Венец Царицы

Не зря Федька опасался, что царь проснуться может, и получасу не минуло с его ухода, как Иван Васильевич вдруг резко распахнул очи. Потревожил ли его сон дурной, что снились государю часто, али подушка под рукой его была не так уютна, как мягкий бок Феденьки, да только пробудился царь всея Руси, а углядев хитрость Федину, в такую ярость пришел, что скоро соскочил с постели и громко кликнул Митрофана, тут же явившегося на его зов. — Федор где? — спросил царь грозно, нахмурившись. Мрачные мысли охватили разум его и без того нынче встревоженный — врал ему несносный мальчишка, прошлой ночью также бесстыже шастал куда-то, а куда, говорить не желал. Ничего же, он прознает, что скрывает Федька, а ежели что дурное замыслил, то уж накажет его не в пример прочим! Собственными руками выпорет, как щенка шкодливого. — Ну?! Митрофан и рад бы был государю ответить, да все что мог изъяснить, так то царь и сам разумел — не было Басманова в покоях. Окончательно выведенный из терпения, Иван Васильевич наспех оделся и вышел из комнат. Он мог бы, конечно, отправить за Федей стражу, но недоверчивому государю хотелось самолично сцапать Федьку на месте преступления. — Басманов куда пошел? — рявкнул Иван Васильевич рындам, что стояли в карауле и вельми перепугались его ночного появления. — Направо по коридору, государь-батюшка, — ответил ясноглазый юноша, низко при том склонившись. — Давно ли? — спросил царь. — Минут пятнадцать, государь, не более, — ответил второй, что в полумраке ночного коридора смутно походил на Федьку. Не удостоив их более ни взглядом, ни словом, царь широкими, гулкими шагами пошел в указанном направлении, стук его посоха мерно отдавался от каменных стен. «Ежли в чужих объятиях застану, убью обоих руками собственными, — думал он, — а ежели с боярами земскими спутался, то не сносит головы своей непутевой!». Коридор тот, однако, вел к лестнице в третий этаж, что принадлежал его покойной жене и где были тогда ее светлые покои да мастерские, а нынче ничего не было вовсе — одна сплошная пыль, паутина да мучительные воспоминания государевы. Ревность его вдруг сменилась подозрительным любопытством — почто понесло Федьку в час столь поздний в горницы давно опустевшие? Поднявшись, государь сразу же заметил Федины следы на запыленном полу, что вели к приоткрытой двери в Анастасиину спаленку, в ту самую, куда и сам он ходил только вчера. «Чего ему там среди ночи понадобилось? — нахмурился царь, — велел же ему туда не совать носа! Ох, любопытная Варвара, как дитя, ей Богу». Гнев в душе его меж тем чуть унялся, едва ли Федька для греха такое место б выбрал. Иван Васильевич тихо отворил дверцу и взору его предстала странная картина: Феденька его в одной рубахе белоснежной сидел пред старым зеркалом и самозабвенно любовался собою, водрузив на голову свою венец Анастасии, шуба его голубого бархата валялась подле, видно сползшая с замечтавшегося кравчего. Гнев Иванов растаял, как туман растворяется в лучах теплого солнца — его маленький, глупый Федька не спутался с боярством коварным и не завел полюбовника юного, а убегал ночами, чтоб помечтать о роли его женушки — государю стало и смешно, и бесконечно трогательно. «Он же дитя совсем еще неразумное, о чем я мыслил токмо? Какие полюбовники, он меня одного любит». Увлеченный зрелищем тайным, государь облокотился о косяк, и дверь пронзительно скрипнула, растворяясь шире. От звука этого неожиданного юноша вздрогнул и поворотился, едва не соскользнув с табурета на пол, и взоры их встретились. Федя глядел на царя глазами полными такого ужаса, будто то был не Иван Васильевич пред ним, а ангел возмездия, явившийся из самого пекла, чтоб забрать юного грешника в свои бурлящие котлы. Вся краска схлынула с его лица, очи озерные сделались огромными, рясы длинные, драгоценные, ниже плеч спадающие едва приметно колыхались — Федька дрожал, ожидая гнева государева. — Ну и что ты тут делаешь? — лицо царя при вопросе этом было мрачно. — Я… я… — Федя не мог вымолвить ни слова, сердце его отчаянно колотилось, больно ударяясь о ребра. — Царицей себя воображаешь? — строго спросил Иван Васильевич, с трудом сдерживая улыбку. От слов этих Федя залился таким ярким румянцем, что видно было даже в тусклом свете нескольких свечей. — Что ж мне с тобою делать? — Государь мой, — Федька рухнул на колени, больно ударившись о холодный камень студеного пола, но даже не приметил того, по щекам его потекли слезы. «Он убьет меня, — мелькнула мысль в его голове, — за это он точно меня убьет, а тело мое запрет в этой горнице, чтоб оно медленно тлело тут заодно с ее летниками!». Многое прощал ему Иван Васильевич, но любое упоминание покойной жены выводило его из себя пуще боярских заговоров, образ Настин был свят в глазах царя, и молвить об ней можно было исключительно как о божестве, но даже и так обсуждать эту тему он не любил. — Прости, прости меня, свет мой! Я сам не ведаю, что на меня нашло! Я не желал! Прости! — он потянулся чтоб взять царя за руку, но тот отдернул ее, не дозволив. — Не желал? — вновь гнев вспыхнул в сердце государевом, не терпел он лжи. — И прошлой ночью не желал? Как смеешь кривду молвить царю своему? Али совсем страх потерял? Али думал, не прознаю о вольностях твоих? — Федька только глядел очами ужаса полными да шевелил беззвучно дрожащими губами. — Чего молчишь? Отвечай! Ты почто в ларцы Анастасиины полез? Как смел венец ее трогать? Уж и так все украсы Настасьины тебе отдал, неужто ль мало? — Не мало, — всхлипнул Федя, от слов государевых ему так больно стало, будто стрела татарская сердце пронзила. Уж сколько времени они вместе, а все Иван Васильевич покойницу выше него ставит. Как был ею при нем, так и остался тенью ее всего лишь. Слезы с новой силой потекли по Фединому личику, он заплакал так горько, как умеют только дети. — Да только ты мне их отдал, потому что ее во мне видеть желаешь! Любо тебе, чтоб я в ее летниках плясал пред тобою да серьги ее надевал! Меня целуешь, а сам об ней думаешь! — Федьке страшно стало от слов своих, но, обидой горькой охваченный, остановиться он уже не мог. — Сам ты мне тогда молвил: «Ею при мне будешь»! В ночь нашу первую! Платье ее надеть повелел! Али не помнишь? Государь и рад был бы забыть, переменить тот вечер, но прошлого не переделать — и правда сперва Федя был для него заменой всего лишь, отрадно было ему в глаза глядеть влюбленные юные, лазурные, что у Настеньки покойной. Да только со временем полюбил он Федьку, как, кажется, и Анастасию не любил — сложно было найти человека на покойную царицу менее похожего, чем Федя Басманов. Помнил он ту ночь, да не думал, что и Федька его легкомысленный помнит да терзается во хмелю оброненной фразой неосторожной. Он поглядел на Федю с жалостью, но тот ничего уж не замечал, продолжая: — Ты почто меня в Москву взял, ежли в первый же день в ее покои поспешил? Чего ты тут делал так долго? Письма ее читал? — Какие письма? Не разумею, о чем молвишь, — нахмурился Иван Васильевич. — Не писала писем мне Настенька, почто ей писать было, коли жили мы вместе… — Тогда что ты тут делал? — закричал Федька, самообладание его совсем покинуло, он тряхнул головой — драгоценные рясы переплелись и столкнулись, рассыпав вкруг себя тонкий перезвон. — Воспоминаниям да грезам предавался? Любишь ты ее досель? — последнее было сказано так жалобно, что у государя захолонуло сердце, он поглядел на Федю — тот весь дрожал не в силах совладать с эмоциями. Иван Васильевич тяжело опустился на табурет, устало прикрыл глаза и потер нахмуренное межбровье. Даже на расстоянии ему слышен был каждый мучительный удар Фединого сердца, и он припомнил вдруг слова старого монаха: «Не то грех, что любви с живым ищешь, а то грех великий, что живого в жертву памяти о покойной приносишь». Он глядел на Федю молча, не решаясь — солгать али молвить правду. — Да, — наконец ответил царь, — люблю. И всегда любить буду. Услышал это, Федя замер и отпрянул, казалось, он сейчас лишится чувств. — А меня? — спросил он жалобно, жалко даже как-то, глядя Ивану в глаза, словно ища в них спасения. — Неужто ль в самом деле я ей всего лишь замена? — И тебя люблю, Феденька, — ответил государь не раздумывая. — Не замена ты ей, глупенький, иная любовь моя к тебе. — Как это? Какая иная? Я не понимаю… — жалобно всхлипнул Федя, вспорхнув мокрыми ресницами. — Не понимаешь… — снисходительно согласился государь, поглядев на полюбовника ласково, погладив его мокрую, холодную щеку. — Ничего, Федюша, главное, что теперича я понимаю. В тебе одном вся радость моя, без тебя и жизнь не имеет смысла — никакого счастия, одна паства, — сказал он тихо и серьезно, вставая с табурета и набрасывая на очевидно продрогшего Федю шубу, что так и лежала на полу. — Иди ко мне, драгоценность моя, Федорушка, — он помог Феде подняться, поцеловал нежно в лоб, венца не касаясь. — Идем, милый мой, ты застыл совсем, тут нетоплено, — и со словами этими он легко подхватил ошалевшего от всего произошедшего Федю на руки — тот от неожиданности тихо ойкнул — задул свечи, погружая горницу во мрак и вынес юношу за порог, как мужья вносят молодую женушку в новый терем и новую жизнь.