Хорошее начало

Валентин Придд точно знает, что умеет останавливать время. Странный дар – не подходит Повелителям и на магию не тянет, но ему он нравится. Тем более, еще лет в десять Вальхен вычитал и понял, что Придды имеют к волнам весьма опосредованное отношение. Играть со временем Вальхен умеет с детства, но поначалу не придает этому значения или же не понимает. Оно обычно подчиняется, когда мальчик прячется в большом доме от отца. Его всегда находит именно Юсти, и как раз в его обществе Валентин впервые осознает, что заставил время замереть. Брат оживленно говорит и смеется, рассказывая о каком-то фестивале в Бергмарке, куда непременно стоит отправиться – лучше вдвоем, но они оба знают, что будет настоящей удачей вырваться Джастину хотя бы одному. В любой другой день их бы уже обнаружили в этой старой кладовой на втором этаже, но время остановилось и стало полностью не до других людей. Валентин любуется замершими длинными ресницами брата и живым, эмоциональным лицом, на котором сейчас застыла улыбка предвкушения – сам Вальхен никогда не умел так рассказывать и так реагировать на вроде бы обычные вещи. Младший Придд пытался подражать старшему, стоя перед зеркалом – но ему не даются эмоции, они сложны и бесполезны, они таинственны и даже пугают, хотя все вокруг страсть как любят их использовать. Даже отец. Он изучает это выражение лица Юсти, пока время его слушает, и никак не может наглядеться, впитывая чужой восторг с жадностью первооткрывателя неизведанных земель. Пощечина огнем жжет лицо. Хочется прижать к ней что-то холодное, уткнуться щекой в стекло окна или хотя бы выскочить на зимний воздух, но это невозможно – отец увлечен воспитанием и остается только сохранять внешнее спокойствие, выслушивая все, что ледяным потоком льется из его рта. Он всегда недоволен – Валентин просто не помнит, когда было иначе (а было ли?), и абсолютно неважно, что ты при этом сказал или сделал. За всю его жизнь его наказывали за слова и за молчание, за поступки и за сдержанность, за злость и за мягкость. Джастин говорит, что надо потерпеть – и будет легче. Юсти знает лучше всех, ему можно верить. Поэтому Валентин больше всего на свете ждет, когда его отправят учиться. В следующий раз его накрывает собственными возможностями в Орстоне. Замечательное место – главным образом потому, что здесь нет никого, кто его бы знал. Во всяком случае поначалу. Ученики все сплошь недалекие инфантилы, плохо воспитанные выскочки или неясно тревожащие личности, вроде Окделла – тощего бледного мальчишки, который пялится на него в библиотеке с таким вниманием, словно в руках у самого не книги, а что-то, как минимум, скучное. Вальхен внезапно ввязывается в драку. И время снова останавливается. Он застывает напротив взбешенного Колиньяра, который почему-то весь красный от ненависти, и это странно выглядит, с его-то загорелой кожей. Придд поворачивается вокруг, раздумывая, почему все пялятся на них и откуда такой жадный интерес к чужим склокам. Все же ему никогда не понять примитивные эмоции людей… И тут его взгляд падает на Окделла, тот стоит чуть левее, напряженно хмурясь, одна их его рук сжалась в кулак и Валентину вдруг кажется, что тот готов броситься на Колиньяра даже с большей охотой, чем кто-либо еще в этой комнате. Это нелепо и странно. Но в то же время как-то правильно – вернее было бы самому яриться на идиота-Эстебана, хотеть вмазать по нахальному лицу за всю чушь, что вырывается из его грязного рта. Но правда в том, что Вальхену не хочется. Он дразнит людей от скуки, наблюдая за чужими реакциями с вниманием лаборанта у микроскопа. Злость и ярость, впрочем, Придду самому не чужды, но он пока знает только одного человека, способного их вызвать. Время накаляется, точно намекая, что пора бы его отпустить. Валентин вздыхает, неосознанно и самому неясно почему сдвигается чуть ближе к Окделлу, высокомерно вздергивает голову. И все вокруг приходит в движение… Такие моменты редки. Валентин по ним не скучает, не призывает и не подгадывает. Он существует довольно уныло и обыденно, на его собственный вкус. Ричард врывается в его жизнь со свойственной неловкостью, шумом, разговорами, смехом и глупостями – которые в Окделле отчего-то не так раздражают, как в других. Эта загадка, и Вальхен с любопытством пытается исследовать нового (и, в общем-то, первого) приятеля, который появился в его окружении, но быстро забывает о хладнокровном изучении и попадает под чужое обаяние, простоту и наивность. Ричарду свойственно много эмоций – они буквально хлещут в нем через край, ошеломляя и впечатляя. Валентин сам не замечает, как ему становится интереснее. С Окделлом в целом не соскучишься, он любит пообщаться и выдвигает какие-то нелепости, пылает идеями и много пишет. Валентин со сложным лицом изучает неровные каракули, внутри себя поражаясь тому, что Ричард умудряется гораздо лучше него разгадывать людей – его герои странные, взбалмошные, но до ужаса живые, и это цепляет, удивляет, заставляет смотреть на приятеля немного иначе, чем поначалу. Дома на каникулах ему снова невыносимо. Джастин остается у друзей за городом, и Валентин, наверное, завидует – как еще назвать это щемящее, тоскливое чувство в душе. Семейные ужины похожи на допросы в суде, младшие братья тихи, как мыши, а семейная библиотека изучена уже вдоль и поперек. Надо непременно напроситься на следующие каникулы к Ричарду – у него точно будет лучше, чем в этом доме… Но лучше у Окделла не было – тот вернулся злым и ершистым, похожим на угрюмого ежа. Валентину любопытно, и Ричард, не сдержавшись, рассказывает о собственном отце, о ссорах родителей, о ненависти, о планах уехать как можно дальше из дома предков и никогда не возвращаться… Валентин с неожиданным пристальным вниманием разглядывает бледное лицо Ричарда и вдруг чувствует непривычное тепло в груди. Приятель оказался похож на него самого куда больше, чем казалось поначалу. Эта схожесть позволяет Вальхену поддаться странной потребности как-то поддержать, дать понять, поделиться своим… К концу учебного года он уже мысленно называет Ричарда другом, хотя бы просто потому, что слово до неловкости незнакомое, но довольно емкое, и Придду в конечном счете оно нравится. С Ричардом легко дружить. Он умудряется воспринимать мир совершенно не так, как другие люди, не так, как сам Валентин. Дикон принимает все странности нового приятеля как должное, часто шутит и смеется над тем, что поначалу не кажется смешным вообще, вслух планирует интересную жизнь после пансиона и заставляет Вальхена тоже пробовать мечтать. Он дарит ему свои эмоции и учит испытывать что-то на них похожее. Он простой, но в этом и сложность… Он нравится Придду, иногда Валентину хочется даже стать им. Но такие глупости невозможны и остается только наблюдать, сопровождать, дружить и привязываться. Отец безжалостно резок и зол. Он не желает, чтобы сын становился юристом. Валентин с каким-то извращенным наслаждением ловит эту реакцию – она столь яростна, столь не придумана, столь очевидна. Ради нее одной уже можно было принять это решение, но Валентин это планировал и готовился. Джастин с любопытством интересуется, зачем ему это, но младший Придд лишь пожимает плечами. Цель была пока наивна и не вполне оформлена, но она была – и являлась на сегодняшний день единственным, чего Валентин захотел достичь с небывалым стремлением. Годы учебы проносятся, как ворох падающих фотографий. В детстве мама выронила стопку фото, и они красиво осели на каменный пол, покружив секунду в воздухе – этот образ странно притягателен и Валентин именно о нем думает, когда иногда оглядывается назад. Рядом теперь Ричард, рядом всегда Юсти, даже если он далеко. Рядом книги и постоянно планы. Лаик Придду нравится больше, чем Орстон. Здесь снова до него никому нет дела. Джастин иногда разрешает оставаться в его квартире, и это замечательно – они с братом могут болтать до утра или мечтать о том, как будут жить вдвоем, когда Валентин станет совсем взрослым. Ему так же нравится его комната в общежитии, с соседом – сонным программистом, неразговорчивым и тихим, что Придда устраивает более чем полностью. Но лучше всего в учебе в Лаик то, что больше не надо возвращаться в фамильный дом – Валентину кажется, что жизнь стала несомненно ярче. В то же время она стала сложнее. Окделл повредился умом и связался с тем самым Эстебаном в какой-то ужасающей смеси из секса и привязанности. Придд наблюдает за ними с вниманием врача, следящего за особо опасными пациентами. Ричард не влюблен, он просто одинок – так говорит он сам и Валентин долгие месяцы обдумывает эту фразу, пытаясь осознать, что это может означать – ведь люди прячут за простыми словами тысячу сложностей. Эстебан отвратителен, туп, нагл и невыносим – он нисколько не изменился за все те годы, что Вальхен имел несчастье его знать. Из скуки он часто с ним спорит или доводит до взбешенных воплей, это приносит явно извращенное наслаждение. Придду хочется думать, что этим он помогает Ричарду. Последний так не считает, он устало повторяет, что тот должен прекратить доводить Колиньяра – но разве это аргумент? Окделл худеет и бледнеет, становится похож на призраков из легенд. Валентину не по душе этот новый образ. Он пытается образумить друга, но слышит лишь вздохи и вечное «ты не понимаешь». Ему не нравится не понимать, но в чем-то Ричард прав. Можно ли вообще до конца понять людей? Валентин научился распознавать алчность и похоть в других, жестокость и страдания… Глупость всегда видна невооруженным взглядом, как и влюбленность – люди становятся похожи на идиотов куда больше обычного. Он знает, что такое азарт и предвкушение – Юсти переполнен ими до краев. Он знает радость, гордость, зависть и ненависть. Но правда в том, что почти ничего из этого он не чувствовал никогда сам, а, значит, все же действительно не понимает до конца. Эти эмоции тревожат Вальхена постоянно. Время все так же порою замирает, а Валентин собирает коллекцию того, что видит в чужих глазах. Эстебан исчезает из жизни Окделла. Придд здесь ни при чем – он лишь косвенная причина, а их не учитывают даже в суде. Он надеется найти во взгляде друга облегчение и ту прежнюю легкость, что там была, но видит только усталость и потерянность. Это озадачивает. Как вернуть то, что крадут чужие чувства? В тот вечер они впервые напиваются. Вальхен привык к изысканным винам, что подают в доме Вальтера к ужину. Ему кажется кощунством использовать алкоголь с целью забыться, как предлагает друг, но этот вечер неожиданно открывает что-то в нем доселе невиданное. Легкое опьянение внезапно позволяет больше – в себе самом Придд вдруг находит и шутливость, и эмпатию, волнение и раздражение. Он откликается на возмущения Ричарда всей душой и чувствует себя неожиданно живым, человечным и до восторга нормальным. Пережитый опыт дает понять Валентину, что он не желает больше быть наблюдателем – ему хочется большего. Он долго работает над некоторыми чувствами, собранными годами в личную коллекцию, примеряет их на себя, как новые костюмы и рубашки. Ему точно подходит хладнокровие и высокомерие – они с ним с детства, тут и стараться не нужно. Ему нравится язвительность, рассудительность, спокойствие и небрежная шутливость. Над этим он работает дольше всего. Ричарду нечем заняться в свободное от учебы время, и он становится приставучим. Он вытягивает упирающегося Валентина куда-то в мир, который Вальхену не особенно важен. Он таскает его по кафе и по магазинам, уговаривает высиживать скучнейшие глупые фильмы, но хуже всего, когда друг пытается ввести его в круг новых приятелей – этого Придд не выносит и сбегает посреди бессмысленной беседы ни о чем, заставляя замереть все разговоры на полуслове. - Так вести себя просто невежливо, - укоряюще сообщает Окделл, безошибочно обнаруживший его в библиотеке университета на следующий день. - Много ты понимаешь в вежливости, - язвит Валентин, складывая прочитанное на полки. - Они спрашивали о тебе… - Думаешь, я не знаю, что они все болтают? – хмыкает Придд, разворачиваясь к другу. Ричард совершенно не умеет прятать свои эмоции, неловко опускает глаза и даже слегка краснеет. – Они считают меня странным психом, а тебя – глупым благодетелем, пытающимся меня социализировать. - Я не знаю, что это значит! – воинственно отвергает все обвинения друг, вздернув русую, вечно растрепанную голову. – Я просто хочу, чтобы ты хоть с кем-то общался, кроме меня и этих пыльных книг! - А я этого хочу? – иронично и риторически интересуется Валентин, отворачиваясь. Зачем ему вообще еще кто-то? По правде говоря, ему и Ричарда хватает с лихвой. Без Эстебана тот снова одинок и снова весь в своих фантазиях и мыслях. Валентину нравится, когда он пускает все это на творчество, но хуже, когда Ричард вновь возвращается к своей глупой детской влюбленности в знаменитого актера. Этой его странности Вальхен не постиг до сих пор – ему кажется до крайности нелепым любить кого-то, кого едва видел и кого никогда не узнаешь ближе. Впрочем, ему кажется нелепым вообще любить кого-то. Любовь – самое сложное, с чем ему приходилось сталкиваться в людях. Он не отрицает собственной глубокой привязанности к старшему брату и матери, хотя последней никогда не было до него дела, но она совсем другая, нежели отец, и вызывает более теплые чувства, как минимум. Но что такое влюбиться в абсолютно чужого человека? Ричард пытается донести до него мысль, что это происходит помимо собственной воли, и осознание того, что ты что-то не можешь контролировать настолько, что эмоции начинают жить своей жизнью внутри тебя, пугает Валентина до ужаса. Он ни за что бы в жизни никому в этом не признался, но ему до кошек любопытно и страшно испытать подобное. Впрочем, годы идут и нет ни малейшего признака того, что его это хоть как-то коснется. Арно Савиньяк врывается в привычную жизнь Вальхена подобно урагану. Вот только ничего не предвещало, а ты уже сидишь в незнакомом кафе и, хмурясь, слушаешь бестолковую болтовню об университетском конкурсе фотографий. Ричард со смехом рядом предлагает нелепые идеи, что надо снять, чтобы занять первое место, Савиньяк хохочет и шутит на грани пристойности, а Валентин мрачно изучает какую-то невыносимо-яркую притягательность нового лица. Арно объективно красив, но Валентина обычно оставляют равнодушными красивые лица. Отчего же сейчас его так тревожит необычное сочетание льняных волос и темно-карих глаз? Он холодно разглядывает нового приятеля Ричарда, как хирург пациента перед особо сложной операцией. Он еще не знает, что этот человек скоро станет постоянно нарушать его покой, планы и хладнокровие, превратившись в настоящее наказание, Создатель знает за какие грехи. Валентин упрямо игнорирует веселого друга Ричарда. Тот возникает то тут, то там, приносит дрянной шадди, обаятельно шутит и странно пялится. Вальхен демонстративно выбрасывает наполненные бумажные стаканчики в урну, почти всегда молчит в ответ на бесконечную болтовню или язвит до грубости на предложения сходить куда-либо дальше пределов Лаик. - Почему ты дружишь с Ричардом? – совершенно внезапно спрашивает Арно, облокотившись локтями на стол с книгами, за которым сидит Вальхен и увлеченно пишет курсовую работу. - Потому что он не достает меня глупостями, - холодно отзывается он, стараясь не смотреть на то, как светлые волосы Савиньяка поймали солнечные лучи от окна рядом со столом. – А еще потому, что он знает, когда надо молчать, а когда – оставить человека в покое. - А если серьезно? – с нервным вздохом уточняет тот, склоняясь ближе, и Валентину становится неуютно и неловко одновременно. Он прищуривается, предупреждающе обдавая ледяным взглядом прозрачных серых глаз. - А если серьезно, он мне нравится, а ты – нет, - сухо отрезает Придд, с удовлетворением отмечая, как красивое лицо собеседника бледнеет. - Но мне ты нравишься, - обиженно замечает Арно, смешно дергая носом, словно ребенок, который не то желает чихнуть, не то расплакаться. - Сочувствую, - равнодушно цедит Валентин и снова демонстративно начинает читать книгу с показным вниманием. Надежда, что приставучий приятель Окделла исчезнет, наконец, из его жизни, держится ровно один день – на следующий сияющий Арно ждет его на крыльце кампуса после занятий. Ошибиться невозможно – именно к нему он бросается, здороваясь по пути с прочими знакомыми, и все вокруг смотрят так, словно Валентин вырядился во что-то нелепое или будто вовсе кого-то убил. Савиньяк страшно популярен, и это тоже раздражает донельзя. Избавиться от его общества невозможно. За целый год Вальхен испробовал все – намеренно грубил, пытался рассориться, игнорировал днями напролет, старался скрываться от него по всему университету – все было бесполезно. Арно врывается в библиотеку, ждет после занятий, утаскивает на какие-то сомнительные мероприятия, зовет к ним с Ричардом каждый раз так, словно Придд не имеет права отказываться. Чем больше Валентин сопротивляется, тем больше его присутствия замечает в своей жизни. К третьему курсу Ричард считает их едва ли не друзьями. Вальхен язвит и закатывает глаза, но это не спасает. Он по-прежнему не допускает Арно ближе, хотя уже не возмущен его беспардонными выходками так сильно, как раньше. Но, в отличии от Окделла, тот все чувствует и понимает, но предпочитает не замечать его воображаемой неприступности. - У меня есть два билета на выставку, пойдем со мной? – задорно предлагает Арно, встречая его после занятий в парке у Лаик. В последнее время он смотрит на Придда так, что хочется натянуть на себя еще одежды, хотя сейчас середина осени и Валентин и так стоит в куртке с капюшоном. - Я не хожу на выставки, - равнодушно отвечает он, направляясь к общежитию. Арно не отстает, придерживая свою сумку, перекинутую через плечо. - Но эта тебе будет интересна, - убежденно замечает он, ослепляя улыбкой. – Она посвящена истории супремии! Валентин немного замедляется, чувствуя вдруг, как что-то в груди судорожно перехватывает, так необычно и непривычно, что хочется перевести дух. - Тебе что за дело до истории супремии? – нарочито грубо интересуется он, наконец, приподняв брови. Арно смущенно опускает глаза, но тут же смотрит на него снова, невинно ухмыляясь. - Мне все равно, на что смотреть – рядом с тобой, - с нелепой и какой-то непристойной откровенностью сообщает он и Вальхен отворачивается, морщась от глупости этого конкретного человека, а еще начинает злиться на самого себя, потому что тревожное чувство в груди нарастает, не давая мыслить здраво и трезво. Это странное напряжение между ними он ощущает последний месяц довольно остро. Арно мало нарушать его покой и распорядок, он наглеет больше – садится ближе, любит что-то шептать прямо в ухо, совершенно наплевательски игнорирует личное пространство… Валентин сух и неприступен, он не показывает даже движением брови, как его раздражает подобное, но Савиньяк заставляет его нервничать, а это ничем хорошим кончиться не может. В итоге они идут на эту выставку, которая интересна больше, чем Валентин мог представить. Он с любопытством изучает архивные документы – свитки и печати, старинные гравюры, древние приговоры. Арно вертится рядом, затаив дыхание, и молчит, слава Абвениям, а иначе Придд бы обязательно нагрубил ему просто из чувства вседозволенности. Впечатлений от увиденного море, есть даже в глубине души нотка благодарности, поэтому Вальхен неопределенно качает головой на предложение посидеть где-нибудь, когда они выходят из Королевского музея истории Талига. Вот теперь Арно снова похож на себя – деятельный и шумный, яркий и разговорчивый. Он шутит с официантами и болтает о вкусных блюдах, но Вальхен снова молчит, рассматривая его тяжелым взглядом. - Тебе понравилась выставка? – наконец немного робеет Арно от этого мрачного создания напротив. - Понравилась, - сухо отвечает Валентин и пристально наблюдает, как Савиньяк снова расцветает, похожий на прекрасный цветок под лучами солнца. Ему еще не доводилось встречать настолько обаятельных людей – все вокруг очарованы Арно, он довольно естественен в этих своих улыбках, расслабленных движениях, эмоциях и смехе. Вальхену хочется, чтобы время остановилось прямо сейчас, чтобы впитать эту энергию и ауру, невиданную, но будоражащую. Но время впервые его не слушается. Когда они возвращаются на территорию Лаик, уже поздний вечер, народа почти нет на улицах, в огнях домов горит свет. Валентин раздумывает, сколько всего еще надо будет написать к завтрашнему семинару по праву, поэтому совершенно упускает момент, когда его берут за руку. Не то чтобы ему не нравились прикосновения – мало кто вообще осмеливался его касаться, не считая брата и Ричарда, который, впрочем, тоже не особенно тактильный человек. - Что ты делаешь? – строго осведомляется Валентин, невольно разглядывая свои пальцы в чужой руке – ладонь Арно кажется крупнее его собственной и это выглядит странно притягательным. - Можно мне… можно мне тебя поцеловать? – сбивчиво шепчет Арно, обжигая его какими-то невероятно огненными темными глазами, отчего Валентин мгновенно леденеет. - Нет, - безапелляционно отрезает Придд и резко отнимает свою руку из чужой. Он смотрит холодно и с явным предупреждением. - Хорошо, - тихо смиряется Арно, опустив свой ненормальный взгляд. Валентин начинает вдруг мерзнуть. Ему не по себе от того, что он умудрился не понять корней интереса Савиньяка сразу, но как бы он смог? - Мне не интересны отношения, - весомо и ровно замечает Вальхен, внутри замирая от страха и неопределенности. - Почему? – искренне удивляется Арно, снова пялясь на него, но уже без этого пожирающего огня в глазах. - Потому что это скучно, не рационально и отнимает слишком много времени, - строго отзывается Валентин, высокомерно тряхнув темно-каштановой шевелюрой. Арно смотрит секунду очень пристально, но потом решительно атакует: - Я не знаю, с кем у тебя был такой печальный опыт… - У меня ни с кем не было никакого печального опыта, - прерывает его Валентин, недоуменно приподняв брови. - Тогда откуда же ты знаешь, каково это – быть в отношениях? – неожиданно светло улыбается Арно и на секунду Придд теряется от этой улыбки. Почему-то внутри снова все замирает, как будто стискивает кто-то сердце холодной рукой. - Мне достаточно наблюдать это со стороны, - мрачно сообщает он, пытаясь отвернуться, но вздорный Савиньяк рядом не дает, перехватив его руками и удержав за плечи. - Дай мне шанс, а? – просит он и выглядит это по-детски, но довольно мило. Уловив эту мысль, Валентин широко распахивает глаза, пытаясь понять, что с ним сегодня такое и откуда все это. - Я не вижу смысла тратить свое время… - Я мог бы доказать, что ты его потратишь не напрасно! – напористо продолжает Арно, и Вальхен снова замирает от пылающего огня в его взгляде, от которого хотелось бы спрятаться – да не дают. - Наглость, граничащая с глупостью, - невнятно и невпопад отвечает Валентин. Хотелось бы припечатать, а выходит какой-то лепет. - Мне неважно, я готов быть с тобой глупым, - тоже неразборчиво бормочет Арно, почему-то уставившись на его губы. Валентин нервничает и хочет отстранится, но стоит только упереться ладонью в чужую куртку, как его стискивают еще сильнее. - Пожалуйста, разреши мне тебя поцеловать? – шепчет Арно и эта просьба уже звучит иначе, чем пять минут назад. Валентин встревожен и немного взбудоражен. Он медлит, рассматривая красивое лицо рядом. Парень, стискивающий его своими теплыми ладонями, покорно ждет его ответа – это немного успокаивает, и в то же время странно возбуждает, вызывая определенно что-то похожее на волнение. Валентин с интересом замечает собственную реакцию, находя ее пугающе-восхитительной и абсолютно незнакомой. Он думает о давних словах Ричарда про понимание, думает о нормальности и неизведанном… - Целуй, - решительно приказывает он и успевает уловить целый шторм чувств в чужих глазах, прежде чем его притягивают ближе, впиваясь в рот мягкими губами. Поцелуй… странен. Валентин секунду рассматривает размазанное нерезкое чужое лицо, слившееся с его собственным, потом прикрывает глаза, анализируя ощущения. Мокро и горячо, немного неудобно, носы явно мешают людям при таком занятии… Арно неуверенно лижет его губы и зубы, и Валентин вздрагивает, тяжело выдыхая в чужой рот. Это позволяет Савиньяку стать наглее – его язык вторгается глубже и Придд теряется, застыв в чужих руках, которые уже гладят его спину. Арно увлечен поцелуем, Валентину немного неловко – хочется оттолкнуть и вытереть рот, но почему-то он уверен, что это покажется слишком грубым. Он понятия не имеет, что делать. Рассеянно подмечая собственную реакцию, он находит приятными прикосновения, с которыми его удерживают в объятиях, но чужой язык в собственном рту определенно его не устраивает. Он тактично дает влюбленному буквально минуту, после чего резко отстраняется, наблюдая, как тяжело дышит Арно, глядящий на него затуманенными глазами. Тот раскраснелся и кажется еще симпатичнее – кто бы мог подумать. Валентин неосознанно облизывает нижнюю губу, пытаясь выглядеть невозмутимо, но сердце в груди почему-то колотится быстро и заполошно. - Могу я увидеть тебя завтра? – прерывисто спрашивает Савиньяк, лихо растрепывая собственные волосы рукой. - Когда тебя интересовало мое мнение на сей счет? – глухо цедит Вальхен, отчаянно желая скорее ускользнуть подальше и все обдумать. - Да, но… вдруг теперь ты против, - довольно нахально бросает тот, начиная улыбаться, как идиот. - Мне все равно, - ледяным тоном сообщает Валентин и решительно отворачивается, распахивает двери и скрывается внутри здания с такой стремительностью, что сам от себя не ожидал. Он долго не может заснуть в тот вечер, обдумывая то, что было. При всей неприятности случившегося физиологического контакта, произошедшее его волнует. Значит ли это, что ему нравится Арно? Мысль тревожная. Если эти чувства, одолевающие его сейчас, и есть влечение или даже любовь, то ничего хорошего в них и впрямь нет. Надо ли такому вообще поддаваться? И что в этом всем находят люди? Как теперь себя вести? Савиньяку, похоже, по душе все случившееся, вдруг он захочет еще? Проще всего прервать все это прямо сейчас… завтра… Но, как бы не хотелось это признавать, Валентину любопытно. Еще никто не проявлял к нему подобного внимания. Никто не осмеливался… Придд задумчиво рассматривает ровно разложенные тетради и книги на тумбе у кровати, куда сложил их после написания заметок к утреннему семинару. Потом решительно поднимается и включает ноутбук, набирая в поиске в сети «Что делать, если поцелуи не нравятся». В ту ночь ему не суждено заснуть, зато его кругозор расширяется за счет новых познаний в темах сексуальности, техниках и отклонениях.