дурное влияние Максимово, вот уж воистину святоша!» — зло подумал Федька, закатив глаза и протянув Демке поводья. — Держи, забыл кое чего у боярина забрать, — мрачно усмехнулся Федор, быстрым шагом устремляясь к Маньке под крайне изумленным взглядом своего стремянного. — Да что же это! Где ж она! Фрося! Фрося! — звала Маня, стоя среди творившегося безумия и утирая катящиеся по щекам слезы. — Погубили, ироды проклятыя, мужики окаянныя! Сгорела моя Фроська бедная, сгорела с боярином! Не желала идти к нему, так заставили! Бедная, бедная Фрося-я-я-я-я! — девка жалобно шмыгнула носом и хотела было утереть лицо от слез, как на рот ее легла узкая ладонь, а сильная рука обхватила за талию да оторвала от земли, и неведомая ей фигура потащила отчаянно рвущуюся девку к воротам. — Не дергайся, дура, ежели жить желаешь, — зло молвил Федька и тут же вскрикнул и отдернул руку от девичьего рта — своенравная Манька укусила похитителя, и Федя едва сдержался чтоб не отвесить той звонкую пощечину. «Ненавижу баб! Не сыскать существа глупее во всем белом свете! — сердился Басманов, припомнив вдруг, как очнувшаяся Ульянка ударила его по лицу. — Идиотки неблагодарные!» — Манька! Дура! — прошипел он зло, и девка обернула голову, услыхав свое имя, и замерла в испуге, перестав даже брыкаться, увидав позади себя дюже похожее на Фросю лицо, перепачканное каплями запекшейся крови. Федька меж тем дотащил непокорную ношу свою до Демьяна да поставил на землю, встряхивая покусанной ладонью и, скривившись, поглядывая остались ли следы. Манька оторопело переводила перепуганный взгляд с Демьяна на забрызганную кровью Фроську, которая теперича отчего-то вовсе не вызывала жалости, а токмо липкий ужас. — Ты… Ты… — лепетала Маня, хлопая русыми ресницами и глядя на Федора, — говоришь? Но как же это? Что ж это?.. Притворялася ты? — Федька от глупости ее только вздохнул да снова закатил глаза, качая головою. — Кто ты? — испуганно пискнула Манька, попятившись от Демки в опричном кафтане, коей пугал ее даже пуще окровавленного Федьки — кромешников на подворье Карачевского боялись паче лешего. — Молодой полюбовник государя, из-за которого сама царица во дворце плачет днями и ночами, — ехидно молвил Федька, изогнув губы в спесивой улыбке, когда Манька охнула и зажала ладонями рот, не желая лишний раз грешить произнесением имени Господа всуе. — Но некогда мне с тобою теперича возиться, — добавил он много серьезнее, поглядев на Демьяна. — Отвези ее к Максиму, схорони там ото всех, головой мне за Маньку отвечаешь, уразумел? — Демка удивленно кивнул. — Скажи Максимке, что Карачевский мертв, а терем его случайно сгорел, — Федька ухмыльнулся, — пущай отправит отряд закончить дело, а семейство его — в темницу, ежели уцелели, изменники они, я переписку его с Сигизмундом сыскал, — Федька похлопал себя по груди, отчего стопка носимых им с собою писем тихонько зашуршала. — И посол в том замешан, его тоже надобно схватить! Но сам он пущай немедля к Бусыргиным отправляется, Андрей Михалыч среди заговорщиков первый, не можно его теперича упустить! Всё понял? — Всё, — серьезно отмолвил холоп, пособляя хозяину вскочить на коня — сделать это в бабьем платье было не так уж и просто. — А ты куда же, Федор Лексеич? — Во дворец, — уже едва удерживая готового пуститься галопом коня, отвечал Федька, многозначительно поглядев слуге в глаза, и сорвался с места, осыпав холопов земляными брызгами, хлынувшими из-под копыт. — Не боись, не забижу, — проводив Басманова тревожным взглядом, ласково проговорил Демка девке, что стояла подле него ни жива, ни мертва. — На коне скакать смогешь? — Манька мотнула головой. — Ничего, пособлю тебе, — Демка сделал шаг навстречу, и Маня отступила сразу на два. — Ты… опричник? — выдохнула девка, словно пред нею был не человек, а сам черт. — Опричник, — пожал плечами Демьян. — Да не пужайся, не звери мы… Хозяин велел о тебе позаботиться, нечего тебе бояться. Едем, покуда не приметили нас. — А ежели я не желаю? — нахмурилась Манька, к которой постепенно начала возвращаться привычная смелость. — Тогда оставайся, но прочие кромешники, которые скоро уж будут здеся, не окажутся столь добры, — строго проговорил Демьян, воображая, что сделает с ним Федька, ежели девка сбежит. — Али не ведаешь, что за измену господскую и слуг всех казнят? — Ведаю, — огрызнулась Манька, уперев руки в боки. — Ладноть, — вздохнула она наконец, окинув Демьяна еще одним недоверчивым взглядом, — ладноть… Едем.