Men Who Walk With Other Men

      Впервые он возвращается в Маргейт поздней осенью. Холодно, идет дождь, ветер пробирается сквозь одежду и сквозь кожу, и не видать ничего, кроме моря и песка. Но, полагает он, для покойника это место ничем не хуже любого другого.       Дом находится за городом, так близко к берегу, что вода, вполне вероятно, когда-нибудь его накроет. Наверное, в этом и суть. Дом же не представляет из себя ничего особенного. Совершенно обычный дом, охраняемый скалами на отдаленном побережье, куда никто не удосужится забрести.       Идеальное место для покойника.       Он стучится, а после нависает на ступеньках до тех пор, пока горничная не открывает дверь. Он представляется старым другом. Она выглядит сбитой с толку и ничуть не напуганной его появлением. Волны, изголодавшись, поедают берег, дождь усиливается, а он уже промок до чертиков. Горничная уходит обратно в дом, чтобы спросить, а он остается стоять у входной двери, словно он — никто. Эта мысль была бы приятной, будь он все еще способен распознавать приятное.       — Он говорит, все в порядке, — сообщает горничная, когда возвращается. Поблагодарив, он следует за ней в дом. Внутри тесно, темно и полно барахла. Как в декоративной могиле.       Горничная отводит его наверх и открывает дверь в комнату, полную всего на свете. Полную книг, полную часов, полную ковров, а рядом с балконом в кресле сидит человек.       — У тебя до хрена наглости, да? — говорит Альфи, не глядя на него. Дождь ударяется о стеклянные двери. — Разве ты не боишься, что я выстрелю тебе в лицо или еще чего?       Некоторое время он выжидает, но Альфи на него и не взглянет. Затем он делает несколько шагов.       — Ты больше не разговариваешь? — спрашивает Альфи, поворачиваясь к нему головой. Левая сторона его лица представляет собой сплошной шрам, а левый глаз глядит так, будто сделан из стекла. — Какая жалость.       Томми прочищает горло.       — Привет, Альфи.       — Ах, он говорит, — произносит Альфи, улыбаясь. Его улыбка выглядит мертвой, разве что с большей резкостью. — Как там мой пес?       — Жив, — говорит Томми. — И здоров.       — Хорошо, — говорит Альфи, похлопывая по подлокотникам. — Он всегда был хорошим мальчиком. Было бы ужасно, если бы с ним что-то случилось. Почему ты просто стоишь там, как гребаный кретин?       Здесь есть еще одно кресло, но оно завалено книгами. Томми перекладывает книги на столик и чуть не сшибает лампу. Когда он присаживается, Альфи кивает ему и делает глубокий вдох, издавая такой звук при этом, будто у него песок в легких.       — Итак, как у тебя дела?       — Чертов ублюдок, — говорит Альфи тихим голосом. — Ты приходишь сюда и спрашиваешь, как у меня дела? Серьезно? Это ты у меня спрашиваешь?       — Да, — говорит Томми, откидываясь на спинку кресла. Его одежда мокрая и холодная, а левая нога подрагивает, что чертовски нелепо. Это заставляет почувствовать себя уязвимым.       Альфи фыркает.       — Что ж, хорошо у меня дела. Очень хорошо, приятель. Первые недели, конечно, были адом, но, опять же, бывало и похуже. И мне вроде как стало так радостно от осознания того, что ты проебался. Томми Шелби, самый высокомерный мудак из всех, что мне доводилось встречать за всю свою долбаную жизнь, который думает, что может делать все, что, черт побери, ему угодно, проебался и не смог меня прикончить. Ну что за херня, да?       Томми прокашливается.       — Но потом я осознал, что я все еще жив и лишь слегка зависим от морфия, и вид был просто замечательный, — Альфи говорит, делая неопределенный жест в сторону серых от дождя балконных дверей. — И было так много книг, которые я намеревался прочесть, но никогда не находил времени, знаешь, всегда было так много всего. Но теперь, когда я мертв, у меня есть все мыслимое время. Никто меня больше не доебывает. Я могу сидеть здесь целый день и читать свои книги. Не так уж и плохо. Ты бы от такого взвыл, но это не так уж и плохо.       — Я бы от такого не взвыл.       — Да взвыл бы, взвыл бы, идиот. Тебе бы стало скучно, и ты бы придумал какой-нибудь чертов план и снес бы кому-то башку. Скорее всего, самому себе. Что ж, скажи мне, почему ты здесь? Не из-за моей невероятной красоты, я так подозреваю.       — Уж прости.       — Разве тебе не нравится? — спрашивает Альфи и поворачивается левой стороной лица к Томми. — Я никогда не был таким симпатяжкой, как ты, но эта хреновина уродлива. И это все твоих рук дело.       — Не все.       Альфи ухмыляется ему, а затем хмурится.       — Итак, что такое? Ты еще не усвоил? Тебе нужно, чтобы я предал тебя в четвертый раз или что?       — Наверное, — говорит он, только голос выходит хриплым. Он прочищает горло, но это не помогает.       — Быть может, ты пришел сюда, просто чтобы со мной поболтать, просто чтобы поболтать с покойником, который сидит один в своем доме у моря.       — Хороший дом.       — Хорошее море, — говорит Альфи, склоняя голову набок. — Но я не хороший человек. Не то чтобы я не рад компании. Я просто не понимаю, на кой черт ты сюда приперся.       — У меня слишком много призраков. Мне нужно было убедиться в том, что ты действительно не один из них.       Альфи разминает руки.       — Я не призрак. Теперь-то ты съебешься?       — Нет, — говорит Томми и кладет ногу на ногу. — У тебя есть чай?       — Да, у меня есть чай.       — Ты собираешься спросить, хочу ли я чай?       Альфи щурит на него глаза.       — Наверное, нет.       — На улице дождь. Я шел пешком.       — Оно и видно. Выглядишь так, будто тебя кто-то в море хуйнул.       — Я бы хотел чаю, спасибо тебе большое, Альфи.       — Кретин ты чертов, — говорит Альфи, его голос вновь спокоен, но от прежней резкости не осталось и следа. Наверное, именно так Альфи разговаривает со своим псом. — Дурачье проклятое, ты стреляешь мне в лицо, а потом приходишь ко мне в дом и хочешь выпить со мной чаю. Все так?       — Да.       — И, если честно, я вроде как тебя тоже чуть не убил.       — Да, чуть не убил.       — Ну и что с тобой не так? Я тебя наебываю, а ты продолжаешь за этим возвращаться?       — Думаю, — говорит Томми и делает глубокий вдох. Он не то чтобы об этом думал, только вот он толком не спит, потому у него слишком много времени на пребывание в собственной голове. Все там — призраки, но Альфи один из тех, кто до сих пор жив. — Думаю, мы в расчете.       — Ты так думаешь? — спрашивает Альфи почти до невозможности тихо.       — Да.       — Ты считаешь, выстрел в лицо — достаточная расплата за все проблемы, что я тебе доставил?       — Да.       — Звучит разумно, — говорит Альфи и ерзает в кресле, поворачиваясь лицом к двери. — Рэйчел! Рэйчел, мы бы хотели чаю, мой хороший друг Томми и я. Рэйчел?       Горничная приходит и снова уходит. Альфи складывает руки на колене и улыбается Томми. Дождь не стихает, а сейчас к нему еще и присоединился гром.       — Итак, у тебя мой пес, — говорит Альфи. — Как там Сирил?       — Прекрасно.       — Чертовски верно, он прекрасный пес. Ты нормально его выгуливаешь? Он любит погулять.       — Этим занимаются мои сотрудники.       Альфи смеется. Это тревожащий звук, хриплый и резкий. Но Томми обнаруживает себя все так же улыбающимся.       — Твои сотрудники выгуливают моего пса. Твои проклятые сотрудники, Томми, я просто надеюсь, что у тебя их достаточно много, раз уж они все выгуливают моего пса. А он спит в твоей постели?       — Нет.       — Очень жаль, — говорит Альфи, жуя нижнюю губу. — Ему бы это понравилось. Такой красивый мужчина, как ты. Сирилу бы очень это понравилось.       — Я не красивый, — говорит Томми, не сильно заботясь о том, чтобы придать словам больший вес. По-видимому, существует определенное количество чуши, которое ты готов выслушать от того, кому недавно стрелял в лицо.       — Что, теперь ты еще и ослеп? — спрашивает Альфи, затем перестает улыбаться. — Я слышал, ты чуть не слетел с катушек. А потом выздоровел и пошел в политику, чертов идиот.       — Я пошел в политику. — Томми делает паузу. — Где ты узнал об остальном?       — Значит, это правда.       Он вздыхает, и это звучит почти искренне. Черт.       — И когда же я был прямо-таки здоров, Альфи?       — Откуда мне знать, — говорит Альфи, наблюдая за ним. — Но я слышал, что ты не выходил из дому. Я слышал, ты разговаривал с призраками, даже рядом со своим мальцом.       — Как ты, блять, об этом узнал?       — Я весьма хорош в добыче нужных мне сведений, когда очень хочу.       — И чем я обязан всему этому вниманию? Это только потому, что я в тебя стрелял?       — Теперь ты просто продолжаешь это припоминать. Ты что, извиниться пытаешься?       Томми закусывает губу.       — Потому что получается у тебя не очень. И к тому же… Ты сам сказал. Мы в расчете.       — Правда?       — Не говори так радостно, — произносит Альфи. — Ты теряешь хватку.       — Ты теряешь хватку, — говорит Томми, хоть это и не самое обидное, что он мог бы придумать, но он сейчас особо и не старается. Он уже стрелял Альфи в лицо.       — Гляди, наш чай, — говорит Альфи. — Спасибо, Рэйчел. Томми тут очень нужно что-нибудь горячее, учитывая, что он сюда приплыл.       Горничная смотрит на Томми, выражением лица намекая на то, что он, должно быть, идиот. Альфи улыбается. Но чашка греет руки, а сам чай пока что слишком горячий, чтобы пить, и весьма приятно просто иметь что-то, за что можно подержаться, пока он сидит в кресле Альфи Соломонса.       — Итак, — говорит Альфи после того, как горничная уходит, — как там твои призраки?       Томми пробует отпить чай и обжигает язык.       — Не слишком громкие в последнее время.       — Что ж, это хорошо. — Альфи моргает. — Нет, это не хорошо, ни хуя это не хорошо, Томми. Но, полагаю, лучше уж так, чем как обычно, что лишь заставляет меня думать, что ты совсем ебнутый, дружок, не так ли?       Томми пожимает плечами. Мокрое пальто давит на плечи так, словно весит тонну. Он ставит чашку на стопку книг и снимает его.       — Я мертвый, а ты ебнутый, — говорит Альфи, наблюдая за ним. — Какая парочка. Какая парочка несчастных уебков. Зачем ты пытаешься снять свою одежду?       — Она мокрая.       — Что ж, мог бы прикупить зонтик. Уверен, сейчас ты способен себе такое позволить.       — Я не знал, что будет дождь.       — Ты бы мог подъехать на машине к моей двери.       — Я хотел свежего воздуха.       — Ты хотел дождя и, наверное, хотел, чтобы тебя поразила молния. И не говори, блять, что так и есть, потому что это было бы чересчур мрачно, даже для меня. Мы всего лишь старые друзья за чашечкой чая, ладно? Все прекрасно, вежливо и цивильно. Никто никому в лицо не стрельнул.       — Мне нравится твой дом. Мне нравится твое… барахло.       — Ага, что ж. — Альфи оглядывается вокруг. — Всего лишь барахло. Просто вещи. Но Рэйчел и я, мы поживаем прекрасно. Она умная и много не болтает. Думает, наверное, что я тупой. Ну, я отчасти сам виноват, потому что я слишком много ей говорю. Слишком много чепухи. Вот почему она не считает меня достойным приличной беседы. Но что мне еще остается, а? Здесь больше не с кем поговорить. Ты даже забрал моего пса.       — Хочешь его назад?       — Нет, нет, уверен, он уже успел к тебе привязаться, потому что, в самом деле, кто бы не привязался? Уверен, он обо мне совсем не думает, нет, он просто пытается понять, как начать спать в твоей кровати. И все же, какая она? Твоя кровать?       Томми закусывает губу.       — Альфи…       — Прости, прости. Я всего лишь дразнюсь, знаешь. Здесь некого дразнить, ну, есть Рэйчел, но я не хочу, чтобы у нее закончилось терпение и она уехала. Я был бы покойником. Еще большим покойником, чем сейчас. Ну так что, ты собираешься сегодня ехать обратно, в Бирмингем? В своей мокрой одежде? Потому что моя кровать — она большая. Я большой мужчина, а моя кровать еще больше. И, держу пари, что, если бы ты избавился от своей одежды, ты бы согрелся. Согрелся в моей…       — Альфи, — говорит он, смутно осознавая, что улыбается, — я не такой.       — О, — произносит Альфи, склоняя голову набок, — о, как удачно совпало, потому что я ведь тоже не такой.       — Действительно.       — Ага. — Альфи пожимает плечами. — Не то чтобы кого-то волнует, не то чтобы кому-то не насрать на покойника и кого он там ебет.       — Не думал, что мы говорили о ебле.       — Не говорили, — произносит Альфи, — не говорим. Я определенно ничего не предлагаю сейчас, даже несмотря на то, что ты пришел ко мне домой.       — Тебе одиноко.       — Покажи мне хоть кого-то, — говорит Альфи, указывая на него пальцем, — покажи мне, черт побери, хоть кого-то в этом ебаном мире, кому бы не было одиноко. Покажи мне, Томми.       Он качает головой.       — Ладно, — говорит Альфи. — Так что, ты и впрямь собираешься ехать в Бирмингем? Сегодня?       — Я не могу спать. Я мог бы с таким же успехом быть за рулем.       — Ты не можешь спать?       — Не слишком много.       — Ну, тогда я не пущу тебя к себе в кровать, — говорит Альфи. — Потому что в последнее время сплю я прекрасно. Благодаря тебе, полагаю. Сплю как труп.       — Очень рад слышать.       — Ты чертов ублюдок, Томми Шелби, вот ты кто, — говорит Альфи, однако с возобновившейся на лице улыбкой, и, кажется, в этот раз она настоящая. — Допивай свой ебучий чай и езжай домой.

***

      В следующий раз он приезжает к дому на машине. Прекрасный день поздней весны. Море тревожится, но светит солнце, слышны крики чаек, и волны пытаются забраться на берег. Он раньше ненавидел чаек, но, похоже, больше не ненавидит.       Дверь открывается до того, как он успевает постучаться.       — О, ублюдок проклятый, — говорит Альфи, преграждая собой дверной проем. — Ты пригнал машину аж до моей двери.       — Был не в настроении идти пешком.       — Ну, понятно почему, — говорит Альфи, махая рукой. — Сегодня совершенно охуенный день. Никакого дождя и грома. Тебе бы пришлось сначала залезть в море, чтобы намокнуть и почувствовать себя неудобно. Так что, ты собираешься зайти?       — Если ты перестанешь преграждать дверь.       — Я не преграждаю проклятую дверь. — Альфи отступает и, когда он заходит, хлопает его по плечу. Он чуть не вздрагивает. Не то чтобы люди больше не хлопали его по плечу, потому что они хлопают, но это такие люди, которые знают его лишь из-за политики, а следовательно не знают его от слова совсем. Но Альфи знает, что у него с собой достаточно оружия, чтобы разобраться с любым, кто неосторожно похлопает его по плечу. — Томми? Что там происходит? В твоей прелестной головке?       — Ничего, — говорит он и игнорирует насмешку Альфи. Она все равно не кажется настоящей. Похоже, он остановился и сейчас стоит в фойе, едва находясь в доме.       — Я попрошу Рэйчел налить нам чаю, — говорит Альфи, — а после мы будем пить его наверху, в точности как в прошлый раз. Если только у тебя нет других идей.       — Нет, так нормально. — Затем он остается неподвижным, когда Альфи вновь хлопает его по плечу. — Какого черта ты творишь?       — Просто пытаюсь понять, сколько ты сможешь вынести, — говорит Альфи с краткой улыбкой. — Рэйчел! Нам нужен чай. Томми опять здесь, и мы бы очень хотели чаю. Рэйчел?       Они идут наверх и ждут, когда принесут чай. Комната выглядит иначе в солнечном свете, меньше похожа на могилу и больше на убежище. В ней так много всего, что это кажется несколько нереальным, как будто кто-то забыл здесь все это барахло вместе с Альфи. Томми закусывает губу и берет чай, когда горничная его приносит, и девушка окидывает его осторожным взглядом, наверное, гадая, тот ли же самый он идиот, что шлялся под дождем и промок до нитки.       Когда она уходит, в комнате внезапно наступает тишина.       — Итак, — говорит Томми, когда у него кончается терпение.       — Итак, — говорит Альфи, — это светский визит?       Томми следует сказать, что нет. Есть вещи, которые он может захотеть обсудить, вещи, касающиеся его бизнеса в Лондоне, даже политику. Альфи знает Лондон так, как Томми знает Бирмингем. Это бы почти объяснило причину его прихода.       Он делает глубокий вдох.       — Нет.       — О, — произносит Альфи и отпивает чай. — Хорошо. Потому что, честно говоря, я был бы разочарован. Мне особо не с кем пообщаться в последнее время. Как там мой пес?       — Очень хорошо.       — Все еще не спит в твоей кровати?       Томми качает головой.       — Что ж, когда-нибудь, когда-нибудь, — говорит Альфи. — А как там твой ребенок?       — У меня их двое.       — Я так и знал. Поздравляю, хоть в этом не так уж и много твоей заслуги, верно? А как там твоя…       — Моя жена.       — Ах, я слышал, ты женился.       — Не так давно.       — Рад за тебя.       — Ты бы мог найти кого-нибудь. Если тебе не хватает общения.       — Найти кого-нибудь? — говорит Альфи с усмешкой. — Уверен, будет целая куча желающих. Быть невестой покойника, прямо-таки очаровательно.       — Вид весьма неплох.       — Но это ты не о моем лице. — Альфи делает паузу. — Нет, Томми, такое не по мне. Совсем нет. Хотя я за тебя счастлив.       — Ты за меня счастлив?       — Не надо так осуждающе на меня смотреть. У меня есть сраное право быть счастливым за тебя, разве нет? И если ты полагаешь, что я не должен быть счастлив за человека, который мне чуть харю не снес, что ж, иди на хуй. У меня было время об этом забыть.       — Хорошо.       — Ты серьезно.       — Да.       — Ты и в самом деле рад, что я простил тебя, ублюдок ты несчастный, — говорит Альфи, отставляет пустую чашку чая в сторону и наклоняется к нему поближе. — Ты теряешь хватку. Итак, о чем мы собираемся поговорить? О твоей работе? О твоей жизни? Потому что, как ты знаешь, у меня ее нет.       — Блять, нет. Только не о моей жизни.       — Ладно, тогда. Ты слышал чаек? Они прилетели рано в этом году. Приятный это звук, пока они не начинают блядски орать ночью, когда ты просто хочешь, черт побери, поспать.       Томми кивает.       — Ты все еще не спишь.       — Не слишком много. И как я сказал, не о моей жизни.       — Что ж, если бы ты хотел поболтать с кем-то, кто будет играть по твоим правилам, ты бы меня не выбрал. Становится лучше или хуже?       Он закусывает губу.       — Не знаю.       — Ты не знаешь, или становится хуже и ты не знаешь, что сказать?       — И то, и другое. Не знаю.       — И то, что у тебя новая жена и новый ребенок, делу не помогает.       — Иногда. Не знаю. Но это не их вина. Они… Лиззи…       — Да?       — Это отличается от того, что у меня было.       — Конечно, отличается. Ты любишь ее?       — Я не… — Он делает глубокий вдох. — Я больше не уверен, что я действительно целый, Альфи. Как будто есть какая-то… черта, эта невидимая черта, и я сделал один шаг через нее, но также я не знаю, где она. И голоса…       В доме раздается скрип. Чайки кричат. Альфи сидит в кресле, скрестив руки, и ждет.       — Если я могу разговаривать с призраками и они мне отвечают, как я могу знать, что я настоящий?       — Никто из нас не настоящий, кретин ты проклятый, — тихо говорит Альфи. — Мы все как ебучий песочный замок. Сначала из себя что-то представляем, но со временем разрушаемся. Постепенно мы теряем все. Хватит гадать, настоящий ты или нет, потому что ты никогда и не был.       — Не думал, что ты так думаешь.       — Я, блять, так не думаю. Но ты занимаешься самобичеванием из-за того, что не являешься тем, кем, как ты считаешь, ты должен и не должен быть, а это просто чертовски тупо.       — Не называй меня тупым.       — Я называю тебя так, как хочу. Поэтому-то ты ко мне и вернулся. — Альфи склоняет голову набок. — Скажи, что я не прав.       Томми предпринимает попытку отпить чай, но чашка уже пуста.       — Итак, ты думаешь, в тебе не осталось достаточно тебя, чтобы ты был способен любить свою жену.       — Иногда, — произносит он медленно, — иногда это так, словно я даже не могу ее увидеть. Она это понимает и… она знает, какой я. Она заставляет меня увидеть ее, когда я не могу.       — Хорошая женщина.       — Да. С крепкой хваткой.       Альфи фыркает.       — Заткнись нахер. Мне не нужно об этом слышать.       — Не твое.       — Нет, совсем нет. Я могу поговорить о любви, ладно, но что ты там делаешь в постели со своей женщиной — это твое личное чертово дело. — Но он все еще улыбается. — Томми, ты сказал, что не хочешь говорить о своей жизни.       — Ты нихуя не слушаешь.       — Ты нихуя не имеешь в виду ничего из того, что говоришь.       — Правда, — говорит Томми, не имея это в виду. — Что ты делаешь, Альфи? Ты просто сидишь здесь. Так не может продолжаться вечно.       — Просто смотри.       — Ты сказал мне, что умираешь. До того, как я попытался тебя застрелить.       — И охуенно ты с этим справился, — говорит Альфи и облизывает губы. Томми моргает. — Я умираю. Я, блять, умираю, просто на это уходит больше времени, чем я думал. Отчасти из-за того, что ты промахнулся.       — Я не промахиваюсь.       — Ты не смог убить меня, и теперь мне, черт побери, придется умирать самостоятельно, — говорит Альфи, кладя ногу на ногу. — Еще чаю?       — Да, конечно.       — Хорошо. Рэйчел! Рэйчел, иди сюда! И, отвечая на твой вопрос, Томми, я не имею ни малейшего гребаного понятия, что я собираюсь делать. Я теперь уже мертв какое-то время, и скука — это малая плата за возможность избежать всей той чепухи, с которой людям живущим приходится иметь дело. Я чертовски устал, Томми. Я не хочу переходить тебе дорогу в четвертый раз. Мне больше нет дела до всей этой чуши. У меня не хватает терпения, чтобы справляться со всеми ублюдками, которые ко мне приходят, чтобы спросить, хочу ли я помочь им тебя прикончить. Я бы лучше сидел здесь и читал свои книги.       — Тебе пиздец как скучно, Альфи.       — Безусловно. — Альфи пожимает плечами. — Я не совсем мертв, впрочем. Есть кое-какие люди, которые приходят, чтобы меня навестить. Из Лондона.       — Кое-какие люди…       — Ты ревнуешь? Не надо. Они не такие красивые, как ты, дорогой.       Томми закусывает губу.       — Это всего лишь разговоры, правда, — говорит Альфи. — Я тебе это сообщаю, так что тебе не придется воображать меня в спальне. Это просто кое-какие старые друзья, которые приходят навестить меня и поболтать, не знаю, о погоде. О книгах. И о всей той проклятой хрени, что происходит в Лондоне. Эти люди, они не знают, что делать без меня.       — Могу в это поверить.       — Не ревнуй.       Томми качает головой.       — Я не ревную.       — И не надо, — говорит Альфи, ставя локти на колени и наклоняясь вперед. — Ты мой любимчик.       — Ни хуя я не… — Томми останавливается и делает глубокий вдох. — Ты хочешь, чтобы я был здесь.       — Да, я охуеть как хочу, чтобы ты был здесь, ладно? Я хочу, чтобы ты был здесь. Ты удивлен?       — Нет.       Альфи жует нижнюю губу.       — Ты оскорблен?       — Нет, — говорит Томми и прочищает горло. — Ты можешь хотеть, чтобы я был здесь.       — Я могу?       — Да.       — Я могу?       — Да.       — Значит, ты не против, что я смотрю на тебя. Тебя не волнует, о чем я думаю, когда ты сидишь здесь, в моем кресле, пьешь мой чай и терпишь мои бредни.       — О чем ты думаешь?       Альфи моргает.       — Я думаю о… Я думаю, что ты выглядишь прекрасно.       — Прекрасно? — В этой комнате по меньшей мере трех часов, бьющихся не в такт, а еще здесь сердце Томми.       — Ага.       — Я не прекрасный.       Альфи склоняет голову набок, наблюдая за ним.       — Что ж, я не спрашиваю твоего мнения. Ты не можешь давать комментарии по… о, а вот и Рэйчел. А вот и чай. Я забыл про чертов чай.       Томми тоже про него забыл. Он позволяет горничной наполнить чашку и берет ее, слушая биение своего сердца. На этот раз оно его собственное, не исходящее от призрака. Кажется, словно его тело в кои-то чертовы веки принадлежит его собственному разуму. И когда он поднимает взгляд от своего чая, Альфи наблюдает за ним все с тем же выражением в глазах.       — Мне все равно, что ты обо мне думаешь, — говорит он. — Просто ничего от меня не жди.       — Я знаю, — мягко говорит Альфи. — Я, черт побери, тебя знаю, Томми. Я знаю.       — Думаю, я снова сюда приду. Хорошее место. Мне нравится море.       — Конечно, — говорит Альфи. — Приходи. Мне бы это понравилось.       — Мы можем выпить чаю.       — Да, — говорит Альфи, — мы можем выпить чаю.