Изумрудное ожерелье

Не пропуская ни одной детали и бесконечно повторяя, как плохо ему было без Ивана, периодически набирая в горсть водицу и снова выливая ее в лохань, Федька поведал сперва о том, как тяжело ему было жить во дворце и видеть, подле его государя Илью, и как он отправился к матушке, и как застало там его жестокое государево послание. — Как ты мог, свет мой? — жалобно молвил Федька, и слезы снова покатились из его глаз. — Али не ведаешь, что нет для меня ничего хужее, чем жизнь без тебя? — Сам не разумею, Федюша, — с искренним сожалением молвил Иван Васильевич, в самом деле не понимая, как он мог отослать Федора — и ранее это виделось ему странным, а в миг этот показалось и вовсе невозможным. — Словно морок овладел мною какой, сам не ведал, что совершаю. Федька нахмурился, но все же продолжил — рассказал о том, как быстро был он собран и отправлен батюшкой в Елизарово, как утаили они от матушки истинную причину его скорого отъезда — государь счел это вельми мудрым решением — как Максим обещался приглядеть за Ильей, и как пришла от него всего одна короткая весточка, и как Федька ежечасно ждал новостей. Поведал Федя и о том, что застал старую свою нянюшку в хворобе, и как сидел с нею часами, и как отправился ночью за священником, и как добывал лошадь для отца Степана, и что тот оказался его родственником, которого Федя совсем уже не помнил, и даже сообщил государю про отобранную и забытую опосля полосатую лошадку, а еще о том, какое глубокое впечатление произвела на него смерть Никитишны. Сердце государево от Федькиного тоскливого рассказа замирало и сжималось от жалости к любимому мальчику, и он беспрестанно корил себя за то, что все это выпало на долю Басманова по его, Иванову, жестокосердию. Федор меж тем во всех красках пересказал историю о спасении им Ульянки, не забыв пожаловаться, как глупы и неблагодарны женщины — «волос длинен, да ум короток», — недовольно проворчал он — да сообщил государю, что стремянной его теперича женатый человек, и потому неплохо было бы выделить ему какой-нибудь домишко подле Слободы, чтоб мог он там встречаться с женою — чтоб отпустить Демьяна жить с Ульяной у Феди не возникало даже мысли. «Истинно ангел небесный мне в услужение да утешение послан, — думал царь, обещая и дом, и землю, — сердце доброе да чистое, и о холопах печется». Повеселевшим уже голосом Федька принялся рассказывать о том, как Ульянка сшила ему дивный кафтан из матушкиного покрывала, потому как от тоски да кручины Федор оставил все свои наряды в Москве, и обещался показать его государю. «Тебе понравится оченно, свет мой», — уверял царя Федя, живописуя и темно-зеленый бархат, и бусины-ягодки, и золотое шитье. Наконец, дошел Федя и до приезда Максима, и плечи царя едва заметно напряглись, но захваченный повествованием Федор того даже не приметил. Благоразумно опустив эпизод с посещением бани да еще с гребенкой, он рассказал о том, что поведал ему Максим, и как не смотря на все уговоры Скуратова, он настоял на возвращении в Москву. — Когда мы Елизарово покидали, решили в храм наш заглянуть, благословения у отца Степана испросить на дело мною задуманное, — рассказывал Федька, покуда государь поливал его волосы розовой водою, смывая остатки мыльной пены и нежно массируя затылок. От удовольствия Басманов иной раз замолкал и прикусывал губу — никто в белом свете не умел мыть его непослушные локоны так, как умел Иван Васильевич, хотя талант такой и сложно было б заподозрить в самодержце всея Руси — и оттого все мысли покидали его голову, оставляя лишь ощущения. — И вот когда мы уж войти собиралися, откуда ни возьмись явился юродивый и начал убеждать меня ожерелье снять да отдать, — руки Ивана замерли, — ну то, с изумрудами, что ты у Марии забрал, — продолжал Федька, качнув головою и намекая тем царю, чтоб он не останавливался. — Болтал все что-то про гордыню адскую да проклятье демонское… — Что? Что болтал? — взволнованно молвил Иван, отставляя ковш, и Федька задумался, вспоминая слова юродивого. — Что ожерелье, мол, проклятое и что проклятие то не мое, и что не мне его носить! — ответил Федька, обернувшись и поглядев Ивану в глаза. — Знаешь, царе, с ним в самом деле что-то неладное было, — задумчиво молвил Федя, припоминая, как то не желало быть отданным, словно имело собственную волю, и от воспоминания этого у Басманова побежали по всему телу холодные мурашки, хотя сидел он в горячей воде. — В общем, Максим пристал ко мне: прислушайся, мол, что человек говорит Божий, а что, ежели в самом деле от него разлад у тебя с государем… Будто сам я не разумел, что от него! — скривился Федька. — Но с другой стороны помыслил я, что в самом деле удивительно, что ты так осерчал из-за цацки обычной, и отдал ожерелье Степе на храм, да вот токмо когда снимал я его — едва справился, будто не желало оно меня отпускать, царе, будто при мне остаться жаждало, — Федя поглядел на Ивана напуганными глазищами и прошептал, — а когда отдавал я его, так все свечи в храме разом потухли и такой шум поднялся… Иван Васильевич перекрестился трижды, переведя очи на образа, а после молвил тихо: — В какой день сие было? — День? — не понял Федька. — Посчитать надобно, — и он принялся загибать пальчики, потешно бормоча себе под нос и дважды сбившись. — Утром прошлой пятницы выходит… а чего? — Пятницы, — государь нахмурился, легко припоминая, что именно тогда внезапно будто очнулся и вспомнил о Федоре. — Видно правду молвил человек Божий, Феденька, и молодец ты, что не ослушался. Сыскать его надобно, святой человек, не иначе… — Федька глядел изумленно, тоже нахмурив соболиные бровки, не разумея Ивана. — Ровно в ту пятницу, Федюша, я прозрел будто — что до того было, едва вспомнил, тут же тебя искать начал. И государь рассказал Федору — без лишних деталей — как жил без него, как беспрестанно искал чего-то али кого-то, но не мог ни сыскать, ни уразуметь чего ищет, и как вдруг понял, кого он потерял, и как отправлял гонца в Елизарово, и как тот воротился с новостями, что Федьки там нет, и что опосля того велел ехать в имение Алексею Данилычу да Григорию Лукьянычу. От рассказала царя рот Федьки округлялся все более и более, покуда он наконец не воскликнул: — Так, стало быть, все то время, что я измышлял, как предупредить тебя об опасности, ты искал меня! Какая нелепица! А ведь я был совсем рядом с тобою, здеся — в Москве. — У батюшки? — нахмурившись, спросил царь. — Нет, он не ведал даже, что я село покинул, — качнул головой Федька. — Максим приютил меня, но обещай, что не накажешь его! Он не желал, чтоб я в Москву ехал вовсе, он ни в чем, ни в чем не виноват! Он заботился обо мне, ежели б не Максимка… — затараторил Федя, вцепившись Ивану в руку. — Пообещай, государь мой! — Обещаю, — молвил Иван Васильевич, хотя в душе его уж закрутились темные вихри жгучей ревности, волю которым сейчас давать было б до крайности невместно. — Знаешь, царе, Максима Григорьича надо пожаловать каким-нибудь чином за все его муки, — Федька хихикнул, — оказывается, я страшно упрям и со мною непросто, — Басманов заливисто рассмеялся, и государь широко улыбнулся. — И все равно он всякий час был на стороне моей. Даже когда вознамерился я пойти на казнь, чтоб на тебя поглядеть хоть издали, Максим пособил мне, хотя и не желал того, и страшно бранился, что я совсем лишился от горя ума. — Ты был на казни? — перебил его государь, помогая Федьке подняться из лохани и заворачивая юношу в огромную мягкую простыню. — Был, — смущенно молвил Федя, опуская глаза. — И снова в бабьем платье? — усмехнулся Иван Васильевич, с радостью отмечая, что все же он вполне еще в своем уме. — В сарафане лазурном? — Да, — Федька поглядел Ивану в глаза с непередаваемым выражением нежности и удивления. — Так ты узнал меня? — Тогда уверен был, что наваждение сие, что в каждых глазах лазурных отражение твоих очей вижу… — не дав царю договорить, Федька неловко обвил Иванову шею спеленутыми простыней руками и прижался к его губам, целуя совсем как раньше, не давая закончить фразу. — Я люблю тебя, государь мой, — отстранившись, прошептал Федя, — все что я сделал, я сделал из любви к тебе, и потому не брани меня. — Не стану, — ласково пообещал царь, выходя с Федей из мыльни, надевая длинную рубаху и усаживаясь снова на перины — стол уж был накрыт к трапезе, а на лавке лежала чистая одежа для Федора. — Сказывай, чего еще учудил ты, чадо мое возлюбленное. И Федька торопливо принялся пересказывать московские свои приключения, покуда государь одевал на него голубоватую батистовую рубаху для сна и натягивал на ноги его длинные вязаные чулки, опосля кутая Федора в пуховое одеяло, словно на дворе был мороз, хотя стоял теплый июнь, а сами они были в натопленной горнице. Лежа в государевых объятиях, Федька подробно пересказал, какой ужас охватил его после встречи с Иваном на казни да как он уверен был, что худо так царю от яда, а вовсе не от тоски по нему, Федьке, да как пришла ему в голову мысль пробраться в дом боярина, и как сбежал он ночью от Максима да прикинулся безгласной девкой, как Карачевский дозволил ему остаться и как мерзко смотрел на него, и какая отвратительная там оказалась кухарка, и как она заставляла Федьку драить котлы, кормить свиней и чистить морковь, и как все тамошние слуги ненавидели опричников и молвили о том открыто и гордо, словно в том был какой подвиг, забыв отчего-то упомянуть, что многие из них были при том к нему весьма добры. Рассказал Федька и о том, как искал ночами письма, и как рад был, когда нашел, и как уж хотел было отправиться с ними к царю, да задержался, чтобы послушать разговор заговорщиков, и что случилось после трапезы. Покуда царь слушал Федин рассказ, в жилах его кровь вскипала неуемным гневом, и когда Федька дошел до того места, где Владимир Васильевич силой усадил его на колени и стал хватать мерзкими своими ручищами, государь не сдержался. Нависнув над Федькой нерушимой скалой, он молвил так яростно, что Басманов вздрогнул: — Он что-то сделал с тобою? — Что? — Федька испуганно захлопал ресницами. — Нет, нет, государь, нет! Я зарезал его, как порося! Али ты думаешь, что царев верный опричник не в силах постоять за себя? — довольный собою, Федька неприятно улыбнулся. — Бедный мой Феденька, драгоценность моя, радость моя весенняя, — стиснув Федьку в объятии, проговорил государь. — Никуда не отпущу тебя более, никогда! От подворья Карачевских камня на камне не оставлю, всех детей его и слуг уморю в муках! За каждую царапинку на пальчике твоем пред государем и Господом ответят, — зло шептал Иван Васильевич, баюкая Федьку в сильных руках, и вопреки ожидаемому, Феде было спокойно и отрадно слышать эти слова. — О тереме его я позаботился, — хитро молвил Федька. — Вот и умница, — не уточняя деталей, уверенно ответил царь, поцеловав Федьку в висок, — мой смелый, смышленый мальчик. — Оченно, — довольно мурлыкнул Федька. — Ну, а дальше ты уж сам ведаешь… Поскакал я во дворец, прошел через ворота Портомойные… кстати, царе, караул тамошний ни на что не годится, — посетовал Федор, — дрыхнут стрельцы на посту своем! Накажи их. — Непременно, — усмехнулся государь, с неожиданной для самого себя радостью узнавая в голосе Федьки привычные капризные нотки. — Каждый получит по деяниям своим, ангел мой. Поешь, Федюша, ты голодный должно быть. Федька с любопытством поглядел на уставленный золотыми посудами стол: хоть на календаре и значился Петров пост, блюда стояли всё сплошь скоромные — пышные оладьи и тонкие блины, всевозможные сдобные пирожки с начинками сладкими да солеными, паровые рыбины и черная икра, топленое сливочное маслице, миска сметаны и целая крынка прохладной еще простокваши, золоченые пряники и алые леденцы. — Давно ли мы не блюдем поста? — удивленно молвил Федька, пересаживаясь поближе к столу и потянувшись за пышным оладушком. — Хворым пост нарушать дозволяется, а ты вона как исхудал, отрадушка моя, — улыбнулся государь, — так что с благословения игумена Слободского снимается с тебя пост на этот раз. Ошеломленный государевой милостью — не раз царь заставлял Федора сидеть на постном хлебе да воде со всей братией — Федька поспешил макнуть оладий в сметану, покуда государь не передумал. Потянувшись за кусочком сочного рыбника, Федька вдруг наткнулся на блюдо с финиками, и аппетит у него мигом пропал. Досадливо поморщившись, он прижался спиной к стене и обхватил руками колени, словно желая сделаться меньше, и зло уставился на высушенные плоды. Проследив за Федькиным взором, государь молвил удивленно: — Что ты, Федюша? — Ничего, — капризно отозвался Федька, но вопреки словам его по румяной от жары щеке покатилась крупная слеза, и он не сдержался и всхлипнул. — Как ты мог угощать его финиками? Финиками! Нашими финиками! — Об чем ты, Федя? — совсем растерялся государь и, придвинувшись, ласково погладил Федьку по руке. — Кого? — Илью! Я сам видал, когда пришел к тебе тогда! Мириться пришел! А ты! — Федька смотрел зло и обиженно, капризно надув губы. — Почто ты ему финики предлагал? Не можно было разве что иное выдумать? Царь едва удержался от улыбки, огромным усилием воли сохраняя серьезное лицо, не желая смехом своим ранить Федькины чувства еще паче. — Илья финики не жаловал, — тихо отмолвил он, заглядывая Федьке в глаза. — Слуги по привычке, видно, приносили, да токмо без тебя их и не ел никто, — Федька недоверчиво глянул на Ивана, громко шмыгнув носом. — Стало быть, финички только для Феденьки моего? — ласково и вкрадчиво, как говорят с дитями, проговорил царь, пересаживая Федьку на свои колени и прижимая к груди. — Никому другому не дозволено ими лакомиться? — Федька кивнул, обнимая царя и устало прикрывая глаза. — Добро, отрадушка моя, я прослежу, чтоб воля твоя впредь исполнялась. Теперь все финики царства московского токмо тебе принадлежать станут, — ворковал государь. — Идем в постелю, радость моя, ты совсем утомился. Не выпуская из рук укутанного в одеяло Федьку, государь легко поднялся и негромко велел отворить двери, а после мимо низко склонивших головы слуг теплыми переходами вернулся с драгоценной ношей своей в опочивальню. Уложив Федьку на постель, он опустился рядом, и Федя тут же притянул царя за ворот рубахи. — Останься со мною, государенька, — не открывая глаз тихо и сонно молвил Федька. — Сколько пожелаешь, соколик мой, — покорно согласился государь, крепко обнимая любимого и столь долгожданного мальчика. Федька уснул почти мгновенно. Уткнувшись носом Ивану в грудь, он сладко и тихо сопел, как бывает сопят дитяти, завернувшись в одеяло с головой. К царю же сон никак не шел, но было то днесь не от тревоги и тоски, а от переполняющего самодержца счастья. Приподнявшись на локте, он перебирал влажные кудри легкими касаниями и безотрывно глядел на изредка вздрагивающую оборку черных, длинных ресниц, готовый отдать сейчас Федьке не только ожерелье царицы, но целое царство, лишь бы он и дальше продолжал покойно спать в его руках.