Скала в меду

***

Мне кажется, из детства я выехал, а вот до пункта назначения — «взрослости» — не добрался. Так и живу в автобусе. Эльчин Сафарли "Мне тебя обещали"

      Утыкаясь носом в волосы Серёжи, Володя вспоминает детство. Тогда он был маленьким, солнце ярко-ярко светило, а городской суеты не было. Да и как она могла проникнуть в грузинскую деревеньку? Никак. Там было тихо, тепло, красиво и уютно. Туда не проникали беды, а если они и просачивались, то не касались маленького Володи, наслаждающегося детством. Оно протекало легко и приносило целое море впечатлений, сохранившихся на всю жизнь.       Касаясь мозолистых и грубых ладоней Серёжи, Володя мысленно погружается во времена мальчишества. Тогда он держал за широкую ладонь отца, пока шёл с ним по улице. Отец широко улыбался, периодически гладил сына по волосам и рассказывал истории из своей юности.       Веселиться Серёжа умеет, как никто другой. У Володи это выходит плохо: он привык вечно быть либо серьёзным, либо нежным, но никак не весёлым. О беззаботных шутках пришлось позабыть, когда умер отец, сделав Володю единственным мужчиной в семье. На его плечи легло бремя быть «вечно сильным и самым стойким». Вот разве можно при подобных обстоятельствах научиться шутить, дурачиться и отдавать всего себя юмору? Нет. Конечно нет.       В жизни есть множество вещей, о которых люди искренне сожалеют. Так Володя сожалеет о том, что его детство, тёплое и беззаботное, так рано оборвалось. Им не удалось насладиться в полной мере. Оно только раздразнила, позволила сделать маленький глоток перед тем, как бросить в пустыне.       Говорить о детстве молодые люди и любили, и ненавидели. Сперва они вспоминали самые тёплые моменты, а после всплывали и те событиях, что хотелось раз и навсегда стереть из головы. Обычно разговор о прошлом заводит Володя, склонный к нежности. Он болтал много, робко, но с каким-то задором. Он искренне скучал по тем тёплым годам, канувшим в лету.       Серёжа же подхватывает тему, нехотя. Он не любил своё детство, старался от него откреститься и оставить лишь воспоминания о природе, но не о родственниках. Они не принесли ничего, кроме бесконечной боли, смешанной со жгучим унижением. Наверное, поэтому так тошно возвращаться в родную деревню, где все делают вид, словно издёвок никогда не было.       – Просто расслабься, Володя. Прекрати вести себя так, будто у тебя вечный траур, – говорит Серёжа, хлопая Володю по плечу. – Вот у меня тоже детство закончилось рано... Ну не помирал у меня никто, зато все заставляли меня принимать взрослые решения. Я от этого хуже не стал.       «И счастливым тоже» – думает Володя, слушая монолог Серёжи о детских травмах. Они сломали Есенина, пусть тот и отрицал это из-за всех сил. Он строит из себя самого сильного, а на деле представляет собой сломанного морально человека, которому был закрыт путь для слабости. Конечно, разве мог ребёнок, брошенный родителями и проживающий с тремя жестокими дядями, позволить себе быть «котёнком», а не взрослым «котом», скалящим клыки? Не мог.       С травмами, обидами и болью помогает справиться юмор. Не всем конечно же, но Серёже тоже. Он забирается в «броню» смеха, что отпугивает неприятные фрагменты жизни и эмоции. Смеяться над своим унизительным прошлым одновременно и легко, и тяжко. Идёт обесценивание личного опыта, сведение его к мелочи. Но это помогает жить дальше, пусть и закрывшись в себе.       – Так, разве хорошо, что детство рано закончилось? – Володя отпивает немного молока из кружки. – Было бы намного лучше, если бы мы остались детьми на более длительный срок. Вот если бы мой отец не умер, я бы смог жить беззаботно до своих восемнадцати, как и многие другие.       – Так ты учитывай, что эти «многие другие» представляют из себя довольно жалких людей. Они же ни на что без родителей не способны. Они все жалкие слизняки, считающие, будто им все что-то должны, – в голосе Есенина скользит острая обида, слившаяся с искренней чёрной завистью.       Не завидовать людям с «длинным детством» невозможно, особенно когда ты был взрослым, запертым в теле ребёнка, когда тебя заставляли много-много работать, когда никто о тебе не беспокоился. Серёжа даже под угрозой расстрела не признается в том, что завидует другим, что мечтает оказаться на их месте, что ненавидит своё прошлое, что мечтает отомстить родственникам.       – Ну не все такие, Серёжа, – Володя облизывает губы, снова вспоминает отца, слабо улыбается, а морщина на его лбу немного разглаживаются. – У многих моих знакомых было долгое счастливое детство, и я не могу назвать их беспомощными. Они просто более счастливые.       – Тебе так кажется, потому что ты хочешь выдавать желаемое за действительное. Сними розовые очки и посмотри на мир здраво! Протрезвей, Володя! – Серёжа говорит с горечью и тоской.       Он отказывается соглашаться с тем, что его тяжёлое детство не принесло ничего, кроме страданий и ненависти к себе. Тогда выйдет, что Серёжа нисколько не сильный, а просто слабый, что спрятался за бронёй и научился ей пользоваться. Нужно продолжать гнуть свою линию.       – А ты прекрати думать, что твоя жизнь прекрасна благодаря тому, что ты жил, как собака, – хмыкает Володя. – Мы с тобой заслуживаем чего-то большего, но почему-то обстоятельства решили иначе.       Серёжа закатывает глаза, громко цокает языком и отворачивает голову от Володи. Молодые люди отказываются принять точку зрения друг друга. Да и в целом они постоянно расходятся во мнениях, из-за чего то и дело вспыхивают ссоры. Примирением же служит совместный сон на тесной кровати, а не какой-нибудь там разговор по душам или прямые слова прощения. Молодые люди слишком гордые, чтобы признать свои ошибки. А их много. Преступно много.       Разговор о детстве дальше не продолжается. Это только Володя может вспомнить яркие и счастливые моменты. Серёжу же преследуют боль и обида. Последняя особенно сильно мешает нормально общаться с роднёй. Серёжа так и не простил родителей за то, что они его бросили.       Ночью молодые люди уже по какой-то инерции, совершенно не думая, ложатся на одну кровать, укрываются одним одеялом и молчат.       Разговора по душам не происходит.

***