Изумрудное ожерелье

Проснувшись от позабытого уже ощущения горячей тесноты — в теплую июньскую ночь Федя был завернут в пуховое одеяло и крепко прижат к государю — Федька не сразу сообразил, где находится. Поведя сонным взглядом, он вскоре признал московские покои царя, и сердце его радостно забилось — стало быть, не приснилося ему! Жив государь, снова любит его, снова обнимает уверенным, собственническим жестом! Заулыбавшись до ямочек на осунувшихся щеках, Федька осторожно поворотился, и приподнялся, и принялся разглядывать в тусклом свете нескольких толстых, оставленных слугами горящими свечей любимое лицо. Государь покойно спал, и оттого глубокая борозда меж бровями, что слишком рано пролегла на его лице, казалась не такой приметной, а залегшие под очами тени почти исчезли, скрашенные оборкой темных ресниц и недолгим, но мирным вполне сном. В русых, рассыпавшихся по подушке волосах внимательный Федин взор углядел чуть больше серебристых нитей, да на челе и в уголках глаз явились новые морщинки — чужие, незнакомые, но сразу же возлюбленные Федором. Прикусив губу, чтоб не засмеяться от льющегося через край сознания счастья, Федька едва приметным прикосновением кончика указательного пальца скользнул по контуру царственного носа, почти не касаясь, очертил выразительный рот и снова вернулся к орлиному профилю. От движений этих — невинных до непорочности и искренних до исповеди — тело его вспыхнуло огнем греховного, плотского совершенно желания, и Федя прижался к царю интимно близко, да огладил по щеке много ощутимее. — Ваня, — тихо и заговорщицки прошептал Федор, продолжая скользить пальчиками по государеву лицу — лаская лоб, очерчивая брови, кончиками пальцев обозначая высокие скулы, — Ванечка-а-а-а, — протянул он громче, напевно, в самое ухо Ивана Васильевича, и царь шумно вздохнул, мгновенно распахивая сонные очи и будто тоже с удивлением обнаруживая подле себя любимого мальчика. — Феденька, — хриплым со сна голосом отозвался государь, потирая глаза и скоро соображая, чем вызвано было его столь дерзкое и внезапное пробуждение — все еще плененный тонкой тканью рубахи, Федькин член нетерпеливо упирался царю в живот. — Не спится тебе, отрадушка моя? — усмехнулся государь, поспешно снимая собственную сорочку. — Али отдохнул ужо? — откидывая одеяло и нависая над улыбающимся лукаво Федькой, привычным жестом знающей все Федины желания руки Иван скользнул по сильным ногам, задирая рубаху, оглаживая по-прежнему лилейные коленочки и покрытые ссадинами бедра, уже нетерпеливо распахнутые ему навстречу. — Соскучился оченно, свет мой, мочи нету обождать, — шептал Федька томно, приподнимаясь на перине, чтобы царю было удобнее избавить его от рубахи, — а ты? Тосковал по мне? — Каждую ночь, — поглядев Федьке в глаза, отмолвил Иван, касаясь мальчика движениями мучительно легкими, едва ощутимыми, скоротечными, но столь долгожданными, что Федька практически задохнулся сладким стоном и вспорхнул густыми ресницами, прикрывая глаза и отдаваясь во власть ощущений, нетерпеливо выгибаясь царю навстречу, словно монгольский лук в руках умелого воина, запрокидывая назад голову, не вынося пытки страстью. — Поцелуй, поцелуй, поцелуй меня, — взмолился Федька влажным шепотом, притягивая государя за шею, словно бы заново исследуя нетерпеливыми ладошками широкую спину и сильные, напряженные плечи, ощущая как под кожей перекатываются крепкие мускулы. Не видя ни единой причины для отказа, Иван поспешно коснулся пухлых губ в нетерпеливом, сметающим всё поцелуе. Прикусывая до сладкой боли, ударяясь зубами о зубы, проникая все глубже настойчивыми языками, задыхаясь от ответного натиска — они словно силились показать друг другу как сильно тосковали в разлуке. Наконец, почти лишившись кислорода, Федя отстранился на миг, достаточный для того, чтоб жадные государевы уста скользнули на белую шейку, покрывая ее мокрыми поцелуйными дорожками, спускающимися по диагоналям и поднимающимися по прямым, и снова сбегающим вдоль тонкой линии шрама к напряженным, истосковавшимся по языку и губам соскам. Спеша, словно гонец с радостными вестями, царь целовал Федьку все соромнее и ниже, тщательно выласкивая языком каждый сантиметр трепещущего в его руках тела, оставляя багряные следы, покуда, наконец, не сменил ладонь мягкими губами, обволакивая измученный нежностью член пламенеющим жаром. И лишь только перемена эта свершилась, как Федька задрожал и вскрикнул, вцепившись в алые простыни до тканевого треска. — Государь, государь, государь, — залепетал Федька в сущем исступлении, заскользив пятками по скомканным им уже простыням, взмывая в небеса и рассыпаясь на галактики и звезды. Захваченный картиной Федькиного блаженства, царь наспех вытер губы тыльной стороной ладони, с удовольствием отмечая, что мальчик его по нему и в самом деле вельми соскучился — неприкрытое желание юного полюбовника всегда льстило себялюбивому самодержцу. Не имея уже никакого терпения, государь двумя плавными движениями стянул с Федькиных ног длинные, полосатые чулки и поворотил безвольного и оттого податливого юношу на живот, задирая рубаху до самой шеи и покрывая влажную спину поцелуями куда более ласковыми — губами очерчивая линии лопаток, языком считая явственнее проступившие позвонки, кончиком носа обводя соблазнительные ямочки на пояснице, покрывая бессчетными легкими поцелуями молочные ягодицы. Не в силах устоять перед открывающимся пред ним соблазном, царь со вздохом прижался щекою к мягким округлостям, потерся, словно ласковый кот, попутно оглаживая руками сильные бедра, только теперь в полной мере осознавая, насколько ему не хватало Федьки. — Драгоценность моя, сокровище долгожданное, — шептал государь, снова осыпая нежную кожу трепетными поцелуями, — Феденька мой, жизнь моя… Уже слегка пришедший в себя Басманов от слов этих снова замер, словно боясь спугнуть хрупкую и редкую государеву откровенность, и оттого стараясь даже не дышать. — Любимый мой, единственный, — продолжал государь, ведя дорожки из поцелуев одновременно алчных и бескорыстно-нежных вдоль вздрагивающих от сердечного ритма ребер, попутно раздвигая медленным и плавным движением колена Федькины покорные ножки. — Услада моя, дар бесценный! Не в силах более сдержаться, Федька сладко застонал и тихо всхлипнул — от признаний Ивана Васильевича, влюбленное сердечко совсем всполошилось и тщетно пыталось найти выход из тесного для любви его тела, то падая в желудок, то прорываясь на волю горлом. Коснувшись Федькиной щеки поцелуем почти воздушным, царь скользнул рукою под подушку, с благодарностью отмечая, что слуги ему достались на диво смышленые — резной флакончик заморского, душистого масла обнаружился на своем обычном месте. От привычного аромата у Федьки волнительно закружилась голова и лежать на животе стало как-то разом неудобно, и он заерзал, приподнимая бедра, чтоб спустя секунду всего под ними оказалась заботливо подложенная царем круглая, длинная подушка. — Как и всегда нетерпеливый, — ласково, совершенно без насмешки молвил Иван, обжигающе горячими руками оглаживая и сжимая покрывшиеся от желания большего мурашками ягодицы. — Я терпел почти три месяца, свет мой, — обиженно откликнулся Федька, судорожно вздыхая, когда влажные пальцы скользнули между, не проникая, но лишь лаская и дразня, и потянулся навстречу. — Стало быть, ангел мой нежный выучился терпению? — самым добрым своим голосом уточнил государь, бережно вторгаясь двумя перстами в волнительную тесноту, срывая сладкий и протяжный стон, находя подтверждение Фединым словам. Басманов на то только задышал чаще и громче — позабытое уже чувство принадлежности сводило с ума, грозя лишить воли. Двигая пальцами до мучительного осторожно, государь снова склонился над Федькой, намереваясь поцеловать напряженную спину, но Федька передернул плечами. — Ваня, — молвил он с придыханием и толкнулся навстречу государевым перстам, сладко при том застонав и зажмурившись, — я не хочу так… — Как так? — царь замер в удивлении — нечасто Федька осмеливался высказывать свои желания в постели, обычно безропотно подчиняясь его воле. — Я на тебя глядеть желаю, — жалобно протянул Федя, поглядев на царя через зацелованное плечо. Тронутый этой скромной просьбой, царь помог Федьке перевернуться и, внимательно глядя в затуманенные желанием лазурные очи, вошел неспешно и неглубоко, остановившись в тот же миг, как мальчик зажмурился и наморщил нос, задышав чаще, и двинулся дальше лишь когда Федька несмело кивнул. Не желая причинить Федору боль, государь брал его ласково, едва двигаясь, наглаживая полюбовника под собою везде, куда мог дотянуться, подхватывая под ягодицы и крепче втискивая в себя, а не вжимая в перины в порыве сметающей все страсти, как то бывало обычно. Федька сладко стонал и кусал пухлые губы, вновь привыкая к государевой близости, как никогда остро ощущая потребность быть с кем-то, кто его действительно любит и оттого безотрывно глядя Ивану в глаза, ища и находя тому подтверждение. — Ваня, — на выдохе прошептал Федька — порочно-нежно, до трепета волнительно, и от голоса его у Ивана замерло на миг сердце, — молви, что любишь меня!.. Непросто самодержцу жестокосердному давались признания такие, и Федьке то было прекрасно ведомо, да токмо опосля всего случившегося отчего-то особенно важным казалось услышать именно это. Найдя Федькину ладошку, государь накрыл ее своей широкой ладонью, переплетая пальцы, сжимая бережно, жестом этим говоря громче, чем умел сказать словами, но все равно не развеивая пытливой тоски, что плескалась в глазах напротив. — Люблю, — спустя мучительную, наполненную искрящимся Федькиным нетерпением минуту отмолвил Иван, снова сдаваясь мальчишке, и Федька улыбнулся по-детски счастливо, до задорных ямочек, потянувшись к государю губами, чтоб слиться в единое целое. Продолжая целовать Федьку, ртом ловя всхлипы и стоны, слетающие с его губ между, царь сменил мучительную неспешность движений куда более страстным ритмом, входя жестче и замирая на глубине, чтобы секундой спустя повторить это движение на крупицу быстрее. Федькины сладкие стоны сменились тихими вскриками, и, совсем потерявшийся в ощущениях, Федя отозвался особенно громко, когда государева рука снова сжала его член, размазывая перламутровые капли выступившей смазки и оглаживая тонкую кожу по всей длине в такт движению бедер. Давно отринувший всякое стеснение, Федька продолжал притягивать царя за шею, шепча ему в губы такие вольности, что искорки сорома загорались даже в развращенной душе государя. Чувствуя Федькины пальчики в своих волосах, ощущая его горячее дыхание на своих устах, теряясь в подернутой слезами влажной лазури Фединых глаз, стиснутый горячим, бархатистым пленом юного тела, государь со стоном невероятного, долгожданного облегчения дернул Федькины бедра навстречу своим особенно резко, а после с протяжным вздохом опустил горячий лоб на Федькино плечо, целуя мальчика в шею и чувствуя, как пульсирует Федькин член в его ладони, проливаясь теплой, серебристой влагой, да как обессилевшие ножки упрямо давят на его поясницу, не позволяя сменить положение. — Пусти меня, Федюша, — чуть отдышавшись, молвил Иван Васильевич, не желая совсем уж наваливаться на мальчика — Федька стал каким-то худеньким и оттого казался особливо хрупким, хоть впечатление это и было обманчиво. Федор мотнул головой упрямо и только сжал царя крепче, оплетая длинными руками и ногами, словно лоза виноградная. — Ладно, — усмехнулся царь, укладываясь на Федьку, отчего тот совсем провалился в пуховую перину и тяжело засопел. — Подвинься, царе, — спустя время молвил Федька сдавленно, и с веселым смехом сам улегся на Ивана, когда тот устроился на постели. — Я все равно не отпущу тебя, любовь моя, и даже не пытайся спорить со мною, потому что ты виноват оченно, и ежели желаешь заслужить прощение мое, тебе придется исполнять все, что я пожелаю, — заявил Федя лукаво, прижимаясь к царю еще теснее, хотя теснее было ужо просто невозможно. — И чего же ты желаешь, Федюша? — в тон ему отвечал государь, счастливый настолько, что готов был закрыть глаза на все Федькины дерзости. — Ну, во-первых, оладушков с гречишным медочком да с изюмами, — Федька загнул один палец, — во-вторых, взвара малинового с листом смородиновым, — он загнул еще один пальчик, и царь, не выдержав, расхохотался. — Ох и лакомка ты у меня, Феденька! — Иван растрепал взмокшие от плотских утех кудри. — Ну, зови Митрошку, вели нести! Федька приподнялся и с удивлением поглядел в серые очи — неужто ль в самом деле разрешает царь предстать пред холопом в виде таком? Государь улыбался лукаво, наглаживая Федькину спину, и Федор, расплывшись в улыбке не менее хитрой, крикнул прегромко: — Митрофа-а-а-ан! Ничуть не смущенный ни положением своим, ни голым абсолютно задом, Федька затребовал у стыдливо улыбнувшегося и понизившего очи слуги и оладьев, и взвара, а после заявил, снова устроившись щекой на царевой груди: — Это, государенька мой, не все, разумеется! — Разумеется, — со смешком отозвался Иван, спускаясь руками ниже и бесстыдно тиская Федькины ягодицы. — Мне надобно новое ожерелье, заместо изумрудного, — начал Федя, нетерпеливо заерзав. — С лазурными яхонтами, — отозвался государь, оставляя в покое Федькин зад и возвращаясь к кудрям. — Погоди-ка, отрадушка моя, есть у меня для тебя кое-что, — Иван хотел было встать, но Федька не позволил, не соизволив сдвинуться даже на сантиметр и только вцепившись в Ивана крепче. — Ну же, соколик мой, дозволь подняться царю-батюшке, — молвил государь ласково, целуя Федора в макушку, — вернусь к тебе спустя минуту. Федька вздохнул недовольно и закатил глаза дюже демонстративно, всем видом своим выказывая, что делает государю всея Руси одолжение величайшее. Покачав головою, но ничего не сказав на взбалмошное поведение полюбовника, государь вышел из опочивальни, и Федька услыхал какой-то скрип и шелест, и не прошло еще времени обещанного, как Иван Васильевич снова опустился на мягкое ложе. — Возьми, ангел мой, желаю, чтоб у тебя оно было, — на раскрытой ладони царя лежал маленький бархатный сверток, — когда гонца посылал за тобою, к посланию его прикладывал, да не застал он тебя, обратно привез, — Иван вздохнул, припомнив тот вечер и помянув имя безвинно убиенного пред Господом, поглядев на образа. Посмотрев на царя полным любопытства взглядом, Федька поспешно развернул бархатную салфетку, и ротик его раскрылся от изумления, а очи распахнулись шире — на вышитой золотом багрянице посверкивал государев перстень: массивная и гладкая бирюза в обрамлении крупных, сверкающих в свечных огнях всеми цветами алмазов. — Царе, — молвил Федька тихо, облизнув пересохшие вмиг губки, — разве это не великого князя Василия Ивановича? — Отцово, — кивнул государь, тоже разглядывая вещицу, — а ему от матери досталось. — О, — только и вымолвил Федька, смущаясь таким многозначительным жестом, надевая слишком большой ему перстень на палец и рассматривая тот, поворачивая ручку так и эдак, словно любопытная обезьянка. — Благодарствую, свет мой ясный, — Федька поглядел на царя взором особливо преданным да любящим и потянулся к царю руками, желая обнять возлюбленного своего государя, как в дверь постучали и раздался смущенный необходимостью побеспокоить теперь царя голос Трубецкого: — Государь-батюшка, прости, что тревожу в час столь ранний, да токмо донесение срочное Федору Алексеичу от Максима Григорьича…