Венец Царицы

В Москве Иван Васильевич и юный его кравчий разместились в государевых палатах, подле которых немало часов провел Федя в белом одеянии рынды, да в тех самых, что помнили их первый поцелуй. Покои в три просторные светлицы были уже подготовлены — проветрены, выметены да жарко натоплены. Сквозь узорные цветные стеклышки высоких стрельчатых окон лился тусклый свет пасмурного дня, а потому зажгли заранее красные восковые свечи, источавшие медовый аромат. Кругом виднелась багряница: парчовые полавочники, шелковые подушки на постели, широкие ковры, и золото — соболиные меха на перине, золоченые подсвечники, резная мебель и узорная рама чуть потемневшего зеркала. Стены были писаны растительными узорами и дивными птицами, сводчатые потолки крашены нежной голубизной с сусальными звездами — вроде все походило на Слободское, но было чужим, не было здесь чувства дома, а в Слободе — было. Федька подумал вдруг, что покои тамошние государевы удобны и ему, что много их переменили под него — появился со временем и второй стол, и зеркало высокое, и ларцы с Федиными вещами, хотя и рядом была его горница, да чего гонять холопов зазря. И воспоминания там были только о Феде, ибо он единственный в опочивальне государевой бывал опосля того, как царь столицу перенес. Словом, хоть Федя и бывал тут ранее в качестве весьма недвусмысленном, а все комнат этих не любил. «Ладно же, зато с государем, — утешал себя Федор, выглядывая на припыленный первым снегом двор, — да и ненадолго ведь!». После пышного обеда, данного в честь прибытия государя в столицу, Иван Васильевич, приобняв кравчего своего за талию, ничего и никого не смущаясь, направился с ним в опочивальню. Однако то, на что Феденька весьма рассчитывал, ластясь к Ивану, как котенок, не случилось. — Отдохнуть с дороги надобно, Федюша, — отстранил его от себя Иван, — поспи лучше. Федька засопел обиженно, но спорить не стал: покорно залез под одеяло и прикрыл оченьки. Царь лежал в полуденной неге молча, но сон не спешил приходить к нему. Давно не был он в Первопрестольной, избегал бывать, и воспоминания о былом не давали уснуть ему нынче. Наконец, не выдержав, умаянный картинами прошедшего, что подсовывал ему неспокойный разум, он встал с ложа и накинул на плечи тяжелую шубу. — Федька, тут будь! — краем глаза заметив шевеление на другом краю кровати, под грудой одеял, шепнул он и вышел. Теперича сон покинул и Басманова. Встревоженный, он откинулся на подушки. Почему государь оттолкнул его? Почему ушел так неожиданно, сам же спать ложиться приказал? Мысли самые неприятные зароились в Федькиной кудрявой головушке. А самое обидное — «тут будь!». Этого вынести было решительно невозможно, и встревоженный юноша выскользнул из объятий теплого ложа, накинул одежду и поспешил за царем, делая все, чтобы остаться незамеченным. Однако недооценил Федька острый слух и прозорливость государевы: тот почти сразу же услышал легкие, крадущиеся шаги за спиною и, не секунды не сомневаясь, что Федька пойдет за ним вослед, рыкнул громко: — А ну кыш отсюда! Не иди за мною, я сказал! — и захлопнул за собой дверь, скрываясь в бывших покоях царицы Анастасии. Плотно притворив за собою резную дверку, Иван прислонился затылком к холодному косяку. Редко он хаживал в комнаты покойной жены своей. Все ему чуждо там стало, все напоминало об утерянном счастье, о невинной радости их тогдашней жизни. Даже детей отослал он от себя, не мог их видеть, особенно, попервой. Мария не смогла затмить образ покойной Настеньки, да и не больно-то старалась. Гордячка, смотрит искоса, как предки ее завещали. То ли дело Феденька, ласковый, как кот. Нежный, а глаза, как у Анастасиюшки покойной. Не сберег, ой, не сберег он горлицу свою лазоревую. Отравили, ироды. В глазах Ивана Васильевича застыли непрошеные слезы, и рад он был, что никто не видит его таким. От грубости неожиданной Ивановой Федька остановился, как вкопанный, глупо хлопая ресницами и беззвучно открывая рот. Глаза его лазурные тут же подернулись пеленой скорых слез, сердце сжала обидой и ревностью холодная, беспощадная лапа. Он зло подумал, что поездка эта дурацкая не задалась с самого начала, что лучше вовсе б он не ехал, чем так! Кулаки его в гневе сжались, он развернулся на каблуках и громко потопал прочь, приговаривая: «Завтра же к матушке поеду! С утра прямо! Да там и останусь! Пущай тут один со всем справляется!». Федька вытер щеки, но слезы все текли. Он вернулся в царские покои, походил там кругами, разбрасывая вещи и не находя себе места, пока наконец не сдался и не вернулся в коридор, неведомо самому себе зачем. Там он нашел пыльную темную нишу, где и стал дожидаться Ивана. В хорошенькой головке бешено скакали мысли, с каждой минутой томительного ожидания Феде становилось все тревожнее: «Чего он там делает один? И один ли? — Федькино сердечко пропустило удар. — Конечно, один! Царицу вспоминает! Любит ее! Все еще любит!». Мысли его прервал скрип двери и тяжелые шаги. Федя вжался в стену, но охваченный тоской государь в этот раз его не приметил, скоро пройдя мимо — лица на нем не было, и Федьке даже захотелось броситься ему вслед и обнять, и утешить. Но он не посмел — хватило ему одной отповеди на этот день. Дождавшись, пока Иван Васильевич покинет коридор, Федя оставил свое укрытие и скоро пошел на двор, где без лишних объяснений велел Демке седлать коня, приказав передать государю, что он де поехал навестить матушку и к вечеру воротится. «Одного меня оставь», — бросил он зло через плечо своему стремянному, готовому уж было отправиться вослед. К матушке он, разумеется, не поехал, а прослонялся тесными извилистыми улочками, припугивая земщину одним видом своего опричного платья, до самого вечера, пропустив и ужин, и вечерню. Не разбирая дороги и не сильно раздумывая над тем, куда он держит путь, Федя все думал и думал о случившемся: «Ежели государь был в горнице покойницы один, то чего он там так долго делал? Перебирал ее траченые молью опашени? Ласкал перстами ее пыльные гребни? Предавался воспоминаниям об их счастливом прошлом? Читал ее письма?». Последняя мысль показалась отчего-то Феде самой здравой. «Разумеется, именно так все и было!», — решил Федька, поворачивая коня ко дворцу — солнце уж скрылось, небеса догорали багряным тревожным закатом.