Моим миром правишь ты

      Солнечный Милан встречает мужчин не так тепло, как хотелось бы. Юнги достаёт свою куртку и смотрит на Чимина, который тоже вытаскивает из дорожной сумки что-то потеплее. Их уже ждёт автомобиль, который отвозит без задержек сразу к концертному залу, потому что времени почти не остаётся. Весь путь Юнги перепроверяет партитуры, боясь упустить хоть одну, поэтому Хосок не отвлекает его никакими вопросами, как и его лучший друг, что мышкой сидит в углу салона и тихо разговаривает с кем-то по телефону.       — Мы через двадцать минут уже будем.       — У нас останется всего лишь полтора часа, чтобы подготовить зал и проверить состояние оборудования, дьявол бы их побрал, — шипит раздражённо Чимин, а Юнги складывает все листы в нужном порядке и смотрит на друга. — Ещё и этот Ви не отвечает. Он бесит меня больше, чем ты.       – Неужели кому-то удалось выбесить тебя больше, чем я? Сдаю позиции что-то, — отшучивается Мин, наблюдая за городом через окно.       — Ты вообще лапушка, когда меня слушаешься, — Чимин улыбается, по привычке похлопывая друга по коленке и расслабляясь.       Подъехав к зданию театра, Юнги выходит из машины, прячась за спиной охраны от ожидающих возле входа фанатов. Он чувствует за собой Чимина, который двигается таким же быстрым шагом прямиком внутрь, а затем бросает короткий взгляд в сторону Чона. Тот прячет часть лица за воротом своей дублёнки, но продолжает идти рядом, прикрывая, словно является его телохранителем, вместо Чонгука. Когда они оказываются в тишине гримёрной комнаты, Пак сразу теряется за её пределами, а Юнги подходит ближе к Хосоку и опускает его воротник, молча притягивая к себе для поцелуя. Такое неожиданное проявление нежности застаёт мужчину врасплох, и он даже не сразу реагирует, чуть погодя опуская ладони на талию музыканта и прижимая его к себе. Скользнув холодными руками под края дублёнки и вызвав мурашки у Хосока, Юнги с улыбкой отстраняется и смотрит на него.       — Чем я заслужил такое прямо перед твоим концертом?       — Если тебе не нравится, то больше так не буду, — игриво произносит Юнги, пытаясь сделать шаг назад, чтобы вырваться из объятий, но Хосок не позволяет. Он осыпает одну сторону лица музыканта крошками-поцелуями, опускаясь к шее холодным носом и замирая от тихого смеха возле своего уха. Хосок проделывает такую же дорожку поцелуев и с другой стороны, не чувствуя сопротивления, и возвращается к губам, чтобы поцеловать улыбку.       — Так все же, чем я заслужил?       — Я не могу целовать своего мужчину просто так? — Юнги хихикает ещё больше, когда видит искры в глазах Хосока от таких слов.       Чон из раза в раз вкрадывается в его сердце и ворует остатки сомнений относительно их отношений. Мин боится и гадает, во что могут вылиться их ураганом начавшиеся отношения, вокруг которых теперь так много глаз. И всё из-за него. Ради него. И поцелуй становится такой мелочью на фоне всего, что Хосок делает для него, что Юнги улыбается от его такого искреннего замешательства.       — Делай так чаще.       — Целовать?       — И это тоже, — притягивая за подбородок к себе ближе, он накрывает губы музыканта поцелуем, чувствуя приятное тепло внутри от его слов.       Он ощущает себя тем же влюблённым мальчишкой, которого одноклассница впервые чмокнула в щёчку за то, что он донёс её портфель. Он не сможет забыть тех чувств, потому что тогда он впервые испытал влюблённость, нежную и трепетную, которую теперь, спустя столько лет тёмной мглы своей жизни, испытывает вновь. От одного только поцелуя Хосок замирает и чувствует глубоко внутри своё сердце, которое глухим стуком бьёт по рёбрам, а дыхание замирает. Он уже и забыл, что может чувствовать подобное, если бы не Мин Юнги в его руках.       — Мне скоро снова искать твои глаза в толпе.       — И ты их снова найдёшь, — поглаживая обе щеки музыканта, Хосок оставляет нежный поцелуй на лбу и отстраняется. — Готовься к выступлению, не буду тебя отвлекать.       — Спасибо, Хосок.       Оставшись один, Юнги несколько минут ещё стоит посреди гримёрки, прежде чем открыть свою сумку и начать приводить себя в порядок. Подправив макияж и переодевшись в свежую одежду после долгой дороги, Юнги покидает своё маленькое убежище и идёт по полупустому коридору к сцене, где его ожидает Чимин. Проверив на исправность фортепиано, они дожидаются начала концерта и, с привычным спокойствием и уверенностью, Юнги выходит к зрителям.       Давать концерт на большую публику, в чьих глазах читается вся гамма эмоций, от безразличия до восхищения, Юнги не впервой. Многие мужчины приходят со своими жёнами, кто так влюблённо смотрит на его игру, в то время как сами они не разделяют женского восторга вовсе. Конечно, он видел и мужчин, кто смотрел чуть ли не слезами на глазах от его игры, прочувствовав её самой тонкой частью своей души. Но теперь, среди множества чужих глаз, он видит одни-единственные родные. Он видит глаза, которые смотрят с теплом и восторгом, так любовно, что у Юнги впервые во время концерта сердце бьётся не от музыки.       Юнги отводит взгляд на свои пальцы, скрывая улыбку, и продолжает беспрерывно играть одну композицию за другой, лишь изредка поднимая взгляд в верхний левый угол зрительного зала, где у самого выхода ловит взгляд карих глаз. Когда аккомпанировать новой композиции выходит Тэхён, приветствуя зрителей, Юнги переводит взгляд со скрипача на своего мужчину, но, к большому удивлению, не находит его взгляда. Не находит и самого Чона, который всегда смотрит на него и не пропускает ни единого концерта. Взгляд в замешательстве мечется по сторонам, пока не замечает тень-Хосока сбоку от себя, за кулисами, где его обычно ждёт только Чимин. Проходит несколько минут, в течение которых он периферийным зрением замечает в той стороне какие-то движения, что заставляет Юнги подойти во время перерыва, оставляя на сцене Тэхёна с соло на скрипке.       — Юнги, нужно уходить отсюда. За мной был хвост, и теперь это не самое безопасное место, — произносит Хосок, пока музыкант пьёт воду и внимательно слушает. Чон напряжён, но старается сохранять спокойствие, даже держа руку за пазухой, но Юнги смотрит ему в глаза прямо, не двигаясь.       — Через сорок минут пойду куда угодно, но сейчас — нет. Я говорил, что для меня музыка на первом месте, даже если я умру, играя на сцене. Можешь делать что угодно за пределами сцены, но не смей прерывать мой концерт. Я тебе этого никогда не прощу, — отступая на ступень выше спиной к сцене, Мин разворачивается к ней уже лицом и поправляет рукава пиджака, выходя вновь к зрителям, чтобы сорвать овации.       — Я не могу определиться, что сейчас испытываю больше: восхищение его упертостью или злость из-за неё же, — не отрывая взгляда от спины музыканта, говорит Хосок единственной свободной паре ушей.       — Это привычное состояние, когда общаешься с Юнги, — усмехается Чимин, заставляя обернуться к себе. — Не пытайся прервать его музыку. Ты себе и представить не можешь, насколько сильна его любовь к ней. Ему легче будет попрощаться с тобой навсегда, чем лишиться её, даже в такой ситуации.       Хосок знал, понимал, догадывался об этой безумной любви, но и подумать не мог, что даже при угрозе жизни Юнги не отступится. Тот говорил на одном интервью, что его шоу будет продолжаться, пока его пальцы способны играть, и, похоже, совсем не соврал. Безумец, в которого Чона угораздило влюбиться до такого же безумия.       — Если кто-то будет угрожать здесь, стреляй, — доставая один из пистолетов, Хосок показывает Чимину, как снимать оружие с предохранителя, и смотрит на своих двух охранников. — Они будут здесь, но на всякий случай не повредит обезопасить себя.       — Ты предлагаешь мне убить человека?!       — Если он будет угрожать вашей жизни — да. Есть вещи, которые кажутся нам аморальными, и мы вправе придерживаться этой позиции. Но если наступает момент, что только это способно тебя спасти — выбирай жизнь. Ты и без меня прекрасно понимаешь, что значит в наше время бороться за себя, — настойчиво вкладывая оружие в ладони Пака, Чон кидает последний раз взгляд на Юнги, выступление которого в разгаре, и покидает закулисье.       Мин боковым зрением видит, как Хосок уходит, и оборачивается вслед. Смотреть на него становится все мучительней, потому что он осознаёт всю опасность, но с собой ничего поделать не может. Он будет продолжать играть, потому что без музыки его жизнь уже давно превратилась бы в кромешную тьму на дне океана. Он обязан музыке всем, что у него есть. Поэтому Юнги играет всегда до последнего и, если так суждено будет прозвучать его последней ноте, то так тому и быть, он умрёт прямо на сцене.       Но Юнги слишком верит в Чон Хосока. Верит и доверяет всецело свою жизнь его рукам, зная, что к нему не подберутся и сам Чон не умрёт, бросив Юнги, чьего внимания так долго добивался и наконец добился. Слишком самоуверенно? Внутри всё говорит, что ещё нет. Что этого ещё мало, чтобы выразить всё то, на что Хосок способен ради него.       Спустя ещё тридцать минут концерт завершается аплодисментами и несколькими букетами цветов, которые Юнги отдаёт в руки сотрудников при выходе. Тэхён исчезает из поля зрения почти сразу же, а вот Чимин не перестаёт щебетать обо всём и ни о чём, пока вытаскивает их за охраной следом.       — Где Хосок? Мы не можем уйти без него, — Юнги останавливается в полупустом коридоре, где мог бы ожидать его бандит, но никого не видит.       — Господин Чон отдал приказ вывести вас сразу, как только вы завершите концерт, — чётко отвечает охранник.       — Юнги, идём в машину.       — Без него не пойду, — он убирает от своего локтя руку телохранителя, но Пак грубо хватает друга за запястье и тащит на выход.       — Даже не смей из себя сейчас героя-любовника строить. Ты ему ничем не поможешь, если будешь сопротивляться его указаниям. Хоть раз сделай, что тебе говорят, чёрт возьми! Мне Чонгука раненого хватает в Париже, тебя здесь мёртвого в Милане я не выдержу! — Чимин чуть ли не кричит, не останавливаясь даже от попыток сопротивления. Охранник идёт впереди, открывая машину, и, как только Пак с Юнги садятся в автомобиль, блокирует двери и садится за руль, немедленно отъезжая от концертного зала.       — Ты ничего не можешь изменить сейчас. Сиди ровно на своей тощей заднице и не рыпайся, — если бы люди умели рычать как дикие животные, то именно сейчас Мин услышал бы грозный львиный рёв Пака, который заставил бы его сжаться в углу. Тот слишком напуган и оттого злится ещё больше, но вскоре на пассажирское сиденье рядом с охранником падает пистолет, который Чимин достаёт из-за спины, шумно выдыхая, стоит только избавиться от оружия. Он не любит огнестрел, и даже ради самозащиты ему не хочется держать его в руках, но в словах Хосока была правда, которую невозможно не признать.       Юнги нервно царапает кожу возле ногтей, пытаясь отогнать от себя тревожные мысли насчёт Хосока. Он уверен, что с мужчиной всё хорошо. Он ведь Граулли, ведь так? Граулли, который уже однажды уничтожил всех, кто пошёл против него. Он сделает это снова, а потом придёт к нему. Юнги уверен в этом так же сильно, как в своей любви к музыке.       Просторный номер в отеле кажется сейчас ничем не лучше тюремной клетки. Мин не может найти себе места, пока внутри все скатывается волной тревоги к пяткам и заставляя его дрожать. Ноги от волнения не держат совершенно, заставляя садиться и вставать каждые пять минут в ожидании. Когда дверь открывается, Мин подрывается слишком резко, но тут же заставляет себя выдохнуть, подходя к мужчине и сохраняя спокойное лицо. Хосок выглядит потрёпано, на чёрной рубашке видны ещё более тёмные пятна, но лицо идеально чистое, как и руки, которые держат букет ромашек.       — Как прошёл концерт? — Он улыбается, протягивая букет и наблюдая в глазах напротив откровенное замешательство.       — Замечательно, как и всегда, — промаргиваясь, Юнги берёт букет и подходит ближе. Он внимательно смотрит на рубашку, которая вблизи ещё и ярко отдаёт характерным запахом, и поднимает взгляд на Хосока. — Голоден?       — Ты даже не спросишь, почему меня ранили? Куда? Как я себя чувствую? Моя ли это кровь? — Удерживая одну руку музыканта, Чон отчего-то улыбается, поглаживая её.       — Смею предположить, что тебя ранили, потому что ты дрался? — Саркастично отвечает Юнги, утыкаясь лицом в ромашки. — И раз у тебя были силы и время купить мне ромашки, то и с тобой все в порядке.       — Париж рухнет, если ты признаешь, что волновался за меня? — Продолжая улыбаться, Хосок поднимает ладонь Юнги и намеренно оставляет нежный поцелуй на исцарапанной коже вокруг ногтей. Он отлично помнит, как перед концертом держал Мина за руку, и этих ран ещё не было.       — Я и есть Париж, и ничего я не рухну. Я верил, что с тобой всё будет в порядке, поэтому не переживал за тебя, — честно, но не до конца, признаётся Юнги. — Так ты хочешь есть? Заказать еды в номер?       — Хочу. Закажи еду через охрану, чтобы убедиться, что в неё ничего не подмешают, — кивает Чон, проходя в комнату, пока Юнги решает вопрос с едой.       Пока он разговаривает с одним из телохранителей Хосока, второй приносит пакет из аптеки, отдаёт и отходит в сторону. Заканчивая обсуждение ужина, Юнги закрывает дверь и направляется с пакетом к Хосоку, заставая того за разглядыванием своего ранения в зеркале. Музыкант плотнее сжимает челюсть и подходит к Чону, высыпая содержимое пакета на диван.       — Оставь всё и иди, переоденься после концерта хоть, — перехватывая баночку с антисептиком, Хосок цепляет пальцами лицо парня и убирает пряди чёрных волос за ушко. — Я сам всё сделаю.       — Мне не сложно. И так быстрее будет.       — Юнги...       — Замолчи уже и сядь спокойно, вот сюда, на подлокотник, — забирая баночку обратно, он сурово смотрит на бандита и ждёт, когда тот послушно сядет. Юнги достаёт вату и начинает обрабатывать не очень глубокий, но большой порез. Тело Хосока состоит словно из одних лишь мышц. Он видит каждую линию его напряжённого тела, порез, который изгибается по линии рёбер, а на противоположном плече — та самая татуировка клана Граулли. Взгляд цепляется за выпуклость, перекрытую чёрной краской, и он невольно касается её, ощущая ещё один шрам.       — Его оставили ещё до нашего попадания в дом Граулли. Я тогда пытался украсть из дома одного богатея золотое колье, но попался, и в меня выстрелили. Несколько месяцев ходил со сломанной ключицей и ничего не мог делать, в какой-то момент даже думал, что совсем без руки останусь, потому что не мог ею двигать, — усмехается Хосок, глядя на свой перстень с драконом, который носит как раз на правой руке. — Но с заказом я всё же справился, поэтому Дюран принял нас с братом, помог залечить рану и восстановить руку, а после дал добро набить этого дракона.       — Ты прошёл сложный путь, но хорошо справился с тем, чтобы остаться при всём этом собой, — накладывая в ходе разговора большой пластырь на рану и закрепляя бинтом поперек груди, отвечает Юнги. — Но ты должен быть осторожнее. Твоё тело может не выдержать в какой-то момент.       — Со мной всё будет в порядке, пока ты в безопасности, сердце моё, — улыбается Хосок, наблюдая, как Мин улыбается на эти слова максимально сдержанно, чтобы не быть пойманным на этом. — Сердце моё, мне становится плохо, если я не вижу твоих глаз.       — Ничего, переживешь, — колко отвечает Юнги, прижимая спиртовую салфетку к плечу мужчины, но продолжая смотреть в пол. Заканчивая с обработкой последних маленьких ран, Юнги поднимается с места и скрывается в ванной. Буквально через минуту он возвращается с влажным полотенцем и начинает вытирать засохшую кровь со всего тела мужчины. Хосок на эту заботу лишь молча улыбается, упираясь руками в колени, чтобы музыканту было удобнее.       Юнги кажется сложным, необузданным вихрем, который не подпускает к себе и уничтожает всё то, что оказывается рядом. Он кажется таковым многим, но не Хосоку. Он создал внутри себя вулканические взрывы, отдавал жаром на расстоянии, чтобы к нему не приближались. Юнги совсем не сложный, если поддаться его вихрю и двигаться в его ритме, а не пытаться укротить безумную стихию.       — Ты долго собираешься смотреть на меня? — Ощущая на себе цепкий взгляд, Юнги поднимает голову и глядит на Хосока в упор. — И почему ты всегда так смотришь на меня? Ещё на вечеринке я заметил тебя не потому, что знал в лицо, а потому, что ты смотрел так, словно...       — Словно в моих руках весь мир и мне нет равных?       — Именно.       — Ты смотришь так же, когда стоишь на сцене, и поэтому я не могу оторвать от тебя взгляда. Когда я заглядываю в твои глаза, я вижу всё, что творится внутри тебя, а когда ты смотришь на меня в ответ, я знаю, что ты думаешь обо мне, — поворачиваясь всем телом к Мину, мужчина притягивает его к себе за талию. — И каждый раз, когда я смотрю на тебя, я хочу чтобы ты знал, что я думаю о тебе тоже.       Хосок притягивает его к себе за шею, накрывая губы поцелуем, и приподнимается со своего места. Стянув с Юнги пиджак, он крепче обнимает музыканта, опускаясь ладонями лишь чуть ниже лопаток. В этот раз поцелуй не имеет привкуса сигарет и алкоголя, здесь куда сильнее аромат чувств, что испытываются ими. Юнги обхватывает его лицо, целуя глубже и поглаживая линию скул. Он скользит длинными пальцами по обнажённым ключицам, слабо отстраняясь, когда дышать становится тяжко.       — Нам ужин ведь скоро принесут, — шепчет Мин, прикрывая глаза от поцелуев в шею и того, как быстро Чон расправляется с пуговицами и кружевным воротником его блузы.       — Ты лучше любого ужина, Юнги-я, — покрывая каждый дюйм, что ему открывается, нежными поцелуями, Хосок возвращается к губам и оставляет короткий поцелуй. — Но если ты не готов, то я остановлюсь.       — Я не хочу прекращать, — касаясь пуговицы на брюках Хосока, он расстёгивает её одним лёгким движением, обводя ладонями его едва видимые косточки таза, чтобы спустить штаны ниже. — И тебе нельзя много напрягаться, ты помнишь? — Смахивая с лица Чона пряди волос, Юнги закусывает губу и еле сдерживает игривую улыбку. Одним только взглядом он направляет французского кардинала, которого уже вряд ли можно назвать серым, поскольку личность стала известной, в сторону кровати, и тот спокойно садится, упираясь руками за спиной. Юнги подходит к своему чемодану и копошится там с полминуты, прежде чем вернуться и кинуть рядом с Хосоком тюбик с лубрикантом и упаковку презервативов.       — Так это изначально входило в твои планы на поездку? — Усмехается Чон, наблюдая за тем, как по-собственнически Юнги встаёт между его бёдер, укладывая руки на плечи.       — Хотел в конце поездки попробовать с тобой, но до отъезда ещё так далеко, а нашего желания так много, — шепчет Юнги, опуская взгляд на свою блузу, которая все ещё на нём. Хосок расстегивает оставшиеся пуговицы и скидывает в сторону рубашку, притягивая к себе парня под колени, чтобы он сел сверху. Кожа Юнги белоснежная, словно фарфор, и лишь маленькие родинки и синеватые вены выдают, что он живой, что он существует на самом деле. Хосок целует каждый участок, куда дотягивается, не переставая гладить пальцами нежную кожу так трепетно и осторожно, будто тело Юнги действительно создано из хрупкого фарфора.       Когда в дверь стучат, чтобы подать ужин, Хосок с трудом отрывается от тела своего мужчины, и громко требует оставить их в покое. Мин хихикает, кусая губы, и встаёт с колен, чтобы снять с себя брюки и откинуть их в сторону, а Хосок пользуется моментом. Он целует бёдра, живот любимого, прокладывая губами дорожку до самого паха и наблюдая, как кровь приливает к члену, а дыхание Юнги сбивается.       — Сегодня тебе нужно быть аккуратным и не напрягаться сильно, напоминаю ещё раз, — проведя рукой по подбородку Хосока, композитор стягивает брюки с мужчины до конца. Усаживаясь на сильные бёдра и прижимаясь чуть ближе, Юнги накрывает губы Чона сам, углубляя поцелуй.       — Хочешь сделать всё сам? Даже растянуть тебя не дашь? — Шепчет сквозь поцелуй Хосок, поглаживая поясницу и ягодицы Юнги, пока тот снова улыбается.       — Ну, это можешь сделать, если хочешь.       — Я всего тебя хочу до безумия, — признаётся Чон, пока Юнги целует его в шею, берёт лубрикант и выдавливает на свои пальцы. Начиная медленно вводить один палец, Хосок второй рукой прижимает музыканта за поясницу ближе к себе, немного приподнимая. Он двигается неспешно, и Юнги даже не удивлён, что мужчина оттягивает этот момент. Он наслаждается каждым сантиметром его тела, целует каждый доступный участок кожи, не переставая шептать ласковые слова, которые одурманивают Мина так, что сил противиться нет.       Это совсем иная степень близости, несмотря на количество партнёров за спиной у каждого из них. Юнги достаточно ощутить разгорячённое дыхание на своей шее, чтобы мурашки пустились по телу электрическим током, достаточно услышать тихое «mon coeur, ma camomille» на ухо, чтобы губы дрогнули в улыбке, которую скрывать уже невозможно. Когда Хосок убирает пальцы, чтобы заменить их членом, Юнги не отрывает взгляда от него, медленно насаживаясь, и не двигается с места, давая себе время привыкнуть. Хосок даёт ему полностью управлять процессом, который особо не меняется в темпе, потому что хочется запомнить каждую деталь, и просто гладит всё тело, слушая тихие стоны своего музыканта. Он действительно обращается с ним, как с хрупким лепестком ромашки, не даёт не забыть ни на секунду о своих трепетных чувствах, который сводят Юнги с ума ещё больше. Этих чувств становится так много между ними двумя, что всего Парижа уже может не хватить для них.       Хосок касается его шеи и подбирает волосы на затылке, прижимая к своему плечу, и целует нескончаемое количество раз. Целует, пока Юнги прижимается к нему всем телом, двигаясь на нём вверх-вниз. Аккуратно сдвигаясь назад на кровати, Хосок переворачивает его на спину и нависает сверху, тут же ощущая ногу Мина на своей пояснице и оказываясь прижатым вплотную.       — Не отстраняйся слишком, — шепчет Юнги, чувствуя Чона вновь в себе, чувствуя его ещё глубже и под новым углом. Хосок поглаживает бёдра парня, поднимаясь всё выше и очерчивая линию тонкой талии, но не останавливается, пока не находит руки. Сплетая их пальцы, Чон заводит руки над головой Юнги и наклоняется ниже, почти не оставляя между ними расстояния.       — Тебе не больно? Твоя рана ведь... — Видя, как напряжено тело Хосока, Юнги встревоженно опускает взгляд, но его губы тут же накрывают поцелуем, не позволяя думать о чём-то ещё, помимо этих самых губ.       — Мне очень хорошо, сердце моё, пока ты рядом со мной, — тихо отвечает Чон, а в ответ чувствует, как его пальцы сжимают крепче с лёгкой улыбкой на губах.

Carla Bruni - L'amoureuse

      Юнги чувствует себя излюбленным, когда Хосок продолжает целовать его всего. Юнги чувствует себя излюбленным, когда мужские руки уделяют особое внимание его возбуждённому члену. Он чувствует себя излюбленным под дневным небом Парижа и ночным — Милана, когда один-единственный человек способен превратить его железную и непробиваемую стену в сгусток расплавленного материала для чего-то другого, где они смогут спрятаться уже вдвоём. Юнги не знает, правильно ли чувствовать себя настолько излюбленным, когда его имя произносят с такой лаской и целуют после в губы. Он не уверен, правильно ли быть настолько излюбленным, когда смотрит в глаза французского бандита и чувствует пик оргазма, изливаясь прямо на их животы, а его лишь снова и снова целуют.       Правильно ли быть возлюбленным Чон Хосока, которого будут так любить каждую ночь, если он того захочет? Которого будут целовать и осыпать нежными словами и отрывками стихов, пока они устало лежат и просто смотрят друг на друга? Правильно ли сидеть с ним в тёплой ванне после всего этого и смеяться, пока они пытаются с подноса на полу съесть свой ужин, потому что им совершенно не хочется вылезать отсюда? И правильно ли засыпать в его объятиях, хотя ещё месяц назад Юнги выгонял Чона из своего дома, потому что не видел в нём надежды на такую любовь?       — Когда ты понял, что влюблён в меня? — тихо, почти уже засыпая в тёплых объятиях и оберегая раненый бок Хосока, шепчет Юнги.       — Когда ты выступал перед Лувром в рождественскую ночь. Ты тогда сказал, что если бы не твой лучший друг, которому ты хочешь посвятить следующую композицию, тебя бы там не было. Я стоял тогда в стороне и ты, конечно же, не видел меня, но я помню твою игру и то, как Чимин плакал, стоя возле Гука. Ты даже не смотрел на него и опустил голову, но я видел твою слезу и улыбку. В тот момент я понял, что дива нашего времени не такая бесчувственная и холодная, какой кажется, и что мне интересно узнать тебя лучше, — поглаживая голову, что покоилась на его плече, произносит Хосок. — А затем я увидел тебя в баре, где ты, выпив, вышел на сцену со своей гитарой и сыграл тем выпившим людям, которые даже не подозревали, кто перед ними сидит, свою новую музыку. Ты открыто улыбался и был расслаблен, немного пьян, но твой смех звучал так громко в моей голове с того дня... Я и представить себе не мог, что буду вспоминать твою улыбку каждый божий день. И тогда я начал приходить на каждый твой концерт, чтобы в конце каждого выступления видеть твою счастливую улыбку, ради которой я готов весь мир к твоим ногам сложить, — Чон замолкает, когда слышит мерное дыхание и не чувствует больше поглаживаний на своём локте. Он смотрит на спящего Юнги, улыбаясь от того, что тот, так и не дослушав, засыпает на его плече, вызывая внутри Хосока неповторимое чувство любви.       Когда твой внутренний мир весь зависит от одного человека, от одной его улыбки, его смеха, его взгляда, и просто от одного существования. Когда смотришь на него и не понимаешь, что теперь только он может быть как причиной твоего разбитого сердца, так и его крепостью. Когда понимаешь, что он в твоём мире — самый драгоценный цветок, пусть даже с виду кажется лишь непримечательной ромашкой, но только он теперь вызывает у тебя улыбку от одного взгляда. Когда только он может заставить тебя встать на колени, даже не угрожая смертью, и пошатнуть твой мир своим удивлённым взглядом в эту секунду, потому что знает, что это значит.       — Моим миром правишь ты, моё сердце... — Убрав прядь с лица Юнги, Хосок улыбается своим мыслям и прикрывает глаза.       Когда только он управляет погодой твоего мира — это неповторимое чувство. Чувство, которое Чон Хосок способен испытывать только с ним, ведь теперь в его мире есть сердце, которое и дарит ему это чувство.

      Миром правит Чон Хосок.

      Чон Хосоком правит Мин Юнги.