Изумрудное ожерелье

Федька все плакал и плакал, цепляясь за царскую рясу до побелевших костяшек, и никак не находил в себе сил успокоиться. Государь же терпеливо ждал, продолжая удерживать вновь обретенное им счастье в баюкающих, заботливых руках. Ведомо было Ивану Васильевичу, что иные слезы исцеление душе приносят, и потому он не решался ни торопить, ни утешать теперь Федора, и только гладил того по вздрагивающей спине да мягким кудрям. В голове царя меж тем роились и множились вопросы, и он никак не мог решить, какой задать наперед, когда Федя, наконец, будет в силах давать ответы. Очевидно было Ивану Васильевичу, что новая измена свершилась под самым его носом, покуда он, занятый мыслями только о своей утрате, не замечал никого и ничего вокруг. И также ясно было, что юный Басманов каким-то неведомым и непонятным царю образом о том проведал и беззаконие сие прекратил. Кроме того, прекрасно разумел государь, что за глупым мальчишкой Бусыргина стоит и сам он, и фигуры прочие, и теперича надо было решить вопрос и с ними, но оставить Федьку сейчас у грозного самодержца всея Руси просто не хватало духа. Наконец, Федя стал плакать тише и всхлипывать реже, и, подняв красное совершенно личико на возлюбленного своего государя, пытливо и жалобно уставился тому в глаза, комкая черные складки Ивановых рукавов, словно ища ответы на все невысказанные, но столь тревожащие его мысли. — Феденька мой, — ласково проговорил Иван Васильевич, осыпав мокрое, еще более грязное от размазанных по нему слез Федькино лицо легкими, как касание крыльев бабочки, поцелуями. — Все твои вопросы ведаю, что прячешь за очами-окиянами, радость моя, — поглядев полюбовнику в глаза, тихо молвил царь и добавил, не отводя взора, — не было меж мною и Ильей ничего ни единого раза. Федька на то только вздохнул и неуверенно кивнул, снова прижимаясь к уже насквозь промокшей рясе щекой, опуская ресницы и, наконец, обнимая государя в ответ. Спустя бесконечно долгие для обоих минуты, Федя нехотя отстранился, вытер лицо рукавом вышиванки и произнес: — Должно быть, у тебя тоже ко мне вопросов множество, царе. Вот, — он вытащил из-за пазухи стопку свернутых и перевязанных лентой, изрядно помятых уже листов, — из дома Карачевского. Тама по-иноземному, я не шибко понял, но подпись признал. Доказательство это измены его. С Сигизмундом переписку вел балахвост окаянный. — Карачевский? Владимир Васильевич? — разворачивая письма и быстро пробегая текст внимательным взглядом, с изумлением вопрошал государь — сам он по-иноземному разумел вполне, и оттого лицо его сделалось еще мрачнее и строже. — Что ты вообще делал в доме опальника? — То, о чем клялся клятвою опричной нерушимой, — хмыкнул Федька, устало опускаясь на лавку подле стола. — Карачевский с сыновьями да Бусыргины с Сигизмундом сговорилися, он им за мир Руси с Ливонией золотом заплатил… — Чует пес, что не выиграть ему войны этой, — царь опустился в кресло и сердито откинул письма. — Да токмо не удалось им тебя убедить перемирие заключить, — продолжал Федька, — вот они и решили государя ядом уморить, чтоб уж с новым царем, сговорчивым поболее твоего, дело наладить. Там и посолишка был ихний, я все своими ушами днесь слышал и глазами своими видел. — С Иваном? — нахмурился государь, начиная подозревать собственного сына — никому опосля отравления Анастасии родной теткой не верил царь. — Не с Иваном, — Федька сделался еще мрачнее царя, — Федора Иваныча на престол возвести намеривались. Что им управить легче будет, говаривали, — многозначительно прибавил Басманов. — Старшего уморить решили, — с небывалой злобой молвил Иван, и очи его полыхнули таким мраком, что даже Федьке стало страшно, — а простоумного на трон! — Не тревожься за чад своих, государь, ничего с ними теперича не сделается, — взгляд Федора сверкнул недобрым блеском. — У Карачевских подворье пылает аки костер купальский, не до отравлений им днесь. Хорошо, ежели уцелеет кто, а то даже жаль, чтоб сдохли они так просто. Сам Владимир Васильевич, впрочем, однозначно ужо преставился, так что помянем душу усопшего, хоть и в опале был, — зло улыбнулся Федька, и оба они перекрестились. — Я Максима Григорьича повстречал, когда спешил к тебе, поведал ему все, он к Бусыргину поскакал, не можно дать ему скрыться! Да и к прочим отряды отправил, полагаю. Ничуть не смущенный вестями о пожаре и гибели боярина, окинув Федьку взглядом наполовину удивленным, а наполовину гордым, государь быстро начертал пару строк, сложил листок в несколько раз да запечатал крепко. — Митрошка, — кликнул он мигом явившегося холопа, — Зайцеву снеси немедля, опосля приберись здеся, — царь махнул в сторону Ильи, что лежал, уставившись в потолок остекленевшим взором, и слуга с низким поклоном выскользнул за дверь. — Пущай Петр Васильевич пособит маленько Максиму, коль мой Феденька уж позаботился обо всем, — ласково молвил государь, опускаясь на лавку подле Басманова. — Идем, ангел мой, и я о тебе позабочусь, совсем ты умаялся в заботах о государе своем, — и со словами этими Иван Васильевич обнял Федьку за талию и под белы рученьки, спрятанные от взора его длинными рюшами, повел свое драгоценное сокровище сквозь горницы царские в опочивальню, а оттуда теплыми и освещенными недлинными переходами в приготовленную уже мыльню — Митрофан хоть и был человеком бесправным, да отнюдь не безвольным, а потому уж все готово было и для купания, и для трапезы, и для сна — словом, на все возможные теперича случаи. Мовные сени, жарко натопленные и ярко освещенные толстыми свечами медвяного воска, представляли собою просторную горенку с обитыми алой парчою стенами да застеленными лебяжьими перинами, убранными в желтые камчатые наволоки, широкими лавками, расставленными вдоль стен. На скамьях поверх перины лежало множество разноцветных подушек, полы были крыты шелковыми узорчатыми коврами, а подле одной из лавок стоял убранный багряной с золотыми узорами скатертью стол, где разложены были купальные рубахи, простыни и колпаки, обваренные уже и оттого мягкие веники, заморские пористые губки, тафтяные опахала и прочая мовная стряпня. Склонившись в земном поклоне, выстроились в ряд четверо босых банных холопов, одетых в простые и светлые порты и рубахи, подвязанные красными опоясками. — Вон ступайте, — бросил царь, не глядя даже на слуг, — сам управлюсь. Не смея поднять очей, мужики робко выскользнули за дверь. Едва остались они наедине, государь усадил Басманова на перину, подложив под спину ему пару подушек, и, опустившись пред кравчим своим на колени — Федька дернулся, желая остановить Ивана Васильевича, но тот лишь отодвинул его руки — принялся медленно и бережно расстегивать пуговицы, постепенно распахивая саян. — Отчего же ты в девичьем сарафане, Федюша? — молвил царь с участием. — И отчего весь в крови? Не ранен ты, ангел мой? — Пришлося девкой обрядиться, чтоб в дом опальника проникнуть, — лукаво молвил Федька, сверкнув хитрыми очами, — ну, а опосля отплатил ему за радушие его, вот и замарался. Государь ничего не ответил, лишь едва приметно поднял в удивлении брови. Меж тем справившись с застежками, он медленно снял с Федьки сарафан, словно боясь того напугать, и также неспешно принялся развязывать тесемки вышитой верхней рубахи. Басманов покорно поднял руки, позволяя стащить длинное одеяние, и от Ивана не укрылись ошпаренные и покрытые тут и там мелкими порезами Федькины пальчики. — Федя, — царь нахмурился, мягко сжав некогда белые и холеные ладошки, — что с рученьками твоими? — На поварне трудился, — смущенно пряча ладони за спину и опустив взгляд, пробормотал Федька, — так надобно было… Заживет… Царь со вздохом покачал головой — от ответов Басманова вопросов становилось лишь более. — А рубаха отчего изорвана? — спросил Иван — нижняя рубашка и в самом деле до самых колен и даже выше была пущена Федькой на тряпицы, коими он обвязал лошадиные морды. — Коников спасал из конюшни горящей, знаешь же, царе, боятся огня животинки, — пылко молвил Федька, попытавшись натянуть подол ниже, скрывая малиновые следы, что расцвели на нежной внутренней стороне бедер от лихого галопа без порток. — Это скакал я верхом в бабьем платье, а не то, чего ты измыслил, — залившись румянцем, прошептал Федька. «Бедный мой мальчик, что же с ним было», — нахмурившись, думал государь, снимая с Федьки лапти да разматывая бесконечные будто онучи, чтоб обнаружить под ними столь любимые царем ножки, что теперь были стерты грубой холопской обувью. — Феденька, — с жалостью молвил Иван, целуя раненные ступни, отчего Федька совсем покраснел и тщетно попытался отнять ноги. — Не надобно, государь, они же неумытые! — шептал Федька, несмело кладя руки на голову Ивана Васильевича, но оттолкнуть не смея. Не слушая Федькин лепет, государь все покрывал и покрывал кожу его поцелуями, поднимаясь губами к коленям и снова спускаясь к ступням. Наконец, царь потянулся к единственной оставшейся на Федьке нижней оборванной рубахе, и Федя отпрянул, обхватив себя руками за плечи и глянув на царя испуганно — он и сам не понимал, отчего поступил именно так, но раздеться теперь пред царем отчего-то было неловко, словно впервые. — Добро, — спустя полную тяжелого молчания минуту молвил царь, отпуская Федин подол, поднимаясь с колен и быстро раздеваясь, не оставляя на себе даже нитки. — Идем, милый мой, — Иван потянул Федьку за руку, увлекая в мыльню, и Федя не удержался от искушения и обвел обнаженную фигуру жадным, алчущим взглядом. В мыльне натоплено было столь жарко, что у Федьки в первое мгновение закружилась голова. Тусклый свет, что дарили слюдяные фонари, терялся в клубах облачно-белого пара, который стелился по уложенным мягкой соломой и застеленным светлым с алым шитьем сукном полокам, отходящим от большой печи, укрытой зеленоватыми глянцевыми изразцами, кажущимися теперь леденцами. Печь та была не обычная, а с каменкою, и подле стоял ушат студеной воды, чтоб прибавлять пару. По стенам развешены были вязанки высушенных трав, а полы убраны были свежим и ароматным сеном, специально обмолоченным таким образом, чтоб ступать по нему было, что по шелковому ковру, и оттого аромат в мыльне стоял предивный. В центре комнаты высились два липовых чана, полных один водою холодною, а второй — нагретою, и на боках их свисали медные ковши с чеканными узорами. Чуть поодаль стояла большая деревянная лохань, обитая железными лентами и устеленная белыми хлопковыми простынями, свисающими до самого пола. По правую руку от входа высился поклонный медный крест и несколько икон в драгоценных образах, и государь склонился и осенил себя крестным знамением, прежде чем войти. Федька последовал его примеру, хотя с гораздо меньшим рвением, а после проскользнул к лохани, с довольным вздохом опускаясь в теплую, белесую воду, пахнущую молоком и жасмином — по поверхности ее скользили сотни крошечных белых лепестков, словно сказочный флот. Хоть на Руси так мыться было и не принято, но Федьке нравилось, и государь не противился. Усевшись на дно и обхватив руками согнутые ноги, Федька оказался в воде по самую шею, и уложенная на колени щека мгновенно окрасила воду темными разводами. Иван Васильевич, пристроившись подле лохани на низенькую и неудобную и человеку роста куда меньшего скамейку, опустил заморскую губку в водицу и заскользил ею по Федькиному лицу, и тот покорно поднял голову и закрыл глаза, позволяя себя умыть. Когда личико Федино стало вновь белым, что плавающие вкруг него лепестки, царь молвил тихо и вкрадчиво, продолжая ласкать губкой длинную шею: — Давай-ка, Федюша, все же снимем с тебя рубашечку… Вздохнув шумно и судорожно, Федька кивнул, и государь медленно опустил руки в воду, склоняясь к Федору, а после также неспешно потянул рубаху, оглаживая Федькины весьма похудевшие бока, касаясь груди и ощущая биение любимого сердца под своими пальцами, мягко проскальзывая ладонями по поднятым над головой рукам. Не устояв перед соблазном, едва дотрагиваясь до Фединой щеки, царь повернул Федьку к себе лицом и поцеловал в разомкнувшиеся навстречу ему уста — нежно и плавно, едва касаясь губами губ, лаская кончиком языка. — Ваня, — тихо-тихо, не громче шелеста жасминовых лепестков, опадающих от ласкового ветерка, прошептал Федька, опуская лицо и касаясь пальцами своих губ, словно желая удостовериться, что все происходит взаправду. — Расскажи мне, Феденька, что приключилось с тобою, — попросил царь, снова берясь за губку. — Это длинная история, государь мой, — Федька откинул голову на край лохани и тоскливо поглядел Ивану в глаза, снова возвращаясь мыслями к тем дням. — Нам некуда спешить, отрадушка моя, — качнул головой Иван Васильевич, и Федька начал, переведя задумчивый взгляд на покачивающиеся на воде цветы.