Скала в меду

***

Ляжем пляжем в песочке рыться мы бронзовыми евпаторийцами. Владимир Маяковский

      Море встречает прохладой, песок с каждым шагом всё глубже и глубже «заползает» в обувь. Её по-хорошему необходимо снять, но погода холодная, от чего ступни обязательно замёрзнут.       Погода паршивая. Как и настроение молодого человека, что по ощущениям потерял частичку души. Её разорвали, растоптали, а после грубо сшили, оставив один кусок где-то далеко-далеко. Пустота, возникшая на его месте, пожирает, вынуждает раз за разом окунаться в воспоминания.       Они даже сейчас крутятся в голове – как плёнка в проекторе – и показывают своеобразное кино, где сюжет не может похвастаться счастливыми поворотами событий. Нет, безусловно, есть хорошие моменты, но они теряются на фоне голода, бедности и постоянного недопонимания. А вот радость представляется короткими эпизодами, которые хочется просматривать и просматривать, пока глаза не покроются пеленой крови, а в горле не появится противный ком тошноты.       Реальность серая, романтики в ней мало, точнее, с возрастом становится только сложнее различить её. Это в юности было проще простого увидеть красоту в каждом камне, от чего тот становился драгоценным. Теперь же даже бриллианты воспринимаются, как обычные булыжники.       Вода бьётся о берег быстро и резко, словно пребывая в своеобразной истерики. Она и терзает душу молодого человека, не понимающего, зачем он пришёл туда, где когда-то происходил один из «эпизодов» радости. Сейчас её нет, потому что тот, кто её вызывал больше не дышит и просто лежит в гробу.       Сидеть на песке неприятно и холодно, но именно это и делает молодой человек. Он прижимает колени к груди, обнимает из и смотрит на неспокойную воду. Как же хочется прыгнуть в неё и раствориться, став с ней единым целым и передав ей все мучительные эмоции. Их много, они терзают и без того искалеченную душу. Последняя кажется совсем жалкой и никчёмной.       Вдали слышатся крики. Они радостные, такие же, как и дни, когда молодой человек лежал на этом самом пляжу не один, а рядом с тем, кого по идее должен был презирать и ненавидеть. Однако тогда его хотелось любить. Целовать в бледные губы. Прижимать к себе и трогать, трогать, трогать...       Грубые пальцы касаются холодного песка, зарываются в нём так же, как и когда-то в светлые – как пшеница – волосы. Только те были мягкими, напоминали шерсть кота и заставляли искренне улыбаться.       Теперь поводов для хоть какой-то улыбки почти нет: жизнь катится коту под хвост и с каждой минутой становится всё более невыносимой. Уважение коллег пропало, любви, настоящей и бурной, нет, а написание стихов воспринимается, как одна большая трата времени просто в никуда.       Теперь говорить на бумаге толком и нечего. Раньше нужные мысли помогала привлечь прогулка по городу, строчки складывались сами собой, а потом переносились на бумагу. Сейчас же ни одна рифма не лезет в голову. В ней лишь постоянные мысли о самоубийстве и ненависти к себе.       Мир тускнеет, а мысли о суициде становится всё ярче и ярче, навязчивее и навязчивее, привлекательнее и привлекательнее. Довольно иронично, если вспомнить, как буквально пять лет назад молодой человек презирал каждого самоубийцу и говорил, что они тупые нытики, не способные самостоятельно справиться с проблемами и плюющие на всех близких.       Им же, на самом деле, нет дела. Они поплачут на похоронах, помянут добрым словом и отпустят буквально через пару лет, месяцев, недель, суток или даже часов. Да и ныть уже невозможно: банально нечем, ведь глаза «высохли», а способность реветь напрочь «атрофировалась».       Различать яркие оттенки не удаётся, как и цепляться за что-либо, дабы продолжать жить. А зачем? Всё равно новых радостных «эпизодов» не будет. Все они ушли в могилу вместе с «главным поэтом деревни». Вот тот на людях громче всех кричал, как обожает жить. А что в итоге? Повесился. Заодно он ещё оставил десятки близких одних, в том числе и того, кто сейчас сидит на пляже.       Тот пропитан ностальгией по былым временам, когда всё было плохо, но радостные эпизоды встречались относительно часто. Одним из них стала посиделка на пляже. Закончившаяся неуклюжим быстрым поцелуем в губы и долгим разговором о будущем, сером и несколько пресном. Тогда казалось. Будто собеседник утрирует из-за своей алкогольной зависимости, тянущей на дно и не позволяющей спокойно дышать. Существование, по словам горе-алкоголика, рано или поздно превратится в болото, из которого возможно освободиться лишь при помощи смерти.       Так оно и есть. Сейчас молодой человек это прекрасно понимает и даже принимает. Он не старается мыслить оптимистично и продолжает нравственно гнить. Кажется, запах разложившегося мяса витает в воздухе. Или подобное является очередным миражом, глупым и несколько наивным.       Молодой человек думает, что было бы намного-намного проще, если бы он, действительно, заживо гнил, разваливался по частям, медленно умирая. Тогда бы никто не удивился решению наложить на себя руки. Тогда бы все обязательно поддержали. Тогда бы никто не стал осуждать.       Люди не примут самоубийцу, будут его осуждать,Ю поливая грязью, и постоянно твердить, будто жизнь прекрасно, и это можно понять, если посмотреть на неё «под другим углом». Подобное является ярким примером мыслей оптимистов или тех, кто упорно продолжает обманывать себя.       Молодой человек прекращает врать себе и принимает желание умереть. Правда, способ исполнить это ещё остаётся туманным. Повеситься не получится точно: рост слишком большой. Вскрывать вены страшно, ведь это слишком медленно. Вот и остаётся застрелиться из большого пистолета.       – Ты прости... Я не думал, что это так тяжело будет, – тяжело вздыхает молодой человек, говоря непонятно с кем.       Точнее, он говорит с мёртвым любовником, чьё присутствие чувствуется почти на физическом уровне. Жаль, увидеть эти голубые глаза невозможно.

***