Изумрудное ожерелье

— Н-да, быстро же, однако, вести по дворцу разошлись, — государь недовольно поджал губы. — Прикройся, — бросил он, с явным неудовольствием натягивая рубаху и направляясь к двери. — Давай, Димитрий, — царь протянул руку в не отворенную полностью, а лишь приоткрытую им дверь. — Не гневайся, царе, — с низким поклоном залепетал спальник, не смея взглянуть в опочивальню и протягивая свернутый пергамент государю, — Максим Григорьич настоял, что срочно это, да сыскать просил Федора Алексеича, а я… — Довольно, — строго оборвал его государь, — отмолви, что передал. — Как прикажешь, батюшка, — Дмитрий Тимофеевич снова низко поклонился, но уходить не спешил и переминался с ноги на ногу, словно не решаясь сказать что еще. — Ну? — царь нахмурился сердито. — Ежели еще чего молвить желаешь, так говори, не мычи, как корова тельная, время мое побереги! — Обождать мне на случай, ежели ответ будет? — покраснев до корней волос, смущенно и тихо пробормотал Трубецкой. — Обожди, — царь резко захлопнул перед лицом его дверь и глубоко вздохнул, пытаясь смирить вспыхнувший мигом гнев — не желалось ему делить Федора ни с кем прочим, и он предпочел бы, чтоб вовсе никому не было известно, что тот воротился. Вопреки повелению государеву прикрыться, Федька сидел на постели полностью обнаженный и смущенно глядел на царя, нетерпеливо протягивая белу рученьку. — Не соромно ли тебе, бесстыдник, что сам царь-батюшка тебе гонцом служит? — усмехнулся Иван Васильевич, передавая Федьке пергамент. — В том нет моей вины, любовь моя, ты сам вызвался дверь отпереть, — хитро улыбнулся Федька, — к тому же не одетый я. — Ох и охальник, — рассмеялся царь, опускаясь снова на постель. — И тебе это оченно любо, Ванюша, — ласково проворковал Федька, обнимая царя со спины, прижимаясь тесно и целуя привычно в шею. — Прочти ты, свет мой ясный, у меня нету от тебя секретов, — Федька, разумеется, лукавил: читать сам он не любил, к тому же был уверен, что Максиму хватит ума не написать лишнего. — Должно быть, тут про Бусыргина. Уложив подбородок Ивану на плечо и крепко стиснув царя в объятии, Федька поглядел на написанные ровными, круглыми буквами строчки. — Погляди, свет мой, Максимка даже пишет дюже ладно! Праведник, — хихикнул Федька. — Читай! — потребовал он, прижимаясь щекой к Ивановой щеке. — Милый мой Федя! — начал Иван и многозначительно замолчал — он хотел бы повернуться к Федору, но тот прижался теснее, мешая любому его движению. — Не вздумай ревновать, я друг его! — быстро залепетал Федька, и государь почувствовал, как потеплела Федина щека. «Друг…», — подумал Иван с неприязнью — ему не желалось делить Федю и с друзьями, и в глубине души его всегда устраивало, что Басманов при дворе был до предела одинок — но вслух ничего не сказал и начал читать сызнова: «Милый мой Федя! Уповаю, что послание сие застанет тебя в здравии и счастии, и что тебе удалося воплотить все задуманное тобою. Спешу сообщить, что сразу опосля встречи нашей внезапной я отправился в дом Бусыргиных, заручившись пред тем содействием Афанасия Иваныча, любезно отправившегося на подворье Караческих, чтобы наверняка завершить начатое тобою дело. Терем его сгорел дотла вместе с другими хозяйственными постройками и многими слугами — да упокоит всемилостивый Господь их грешные души — однако, к величайшему счастию, семейство его не пострадало и было препровождено князем в темницу, где и будет дожидаться решения великого нашего государя и уповать на милость его безграничную… — Знал, хитрец, что и я прочту, — усмехнулся Иван, качнув головою, — ишь ты, милости ожидает к изменникам! — Чего? — не понял Федька. — Читай, не отвлекайся, — потребовал он снова. Также ты будешь рад узнать, что неосторожность твоя маленькая не привела к печальным последствиям, и огонь удалося укротить, а потому подворья соседние не пострадали ничуть. Что ж до Андрея Михайловича, то, как ты и предполагал, он попытался скрыться в направлении границы литовскай, оставив и мать свою, и жену, и дочь девятилетнюю без всяких сожалений. Бежать со скарбом, однако, всегда утомительно, и потому мы нагнали его в Путинках, а уж оттуда препроводили под стражу, где он имел удовольствие воссоединиться со своей семьею, уже, увы, получившей известия о судьбе Ильи Андреевича, и оттого не столько опечаленной, сколь разгневанной предательством двойным Андрея Михайловича. Воротившись в Москву, я повстречал на подворье царском Петра Васильевича Зайцева, и тебе должно быть уж ведомо, что по приказу государеву он отправился в посольство литовское, где для верности задержал сразу всех посланников Сигизмунда, дабы великий государь наш имел возможность самолично решить, которые из иноверцев этих достойны живота, а которые — смерти. За сим прощаюсь и молю лишь о том, что ежели ты благополучен, дай о том знать и твоему другу верному, премного о тебе тревожащемуся. Демьяна я отослал во дворец на случай, ежели тебе потребуется слуга твой. М.С.» — Ты же не станешь решать их судьбы теперича? — чуть помолчав, уточнил Федька, капризно наморщив нос. — Я стосковался снова… — многозначительно прошептал он, покрывая Иваново плечо влажными поцелуями. — Не стану, — смилостивился государь, стискивая Федькины пальчики, покойно лежащие на его животе, — я уж послал за Григорием Лукьянычем, займется ими опосля возвращения. — Уж он займется, — Федька фыркнул, вообразив, как рассвирепеет верный государев пес, узнав, что тут приключилось. — Бедный Максимка! Когда Малюта проведает, что тот утаил от него, Максиму Григорьичу не позавидуешь! — Ежели бы вы не вели себя, как двое детей неразумных, все это в самом деле не зашло бы так далеко, — строго проговорил царь. — Максиму следовало немедля сообщить все подозрения свои отцу. — Максим тут совершенно не причем! Ежели ты б не выгнал меня из дворца и не заменил Ильею, этого не произошло бы вовсе! — тут же взвился Федька, мгновенно отпуская Ивана и отодвигаясь на постели. — Я не заменял тебя Ильею, Федя, — с тяжким вздохом начал было государь, обернувшись, да замолчал, увидав, как лазурные глазки наполняются слезами, а пухлые губки дрожат. — Ты прав, радость моя, моя вина, — тихо промолвил Иван Васильевич, совершая над собою усилие. — Я поговорю с Гришей, соколик мой, велю не быть строгим к сыну. Прошу, не плачь, Федюша, это невыносимо, — Иван раскрыл объятия, и Федька медленно передвинулся ближе, позволяя прижать себя к государевой груди и утешать бесконечно долго. — Ответь Максиму, он тревожится за тебя, — наконец молвил Иван Васильевич, наступая на горло своей ревности. Федька всхлипнул и кивнул. Посидев еще чуточку с государем, он грациозно поднялся с постели, оборвал чистый лоскуток от Скуратовского послания, сыскал перо и чернила и вывел неровными, скачущими будто буквами: «Мы памерились». Сложив листок в несколько раз, Федька передал записку ожидающему все то время Трубецкому, наказав срочно передать ее Максиму Григорьичу, а ежели тот отбыл, так Демьяну, и чтобы тот уж снес письмецо адресату. Заняло все это не более двух минут, и довольный собой Федор вернулся в царевы объятия — он уже перестал обижаться, и жаждал продолжения бурного примирения. *** Седмицу почти Федор и государь великий не покидали покоев царских: Иван Васильевич выходил лишь к молитве, а посетителей редких принимал здесь же, покуда Федька сладко спал в его постели али трапезничал скоромным, расположившись прямо среди скомканных одеял и подушек. Понять, кто кого не отпускает, обоим было невозможно — желание их не разлучаться совпадало. Стосковавшимся друг по другу, им было о чем и слово молвить, и помолчать, и время летело незаметно. Дела народные, однако, требовали участия самодержца, и Федьке пришлось смириться с тем, что их нега сказочная подошла к концу. Впрочем, Басманов повсюду сопровождал Ивана Васильевича и, чувствуя свою неприкосновенность, вел себя настолько спесиво, что даже те, кто обыкновенно не стремился поссориться с царевым любимцем, потихоньку закатывали глаза и шептали на грани слышимости: «Ишь! Царицей себя возомнил! Тьфу, Федора!» Так минул месяц, и июнь сменился июлем, окутавшим город древний невыносимой духотою да расплескавшим по улицам аромат высоких трав, что долетал с ближайших полей. Весь этот срок Григорий Лукьяныч жестоко выведывал истину о несостоявшемся покушении и его участниках, покуда сам государь тщетно пытался выяснить, кто, как и когда мог проклясть ожерелье — мысль эта совершенно лишила Ивана и сна, и покоя. Сперва тот тщетно пытался припомнить, как украшение сие оказалось у него, затем разыскивал юродивого из Елизарово, канувшего теперь будто в воду, а после долго требовал ответа от царицы, который дать та никак не могла, ибо вовсе не понимала, чего от нее желает супруг. Вконец осерчав, Иван Васильевич отправил Марию Темрюковну на богомолье во Владычный монастырь, повелев жизнь вести скромную среди монашенок да не возвращаться до тех пор, пока душа ее грешная не очистится от скверны, чем премного обрадовал Федора, постаравшегося все же не сиять от этой новости слишком ярко. Сам Федька при том бесконечно ныл, просясь воротиться в Слободу — Москва теперь вызывала дурные воспоминания, к тому же плавилась от летнего зноя, и Федя жаждал сбежать. Что с батюшкой, что с Максимом ему удалось перемолвиться лишь парой ничего не значащих фраз, и оба сгорали от любопытства, что же приключилось с их сыном и другом. В разгар очередного душного утра, нежась в объятиях государя и стараясь отдышаться после близости с Иваном, Федька молвил тихо: — Царе, когда уж в Слободу отправимся? — Скоро, Федюша, скоро, — Иван ласково перебирал спутанные пряди на уложенной поверх его часто вздымающейся груди голове. — Как токмо казнь свершится, сразу и отбудем, радость моя. Со дня на день. — Разве же там осталося кого казнить? — хихикнул Федька, устраиваясь поудобнее. — Малюта словно озверел, — то было правдой, и Федору прекрасно были ведомы причины Скуратовской злости — кроме того, что тот серчал на себя, что не приметил заговора под собственным носом, слишком отвлеченный ливонской войною, он никак не мог простить Максиму сыновьего предательства. Да, Федя не покидал Ивана, но это вовсе не означало, что он не получал вестей. — Жалеешь их? — нахмурился государь, и рука его замерла на середине движения. — Еще чего! — фыркнул Федька, поднимаясь на локте и заглядывая государю в глаза. — Токмо каков смысл казнить тех, кто и так не нынче, так заутра издохнет? Праздные потехи! А я домой хочу, свет мой! — к Федькиному разочарованию, повариха Карачевского погибла в огне, бросившись спасать своего хозяина и не ведая, что тот давно мертв, глядеть же на смерти прочих Федьке было не столь интересно. — Домой, — с нежностью повторил Иван Васильевич, тут же добрея от Фединых слов. — То не праздные потехи, Феденька, а назидание прочим, — Федька с тоскливым вздохом упал снова на постель, приготовившись к долгой отповеди, впрочем, не последовавшей. — Я потороплю Григория Лукьяныча, — благодушно согласился царь. — А ты мать навести покамест, тоскует она сильно, — царь поцеловал Федьку в лоб и крепко стиснул в собственническом объятии, словно противореча действиями своими своим же словам, — отец твой просил за нее оченно. — Как пожелаешь, свет мой, — Федька потянулся приоткрытыми губками к Ивановым губам, — сегодня же навещу… *** Вопреки обещанию своему, государю данному, Федор отправился вовсе не в дом родительский, а в расписной терем, ставший ему пристанищем во времена его скитаний. Средь бела дня тот был особенно величав и благолепен, сияя разноцветными башенками, покрытыми округлыми пластинами, словно рыбьей чешуей. Федька не был уверен, что застанет хозяина дома, но ему повезло — привычно облаченный во все черное Максим выбежал на высокое крыльцо, буквально слетел по ступеням и неловко остановился у самого Федькиного носа, словно не решившись на большее. — Федя, — он расплылся в смущенной улыбке, с неподдельной радостью оглядывая вновь похорошевшего Федьку, — как же я счастлив тебя видеть! — И я! — Басманов крепко стиснул Максима, и тот перестал даже дышать. — Ну же, обними меня! Как обычно робкий, — усмехнулся Федька, отпуская наконец смущенного товарища и хитро глядя тому в глаза. — Во дворце чай не обнимемся! — Федя, — Скуратов опустил вмиг вспыхнувшее лицо, — идем в дом! Жарко нынче на дворе…