Венец Царицы

Вернувшись в государевы покои и не обнаружив в них царя, Федька выдохнул с облегчением — не желалось ему нынче с Иваном Васильевичем беседы вести. Он скоро сбросил одежи, юркнул под одеяло и притворился спящим, надеясь, что государь спишет то, что он не дождался его из молельни, на усталость с дороги, и не станет будить его. Обида и ревность по-прежнему терзали душу Федора, делить любовь он вообще ни с кем не привык, а уж любовь государя тем паче, пусть даже и с покойной женой. Федька вдруг с содроганием вспомнил их первую ночь, которая, он думал, уже почти стерлась из его памяти, подвенечное платье убиенной царицы в его крови и ранящие слова государя: «Ею при мне будешь». Столько воды утекло с тех пор, не раз уже Федя убеждался в своей исключительности в глазах Ивана, в его любви и расположении, но стоило вспомнить те слова, как боль вновь царапала его душу. «И почто вообще государь туда ходил днесь? Точно же письма ее читал, где же им быть-то еще? Вышел задумчивый, смурной — на меня и не взглянул!», — думал Федор и страшно захотелось ему вдруг те письма найти да прочитать. Знал он, что больно будет, что смысла в том никакого нет — одно болезненное, ревнивое любопытство им двигало. Государь, коли с Федькой ночевал, отпускал спальников обыкновенно, так и в этот раз было. Митрофан, единственный холоп, которому Федю в царской постели видеть дозволено было, немтырь, помог ему разоблачиться ко сну. Иван Васильевич скользнул по Федьке мимолетным взглядом, не раскрыв его притворства, и сам, тоже уставший с дороги, тяжело вздохнув и перекрестившись, улегся рядом. Митрофан погасил огни, оставив лишь лампады в красном углу да свечу одну — государь не любил тьмы кромешной. Федька знал, что спит царь чутко и засыпает плохо, но в этот раз, видать, усталость взяла свое и вскоре Басманов услышал спокойное, ровное дыхание. Осторожно, чтобы не потревожить сон государя, Федя выскользнул из его покоев, накинув шубу прямо на тонкую шелковую рубаху и сунув ноги в расшитые ночные туфли — очередной подарок Ивана Васильевича из самой османской империи. Уже взяв в руку подсвечник, он услышал как государь заворочался в постели. Федя замер и даже задержал дыхание — не дай Бог царь заметит его маневры… Но ревность и жгучее любопытство были так сильны, что он отмел все мысли о возможных последствиях. Кинув последний быстрый взгляд на государя — тот покойно спал — Федька высунул свою кудрявую голову за дверь. — Там шумел кто-то, — шепотом обратился он к рындам, несшим караул у царских покоев, — а ну немедля сходите, да проверьте! Перечить Басманову во дворце опасались, и потому сонные молодцы покорно потопали в указанном Федькой направлении. Сам же он неслышно покрался в другую сторону, свернул за угол и поднялся по узкой лестнице на этаж выше. После смерти царицы эта часть дворца пустовала, помещения теперь использовались больше для хранения всякого нужного и не очень добра, а потому ни факелов по стенам, ни караульных тут не было. Смелости Федьке было не занимать, но и у него холодок прошел по спине, когда он ступил в длинный, темный коридор. Единственное высокое окошко, из которого лился мягкий лунный свет, было в самом конце. Вдруг Басманов почувствовал, будто холодный ветерок подул ему прямо в лицо, забрался под самую шубу и рубаху. Огонек свечи в его руке затрепетал и чуть было не погас. «Это просто сквозняк, — успокаивал он себя, — тут нечего бояться». Только сейчас, в этом темном гулком коридоре, он подумал, что в сущности затеял какую-то опасную глупость, и стоило бы вернуться, пока не случилось беды, но то было не в его правилах, и он упрямо пошел вперед. Пахло здесь пылью, затхлостью и какой-то могильной сыростью. Федька ускорил шаг, чтобы побыстрее преодолеть этот коридор и добраться до заветной двери. Как и утром, она была не заперта и, на всякий случай перекрестившись, Федька шагнул внутрь. Он знал, что Иван Васильевич приказал оставить здесь все нетронутым с самого дня смерти любимой жены. Над пышной постелью, с пыльным и уже чуть истлевшим шелковым покрывалом, висели вышитые умелыми руками Анастасии воздухи. Лик Спасителя взирал на Федора из темного красного угла будто осуждающе. Лампады под ним давно не горели, а белая, расшитая серебристыми лилиями салфетка посерела от пыли. Особенно разглядывать обстановку у Федьки времени не было, и он, памятуя о цели своего ночного путешествия, решил как можно скорее найти письма. Ларцов и сундуков в горенке царицы стояло премного, и Басманов, опустившись на колени, принялся рыться в них. В сундуках лежали какие-то одежды, старые меха, расшитые каменьями платья. Ларцы же были все пусты, ибо сокровища Анастасии из них давно перекочевали в ларцы Федькины. Любо было государю видеть украсы, своей лебедушке даренные, на новом любимце. «А Машке даже колечка не досталось», — злорадно и самодовольно подумал Федька, открывая очередной ларец. Писем, однако же, тоже нигде не было. «А ежели он их с собой унес?!», — промелькнула у Феди неприятная мысль. Будет теперича читать и вспоминать, его вниманием обделяя. «А ежели и вовсе не было писем? Но чего он тогда тут так долго делал?». Последним оставался расписной ларчик, что стоял на резном столике царицы. Тут же было и большое венецьянское зеркало в витиеватой оправе, завешенное темным шелком. В замочке ларца торчал ключик, Федька смело повернул его, откинул крышку и не поверил своим глазам. На бархатной подушке покоился венец царицы Анастасии. Федька тут же забыл и о том, зачем он здесь, и о том, что в любой момент его отсутствие мог заметить государь. Дрожащими руками он дотронулся до холодных гладких камешков, холеными пальцами огладил искусные золотые узоры. Чеканный золотой венец будто сплетен был из тонкого кружева руками неведомой доселе мастерицы. Вышиной в поллоктя по всей окружности, по низу он был изукрашен жемчужной дорожкой, убегавшей перламутровыми ручейками в вышину, обрамляя собою три ряда каменьев. Нижний сплошь состоял из прозрачных, как слеза сказочной царевны, играющих в свете свечи всеми оттенками, круглой огранки алмазов. Ряд средний чередовал в себе синие яхонты с голубыми топазами каплевидной формы, окруженные двойным рядом мелких бриллиантов. В резные золотые лепестки, что шли по верху венца, чуть загибаясь к низу, словно диковинный цветок, вправлены были крупные, с вишню, переливчатые белые жемчужины. По бокам к венцу крепились два золотых чеканных круга, усеянных мелким жемчугом, удерживающие длинные, до ключиц почти ниспадающие рясы по шесть нитей с каждой стороны — три алмазные, да три яхонтовые. Повидавший в посольских дарах да дворцовых сокровищницах всякого и считающий себя весьма искушенным в бабьих украсах, такого Федька не видал досель никогда. А дальше... Федор не смог воспротивиться охватившему его до дрожи странному и страшному желанию. Басманов аккуратно водрузил себе на голову этот небывалой роскоши венец, сдернул черный шелк с зеркала и в совершенном онемении уставился на себя. Хоть кудри его и были растрепаны со сна, а зеркальная гладь потускнела от времени, но видно было, что венец этот шел ему необычайно. Драгоценные камни даже в свете одной тусклой свечи переливались и сияли, отбрасывая блики на стены темной мертвой комнаты. Несмотря на внешнюю тонкость и изящество, тяжел венец был поболее золотого шелома, и требовалось немало усилий, чтоб держать в нем голову высоко поднятой. — Вот вам и Федора Алексеевна, — зачаровано прошептал Федька, не в силах отвести от зеркала взгляд. Сколько ни было у него украсов, а по роскоши и величественности с сим венцом сравниться не могло ничто. Из зеркала глядел на него уже не просто фаворит царя, молоденький Федька Басманов, а... кто же? Он и сам не мог сказать. Горько стало Федьке вдруг от мысли, что никто, да и царь в том числе, в венце этом его не увидит, красой и великолепием его не восхитится. Снова зависть к покойной царице всколыхнулась. «Чем я-то хуже? Уж не меньше государь меня любит!» — нахмурился он. И в этом была самая большая боль Федькиной жизни — с детства получавший все по щелчку пальцев, а позже щедро одаренный и обласканный государем, как никто, одного получить он никак не мог и злило это его бесконечно. Хотелось ему быть при царе в законном праве, чтоб все пред ним спины гнули и свое место знали, да не смели шептаться за спиной. Знал он, что несбыточно то, но сладостным мечтам предаться-то никто не запретит. Из мира грез Федьку вырвал надрывный женский плач, который, казалось звучал тут же, в светлице. Он со страхом огляделся, надеясь, что ему послышалось, но странный, будто не из нашего мира, тихий рыдающий голос, бередящий душу, эхом отдавался от стен. Вдруг Федька с ужасом вспомнил, что царица умерла в этой самой комнате, на этой постели. Ни жив ни мертв, он содрал венец с головы, выдернув при том несколько волосков, бросил его прямо на стол, схватил свечу и кинулся, крестясь, прочь из горницы убиенной государыни.