Венец Царицы

Плач же будто следовал за ним по пятам, и Федька облегченно выдохнул, лишь увидев, что одна из дверей в коридоре была приоткрыта ветром и поскрипывала. Звук этот был очень похож на женский плач и жалостные стоны. По крайней мере, в этом пытался убедить себя Федор. До царской опочивальни он добрался без приключений, никем не замеченный, и тихонько улегся под бок крепко спящему государю. *** Приметлив был Иван Васильевич. Не выжил бы в малолетстве, коль приметлив бы не был да осторожен. Чуток был сон его, не скрылось от него то, что ночью Федька выскользнул из-под бока. Или уж причудилось? Ночь — время обманное, не то еще померещится. Вспомнил вдруг государь, что вернувшись из Настасьиных покоев не застал он Федьку, а токмо вещи им в гневе по комнате разбросанные, помыслил вдруг и об отсутствии его давешнем сомнительном — на что был способен юный, импульсивный мальчишка, захваченный обидой, государь знал не понаслышке. — Федька, — позвал негромко, — спишь ли? Басманов сладко потянулся и приоткрыл глаза, однако от темного взгляда царя ему нехорошо стало. Нет, не тягучее желание залегло там, на глубине этих темных глаз — пострашнее демоны. — Не сплю, царенька, — улыбнулся обольстительно Федька. — Куда ночью ходил, говори, — дернул его к себе царь повелительно, в очи голубые требовательно вглядываясь. — Никуда, никуда не ходил, — пролепетал Федор. Потом чуть помолчал и добавил уже увереннее, — ах, запамятовал, царе! Выходил, как же. Шум какой-то услыхал за дверью, выглянул караул проверить. Иван Васильевич знал, видел, нутром чувствовал, что Федька юлит, но уличить его пока было решительно не в чем. — Ну смотри у меня — лжи не терплю! Все мне ведомо становится рано или поздно, сам об том знаешь, — строго добавил Иван, взглянув на Федьку тем своим пронзительным, острым взглядом — будто сталь клинка, вынутого из ножен, блеснула. Сердце у Басманова бешено стучало, щеки порозовели, однако виду он не подавал. — Я самый верный твой слуга, царе, — промолвил он скоро, глядя на государя таким искренним, таким преданным взглядом, что Ивану вдруг совестно стало за помыслы свои. Умел Федька ярость и подозрения царя к себе угасить, да нужного человека под гнев подвести — это верно языки злые болтали. — Ладно же, подниматься пора, дел нынче множество, — сменил тему Иван Васильевич, клича холопа и вставая из постели. *** День пролетел для Федьки как-то скомкано и скоро: государь велел Федору сопровождать его нынче везде, отчего-то не отпуская от себя ни на шаг и поглядывая дюже чудно. Ежели б ввечеру спросили Федю, о чем шла речь на встрече царя с митрополитом, он не смог бы ответить, настолько он был погружен в собственные мысли и вынырнул из них лишь однажды, когда царь в гневе закричал и ударил посохом об пол, но и тогда Федя не вполне понял, что приключилось, лишь вздрогнул от неожиданности да снова в думы погрузился. Во-первых, ночная его вылазка отзывалась в теле колючими, липкими мурашками, что расползались вдоль позвоночника — странный скрип двери все не шел у него из памяти. Во-вторых, утренний разговор его с Иваном Васильевичем премного смутил Федора, ибо царь и в Слободе бывал подозрителен, но в Москве делался и вовсе одержим, и изменники мерещились ему тогда в каждом, а верный его рыжий опричник токмо и ждал того, чтоб неугодных ему царевых слуг подвести под неправедный Иванов гнев, и кто знает, что мог он давеча государю про Федьку молвить, пока тот шлялся по Москве. Но более всего Басманова тревожило то, что он вчера так скоро покинул царицыну опочивальню, не прибрав дивного венца на место да не прикрыв зеркала. Он прекрасно осознавал, что когда Иван Васильевич воротится в ту окаянную горницу — а то был лишь вопрос времени — и приметит оставленный Федей беспорядок, он сразу же подумает на него и отвертеться тогда будет практически невозможно. Знал Федька, что государь, не раз обманутый и преданный, лжи даже в мелочах не терпел. «Надо там все поправить как было, — думал он, скользя глазами по дивным фрескам, что украшали стены приемного покоя да по лицам собравшихся, — когда ж уж они покончат с беседами своими? Казнить всех крамольников да дело с концом! Сердит нынче царь, ох как сердит! Скверно, оченно скверно!». Одно лишь утешало Федьку во всей ситуации этой — пока он был при государе, тот в покои Анастасии не пойдет, а стало быть, у него есть еще время. Он подумывал даже приказать Демке сбегать да решить вопрос, но припомнив их ночную прогулку по кладбищу и как тот был тогда перепуган, да как потом напутал в заговоре все что можно и нельзя, рассудил, что лучше никому окромя себя самого дела столь важного не доверять. Уж солнце скрылось и редкие звезды усыпали облачный небосвод, когда Иван и Федя вернулись наконец в опочивальню. Царь был мрачен и задумчив. Сведя брови в грозную линию, не предвещающую добра, он глядел в неубранное ставнями окно. — Лютость бессмысленная — глупость. Даже зверь неученый разумен в злобе своей, — проговорил он тихо. — Что ж я, хужее зверя дикого? — спросил громче, поворотившись к Федьке. Федя и без того не всегда понимал, о чем царь толкует, а нынче и вовсе невнимателен был, а оттого лишь заморгал растерянно и сделал то единственное, что умел лучше всего — шагнул к государю и крепко обнял. — Не зверь я, коль так ко мне ты ластишься, — поглаживая Федю по спине, говорил царь задумчиво. — Прав я в борьбе моей, хуже стрел татарских ненависть боярская страну рвет на части. Не за себя, за Русь ратую, — Федя при том тихонечко целовал государево плечо, приближаясь к краю шитого каменьями ворота. — Полно, Федюша, давай спать ложиться, — улыбнулся впервые за этот день государь. Уснул Иван Васильевич, однако, нескоро. Долго Федька еще гладил и перебирал его густые, длинные пряди, убаюкивая сонными песнями и своим мелодичным голосом. Наконец дыхание государя стало глубже, чело разгладилось, а пальцы, что сжимали Федин бок, расслабились. «Нынче или уж вовсе никогда», — подумал Федька, погодя еще минут десять для пущей уверенности, и аккуратно поднялся, положив вместо себя государю под руку пышную подушку. Он спешно набросил шубу на плечи, нырнул холеными ножками в мягкие тапочки из алого бархата с золотыми османскими узорами и поглядел на царя — тот спал и снова хмурился, даже во сне дела государственные не давали ему покоя. Федьке вдруг жаль стало Ивана Васильевича, ему захотелось хоть как-то облегчить его ношу, но он решительно не разумел как. Он глупо замер в двери, теряя драгоценные минуты, захваченный внезапной нежностью к этому пугающему его днесь человеку. Федька вздохнул и отвернулся, чем скорее он сделает что должно, тем скорее воротится к Ивану. Снова идти посреди ночи в покои мертвой государыни ему не хотелось вовсе, но и выбора у него не оставалось, а потому он пошел — разными эпитетами можно было назвать Федора Басманова, но трусом — никогда. Он бессловно прошел мимо караульных, вытянувшихся в белые струны при его появлении, не считая даже и необходимым держать пред ними отчет — высокомерен Федька был не в меру. «Обернусь в пять минуточек, ежели поспешаю», — думал он, скоро шагая по коридору, нет-нет да и оборачиваясь, не следит ли кто. От волнения трехсвечник золоченый вздрагивал в его руке, норовя погаснуть. Не то чтоб Федор Басманов был сильно религиозен, да все ж осенил себя крестным знамением на верхней ступени лестницы прежде чем войти в темный коридор. Не теряя зря времени и игнорируя разбегающиеся по спине его колкие мурашки, он проследовал в светлицу царицы Анастасии, с облегчением отмечая, что все здесь было ровно так, как он вчера и оставил. Поставив тяжелый подсвечник подле зеркала, он взял в руки корону и хотел уж было положить ее на бархатное ложе да запереть ларец, да отчего-то замешкался, любуясь переливающимися солнечными будто брызгами дивными каменьями — венец этот словно имел собственную волю, подчиняя себе слабую Федькину волюшку. «Всего один разочек еще примерю, а опосля уж не приду сюда боле, — убеждал он себя, водружая венец на свою голову, ощущая тяжесть и прохладу золотого плетения, — никто и не прознает про то». Федя гляделся в зеркало, чуть поворачивая головку свою пригожую из стороны в сторону, кокетливо улыбаясь своему отражению, и если б то была гладь речная, а не зеркальная, он точно бы уж потонул. Совершенно потеряв счет времени, Федька вздрогнул и едва не свалился на пол, обернувшись на внезапно и резко скрипнувшую в полнейшей тишине дверь. Государь его стоял в дверях горницы и глядел на Басманова тяжелым взглядом из-под нахмуренных бровей.