Изумрудное ожерелье

Не раз Москва горела — семимильными шагами огонь по деревянному городу шел, уничтожая все на своем пути, не разбирая ни праведных дворов, ни грешных, а потому при возгорании малейшем весь люд соседский собирался для тушения. Так и в эту ночь случилось — муравьиным роем сновали по улицам люди с полными и пустыми ведрами, не обращая внимания на проносящуюся мимо растрепанную ни то девку, ни то мужика, ни то черт знает кого верхом на сивом коне, что мчался к реке Москве, едва не затаптывая замешкавшихся встречных. Колокольный звон, возвещающий о пожаре, обрушивался на Федькино сознание штормовыми волнами, заставляя биться всполошенное сердце еще чаще, но даже и он не мог заглушить рокота крови в ушах. «Только бы поспеть!» — думал Басманов, поддавая растерянному коню пятками в бока — с наездниками в лаптях жеребец ранее не встречался. Скакать в бабьем платье без портков было мучительно и неудобно, и оттого пышные складки широких юбок задирались и комкались, обнажая сильные голые икры, что серебрились в призрачном лунном свете, как лепестки кувшинок. Дорогой Федька все думал, как бы ему менее приметно попасть во дворец, что в его теперешнем положении было практически невозможно и, наконец, рассудил, что из восемнадцати кремлевских башен более всего подойдет ему Свиблова, а вернее находящиеся поблизости небольшие и не слишком хорошо охраняемые Портомойные ворота, сквозь которые холопки дворцовые выносили на Москва-реку полоскать царское белье да платье. Ночь выдалась теплая и тихая, тревожимая лишь тонким писком вылетевших на охоту комаров, и Федька загодя спешился да привязал коня, не желая топотом его привлекать дворцовую стражу, что обходила владения царские дозором днем и ночью. Оглядевшись, он увидал небольшие мостки, уходящие в посеребренную круторогим месяцем гладь Москва-реки, а прямо напротив них простые, без диковинной резьбы, невысокие ворота, что терялись на фоне черной почти среди ночи стены. «А мне нынче везет», — усмехнулся про себя Басманов, не увидев поблизости ни одной живой души. Дойдя до входа, Федька зачем-то перекрестился и потянул за железное кольцо низкой двери, прорезанной в воротах и оттого почти не приметной, и вздрогнул от неожиданности, когда та с тихим скрипом растворилась ему навстречу. Выждав минуту и не дождавшись никакой реакции, Федор вытащил нож и осторожно заглянул внутрь — в проложенном сквозь толщу крепостной стены низком коридоре царил кромешный мрак, разбавляемый одним единственным светочем, закрепленным в стене, и подле него, облокотившись на бердыш на длинном древке, мирно спал высокий стрелец в алом кафтане и съехавшей на густые темные брови мурмолке. «Совсем распустились! — подумал Федька зло, бесшумно прокрадываясь мимо да снова убирая не пригодившееся оружие за опояску саяна. — Так-то вы блюдете безопасность государеву, тетери сонные!» Миновав темный переход, Федька отправился напрямик ко дворцу с той стороны его, откуда можно было попасть в царскую поварню со двора — во-первых, так было ему много проще и понятнее, да и холопы там были его, а значит проникнуть стало бы всяко легче, а, во-вторых, Федя надеялся успеть перехватить Илью еще до того, как тот совершит непоправимое. Спешащая куда-то холопка на царском подворье не смущала никого и среди ночи — слуги государевы работали, бывало, без сна и отдыха, обеспечивая дворцовую жизнь всем необходимым, и Басманов беспрепятственно дошел до белокаменной подклети, что прежде была в безраздельном его владении, а нынче досталась ненавистному Бусыргину, и ступил в полутемный коридор, освещенный потрескивающими лучинами. «И тут порядки свои навел, подлец!» — нахмурился Федя, оглядывая закопченный потолок — при кравчем Басманове даже и в поварне светили свечами, ибо чад лучинный портил Федькины драгоценные кафтаны, и допускать такого он не желал. Качнув головой с явным разочарованием, Федька осторожно двинулся прохладным коридором, но не успел пройти и половины, как дверь прямо около него внезапно растворилась, роняя на каменный пол прямоугольник теплого света, и он нос к носу столкнулся с вышедшим из нее Максимом. По лицам их сложно было определить, кто был менее готов к произошедшему, и заговорили они одновременно. — Максим?! — воскликнул Федька шепотом, нахмурив брови. — Ты отчего здеся? — Федя?! — изумился Скуратов. — Как ты тут оказался? Они снова поглядели друг на друга в полнейшей растерянности, и лицо Максима Григорьича стало вдруг бледно и напряжено. — Федя, что случилось? Что с тобою? — он шагнул к Басманову и взял того за плечи, встревоженно всматриваясь в лазурные глаза. — Ты ранен? Ты весь в крови! — Не моя это, — усмехнулся Федька холодно, опустив очи и впервые будто приметив, как перепачкано его платье. — Долго рассказывать, Максим, не время теперь! Я думал, ты на подворье своем, Демку к тебе отправил! Ты отчего на поварне? — Как отчего?! За Ильей приглядываю! Этот черт рыжий ввечеру опять куда-то испарился, как сквозь землю канул, вот я и решил присмотреться. Но теперь уж воротился… — молвил Максим, но замолчал, увидав Федькин перепуганный взгляд. — Чего ты, Федя? — Воротился? Давно ли? Где он теперь? — прошептал Федька, вцепившись в складки Максимова кафтана на груди. — Минут пятнадцать как к государю ушел, заходил вот на поварню распорядиться чтобы… — начал Максим. — Вина им подали… — тихо и безжизненно закончил за него Басманов, поглядев на друга такими страшными глазами, что у Скуратова побежали мурашки. — Отравить они его задумали! Сперва его, а потом и Ивана, чтоб Федора на престол возвести! Карачевский с сыновьями, Бусыргины и посол литовскай! Перемирия в войне жаждут, Сигизмундом подкуплены! Я собственными ушами все слышал днесь за трапезой вечерней! Максим все же не зря был сыном своего отца — сопоставив Федькин вид с его словами, он быстро смекнул в общих чертах что приключилось и что может произойти. — Езжай к Бусыргиным, Андрей Михалыч быстро прознает, что случилось у Карачевского, и тогда уж точно попробует у Сигизмунда укрыться, и еще надобно… — затараторил Федька. — Я позабочусь обо всем, Федя, — серьезно и на диво спокойно проговорил Максим, — а ты ступай, куда шел, ты там нужнее… — вздохнул Скуратов, прекрасно понимая, что, отговаривая Федьку, он токмо зря потратит драгоценное время, которого, возможно, и так ужо не осталось. — Идем, я провожу тебя до лестницы, которой холопы посуды носят в покои государевы, так будет тебе и быстрее, и безопаснее! — и, подхватив Федьку под локоть, Максим скорым шагом пошел к низкой дверке, о существовании которой Федя хоть и знал, но никогда сквозь нее не ходил. — Пропустите, — велел Скуратов двум опричникам, что в изумлении воззрились на его компанию, но все ж поспешили убраться с дороги. Федька, не оглядываясь, уж заспешил по узким ступеням покатой лестницы, как Максим взволнованно окликнул его. — Федя! У тебя хоть оружие есть при себе? — Есть, — ухмыльнулся Басманов, рукой указывая на багряные пятна на своих рубахе и сарафане, — и вельми опасное! Не говоря больше ни слова, Федька скрылся за лестничным поворотом. Максим со вздохом прошептал: «Да сохранит тебя Господь!», начертав вслед мелькнувшим золотисто-желтым юбкам крестное знамение, а после, быстро велев караульным не болтать о виденном, поспешил на двор. «Надо было ему кафтан свой предложить, — думал Скуратов, выходя в ночную темноту, — Иоанна Васильевича удар хватит от его вида быстрее, чем от отравленного вина!» Лестница меж тем закончилась весьма неожиданно, и Федька едва не влетел в притворенную дверь, что возникла на его пути, а после дернул створку столь яростно, что железное кольцо жалобно звякнуло, непривыкшее к такой бестактности со стороны дворцовых слуг. — Это еще что за чертовщина? — промолвил Федька разочарованно и зло, оглядывая полутемный каменный коридор, в котором он оказался, хотя ожидал ступить сразу в государевы покои. По четырем стенам маленькой комнатки были расположены четыре двери, и, за которой искать Ивана Васильевича, Федька не разумел. Обратившись в слух, Басманов замер посреди горенки, как замирает гончая на утиной охоте, и потому не приметил, как одна из дверей бесшумно растворилась, и едва не вскрикнул, когда на плечо его опустилась тяжелая ладонь. Выхватив нож, он резко поворотился, молниеносно занося руку для удара и едва успел остановить смертоносное это движение, увидав знакомое лицо. — Митрофан! — прошипел Федька зло, стараясь успокоить бешеное биение всполошенного неожиданностью произошедшего сердца. — Совсем сдурел что ли? Не можно так к людям со спины подкрадываться, я тебя едва не прирезал! — бранился Федор и замолчал вдруг, увидав в руке у холопа государева острый, поблескивающий в свете одинокого факела кинжал. — Или ты меня… — нахмурился Федька. — Ладно! Мне к государю надобно! Немедленно! — с привычной спесью в голосе завил Басманов, а после добавил тише и будто даже жалобно. — Измена, Митрошка, снова изме… Чего ты? — воскликнул Федька изумленно — любимый холоп Ивана Васильевича, которому доверял государь даже и их с Федором тайны, упал пред бывшим царским полюбовником на колени и целовал тому руки — немой от рождения, иначе выразить счастья от Федькино появления слуга не умел — предвидя скорый конец мучениям обожаемого своего повелителя. Хотя обыкновенно Федька с холопом был высокомерен и заносчив, не замечая будто, что тот один из немногих людей во дворце, кто воистину по-доброму относится к несносному царскому фавориту, сейчас Басманов испытывал странную смесь растерянности и ликования от того, что Митрофан так ему рад. — Ну, полно, — надменно молвил Федька, стараясь не показать своих истинных чувств, — к царю проводи меня, некогда мне тут с тобою беседовать. Митрофан кивнул, возвращая себе привычное самообладание, быстро поднялся, да поманил Федьку рукою, приглашая войти в горенку, из которой только что явился. То была маленькая, но уютная вполне комнатка — домотканые пестрые коврики лежали на чисто выметенном полу, вдоль холодного в летний день белого бока печи, покрытого угольными рисунками, рассмотреть которые в свете одинокой свечи не представлялось возможным, тянулась застеленная тюфяком лавка для сна, в изножье которой стоял кованый сундук да большая корзина с дровами под запертой сейчас печной топкой. Вторая лавка приставлена была к небольшому столу, что стоял подле приоткрытого маленького окна — вот и все убранство, что успел приметить Федька, пока холоп за руку не подвел его к стене да не указал на оконце внизу ее у самой печки, закрытое медными пластинами на манер штакетника — словом, видно сквозь него ничего не было, зато слышно — прекрасно. «Так вот как он всегда умеет услыхать зов Иванов», — подумал Федька, опускаясь вслед за Митрофаном на колени, склоняясь к самому полу и вслушиваясь в нарушаемую только шорохами ткани да стуком переставляемых шахматных фигур тишину, что лилась из государевой горницы. Не желая терять времени впустую, Федька хотел уж было подняться, как услыхал елейный голос Ильи: — Совсем ты закручинился в дни последние, государь-батюшка… Что печалит тебя, царе? — Тебе печалей государевых не уразуметь, — раздраженно и устало произнес Иван Васильевич, и сердце Федькино снова рухнуло в пропасть, чтоб забиться там среди острых, ранящих нынче ребер. «Жив, слава тебе, Господи, жив!» — подумал Басманов, тщетно силясь что-нибудь разглядеть, совсем распластавшись на полу. — Чем развлечь тебя, батюшка? — не унимался Илья. — Желаешь книгу тебе почитаю али… — Не надобно ничего, — со вздохом отмолвил государь, — пат тебе, Илья Андреич. Ступай, утомился я, один побыть желаю. — Как прикажешь, великий государь, — с нескрываемым разочарованием в голосе проговорил Бусыргин, — да токмо сердце неспокойно мое, когда оставляю тебя таким… Дозволь хоть вина тебе налью? — В вине да утехах разгульных лишь глупцы утешения ищут, — обронил государь, судя по звуку, поднимаясь из резного кресла, столь знакомого Федору. — Впрочем, налей, Илья. Сквозь оконце донесся звук отодвигаемого табурета, и Федька с Митрофаном нервно переглянулись и резко вскочили на ноги, как раз в тот момент, когда звякнули золотые посуды. Дверь в горницу государева была тут же, и, не думая больше ни секунды, Федька рванул ее на себя, влетая в царские покои подобно вихрю и вовсе уж не заботясь перспективами царского гнева. В горнице государевой привычно пахло ладаном и медвяным воском, и запах этот смешивался с мучительным теперь для Ивана ароматом недавно зацветшего под раскрытыми в теплую ночь окнами жасминового куста. Шахматный столик, изукрашенный узорной резьбою, хранил на себе следы недавнего поражения белых фигур. Государь, привычно одетый в черный свой саван, сидел за столом, усыпанным свитками и листами, приготовившись скоротать очередную безрадостную ночь в ожидании вестей от Малюты за делами народными да княжьими челобитными друг супротив друга. При виде Федора, Иван Васильевич перекрестился быстро и прошептал молитву негромко, не вполне уверенный, что все это ему не мерещится. Илья, обряженный в изумрудный кафтан из переливчатого атласа, который отчего-то был расстегнут до самого широкого серебристого кушака, обнажая полупрозрачную батистовую рубаху, замер на полушаге с массивным золотым кубком, и руки его дрогнули, едва не пролив вино. Он поглядел на Федьку испуганно и изумленно, словно увидел призрака — мало того, что бывший кравчий был отчего-то в девичьем наряде, так тот был от ворота до подола забрызган запекшейся уже кровью, и лицо его было покрыто тонким слоем копоти, местами смешавшейся с багряными пятнами. — Прости за вторжение мое внезапное, великий государь, — склонившись в грациозном поклоне, со всем возможным равнодушием промолвил Федька. — Вижу я, что невовремя явился пред очами твоими, а все же есть тому причина. Дозволь слово молвить, царе? — Говори, — едва вымолвил государь, осознавая, наконец, что то не видение, а долгожданная его пропажа — взлохмаченный и перепачканный, исхудавший и побледневший, то был не кто иной, как его Феденька. — Не пей вина, что Илья Андреич тебе поднести вознамерился, — как бы ни старался Федор казаться спокойным, голос его предательски дрогнул. — Иные чаши ядом полны. От слов его брови государевы сошлись в грозную линию и глубокие морщины пролегли темными бороздами по высокому лбу. И так заострившиеся за время Фединого отсутствия черты Иванова лица сделались вдруг совершенно ястребиными, пугающе хищными, а очи серые совсем потемнели, затянувшись будто тучами грозовыми. — Это ложь, государь мой, навет! — залепетал Илья, жалобно глядя на Ивана Васильевича. — То от обиды Федор Алексеич говорит, что чином ты меня его пожаловал! — Неужто ль? — зло бросил Федька, скривившись в не предвещающей добра усмешке. — Так делом докажи, что безвинен ты, выпей из кубка государева! Ежели то клевета, так это мигом прояснится, а ежели нет… все лучше для тебя, чем сдохнуть у Малюты на дыбе! Совершенно растерянный, Илья глядел вкруг себя взором затравленного волчонка, ища будто пути к отступлению и, не найдя ни одного, сделал осторожный, крошечный глоток, поглядев моляще на царя, надеясь, что этого будет довольно Ивану Васильевичу — в конце концов, что бы ни говорили о государе российском, к самому Илье он никогда не был слишком строг. — До дна пей, собака! — тут же вмешался Федька, топнув ногой. — Ну! Али боишься, что и твое подлое сердце не выдержит? От фразы этой чудовищная мысль обрушилась на Бусыргина — он же видал ужо днесь этот саян! На девке безгласной, что у Карачевского за столом служила, вот только то не девка была, а Басманов, верный царев змееныш! «Невозможно! Невозможно! Как же мы не признали его!» — думал Илья, краснея до корней волос, а после бледнея, как полотно. — Царе! — взмолился юноша, опускаясь на колени. — Помилуй! — Исполняй, — одно лишь холодное, без тени сомнений али сожалений слово — опричный государев суд, что нынче вершил редкую справедливость. Не имея ни смекалки, ни сил к сопротивлению, уставший от возложенной на него хладнокровным отцом непосильной задачи, обливаясь слезами и всхлипнув совсем по-детски, Илья опустошил золоченый кубок, украшенный чеканными сиринами, и воззрился на Федьку испуганными серыми глазами. «Ну же! Подыхай уже!» — зло думал Басманов, до боли сжимая кулаки и не слыша ничего, кроме собственного сердца, что тревожным набатом стучало в ушах, доводя Федьку до головокружения. Минуты ожидания показались ему вечностью, и, глядя на Илью, он не приметил, каким взглядом смотрел на него Иван Васильевич, забыв в эту минуту даже и про измену. Наконец Илья захрипел, закашлялся, схватившись за горло, и повалился на шелковые ковры — на губах его заблестела кровавая пена, глаза уродливо закатились, и еще пару минут спустя совсем юный еще мальчик бесславно закончил свое земное существование, отправившись в геенну огненную, чтоб вечно гореть там не за свои даже, в общем, грехи. Федькино личико озарилось довольной, победоносной улыбкой, мигом растаявшей, когда он перевел взгляд на мрачный лик царя. «Ну не казнит же он меня за то, что я спас ему жизнь!» — подумал Федька, переводя взор на узорную стену, не в силах смотреть на возлюбленного своего государя. — Прошу прощения, государь-батюшка, что побеспокоил тебя нынче, — равнодушно и спесиво молвил Федька, продолжая изучать знакомые орнаменты. — Дозволь в Елизарово отбыть, чтоб там смиренно нести наказание твое, — Федька поклонился даже ниже обычного и, не дожидаясь ответа, поворотился к двери и сделал уж было шаг, спеша остаться наедине со своими чувствами, доверить которые разлюбившему его царю для гордого мальчика было немыслимо. — Федя, — голос ласковый, только Федьке теперь и знакомый, раздался за его спиной — многих мог обмануть Басманов, но государь читал любимое личико как раскрытую книгу, и все, что Федя силился утаить за напускным высокомерием, было ему теперь очевидно. «Я так обидел его, а он все равно здесь, примчался спасать жизнь своего царя… Мой верный, преданный мальчик… Простит ли? — думал Иван, глядя на дрогнувшие от всего одного его слова плечи. — Моя вина, мне ее и искупать!» Ничуть не смущенный мертвым телом, что распласталось посреди горницы, Иван подошел к Федьке со спины, оставляя меж ними считаные сантиметры, словно позволяя юноше сделать самостоятельный выбор, да обхватил сжатые в кулаки, напряженные руки мягким, теплым касанием, едва заметно оглаживая подушечками больших пальцев. — Феденька мой, — прошептал государь, склонившись к Федькиному уху, и горячие мурашки, словно маленькие искорки, побежали у Феди вдоль позвоночника, рассыпаясь по всему телу, отдаваясь неконтролируемой дрожью. — Останься, — молвил государь, и то была однозначно просьба, не приказ, и от той мягкости, с которой было произнесено это слово, Федька жалобно всхлипнул, окончательно поддаваясь лавине нахлынувших на него чувств, делая крошечный шаг назад, прижимаясь спиной к Ивановой груди, тут же оказываясь в добровольном плену сжавших его до реберного хруста рук. — Прости меня, Феденька. Второй раз в жизни государь просил у Федора прощения, и это стало последней каплей — уставший нести ответственность, умаянный бесконечный тревогой за Ивана, измученный жизнью без него, Федька расплакался громко и горько, соромно совершенно, как рыдают упавшие дети, некрасиво краснея и шмыгая носом, размазывая слезы по грязному личику. Иван Васильевич молчал. Мягко повернув Федьку и позволив тому уткнуться мокрым носом себе в грудь, он гладил любимого мальчика по по-прежнему мягким кудрям и глядел на того сверху вниз с непередаваемой нежностью — и во всем белом свете не было для него человека красивее, чем грязный, заплаканный его Феденька.