Men Who Walk With Other Men

      Он возвращается летом, когда город полон туристов, а Альфи капризничает и хочет болтать только о книгах, которые читает. Томми ни черта не смыслит в книгах, а Альфи все говорит, что он слишком умный, к своему несчастью, или слишком красивый, и он игнорирует эти комментарии, пока, наконец, не срывается на Альфи. По какой-то причине так становится легче.         В следующий раз, когда он возвращается, идет мелкий дождь и они отправляются на прогулку по пляжу, как два проклятых туриста с этими зонтами, только у них, разве что, с собой оружие. Альфи спрашивает его о семье, и он говорит Альфи, что знает о том, что Лиззи несчастна, но ничего не может с этим поделать. Он начинает думать, что, может, дети тоже несчастны, и эта мысль ощущается как чертов нож меж ребер. Альфи спрашивает, несчастен ли он сам, и он смеется таким горьким тоном, на какой и не знал, что был способен. Они возвращаются в дом и пьют чай. Альфи завел себе кошку, и она приходит лечь к Томми на колени.         Осенью он подъезжает к дому поздно вечером. Он не намеревался приходить. Он не уверен, знал ли, куда направляется, когда сел за руль. Но теперь он здесь, кошка Альфи спит у него на коленях, а снаружи темнеет.         — Тебе необязательно сегодня уезжать, знаешь, — говорит Альфи, смотря на стеклянную дверь, ведущую на балкон. Все часы тикают. — У меня есть гостевая комната.        — Гостевая комната?        — Ага. Для гостей.         — Как я.        — Как ты.        — Как-то раз, — начинает Томми, гладя кошку, слушая часы и туманно размышляя о дороге домой. Будет темно, и ехать долго, а в последнее время он не слишком разговаривал с призраками. У них, наверное, есть много что сказать. Особенно у Грейс. Он уже может представить, как она сидит на заднем сиденье и, может, слегка касается его плеча.         — Да? — говорит Альфи, все еще не глядя на него, и только тогда он осознает, что замолчал. — Как-то раз что?        Он прочищает горло.       — Как-то раз ты предложил мне поспать в твоей кровати.        — Томми, — говорит Альфи, но в его голосе присутствует резкость, — это была гребаная шутка.         — Правда?        Он наблюдает за тем, как Альфи открывает и закрывает рот, хватается за подлокотники и ерзает в кресле. Альфи к этому моменту уже должен понимать, что ему похуй. Все, кого он когда-либо знал, чего-то от него хотели. Он, блять, может с этим справиться. И он не боится проклятого Альфи Соломонса, его не волнует, что Альфи может наскучить нести чушь о его красивом лице и что он попробует что-то предпринять по этому поводу. У него есть пистолет, и он быстрее. Он может упечь Альфи Соломонса в долбаный ящик, если захочет. Он не боится. И ему все равно.        — Нет, — наконец говорит Альфи, смотря ему в глаза. — Это была не совсем шутка.        Он кивает. Кошка на коленях просыпается и засыпает вновь.        — Ты хочешь, чтобы я что-то сказал по этому поводу? — спрашивает Альфи. Судя по голосу, тот нервничает, что заставляет нервничать и Томми, но он пытается не обращать на это внимания. — Ты хочешь, чтобы я, нахуй, извинился или что?        Он качает головой.       — Нет необходимости.         — Потому что я бы не стал. Я бы не стал извиняться. Я ничего плохого не сделал. — Альфи делает паузу. — Что ж, очевидно, я совершил все возможные долбаные плохие дела, какие только существуют. Но это к ним не относится. — За этим следует еще одна пауза. — Мысль о том, что твое личико красивое, к ним не относится. Мысль о том, как бы ты выглядел без своей нелепой одежды, к ним не относится.         — Значит, — медленно произносит Томми, — никаких женщин?        Альфи отрицательно качает головой.         — Никогда?        — Что ж, — говорит Альфи, — может, когда я был молод и глуп, я и пытался узнать, как оно будет, знаешь, о чем вся эта шумиха. Но я так и не понял. А потом я… потом вроде как стало ясно почему.         — Ты…         — Я чертов содомит. Я тебе уже говорил.        — Я подумал, ты шутишь.         — Ну да, что ж, некоторые вещи проще подать как шутку.         Томми закусывает губу, достает сигарету и закуривает. По крайней мере, его руки устойчивые. Себя он устойчивым не чувствует, но призраки молчат. Видимо, проклятые твари подслушивают.       — И что же насчет меня? Насчет моего красивого лица? Очередная шутка?        — Возможно.        Он бросает взгляд на балконные двери. Уже темно. Мысль о призраках и поездке назад, в Бирмингем, вызывает чувство истощенности.       — И простой способ мне это сказать.        — Пожалуй, единственный способ, — говорит Альфи. — И вообще, с чего бы я хотел тебе это сказать? Ты не заинтересован.         — Нет, — говорит Томми, — нет, не заинтересован. Я не поэтому продолжаю приходить сюда, Альфи.        — Я знаю.        — Но, может, — говорит он, — может быть, ты все равно хочешь рассказать мне. Некоторые люди любят говорить о своих… чувствах.       — Что ж, — медленно произносит Альфи, — была бы довольно высока вероятность, что ты бы плохо это воспринял. В смысле, если бы я сказал тебе что-то такое.        — Нет. Мне похуй, Альфи. Я думал, ты понимаешь. Каждый хочет часть меня. Мне все равно, какую именно.         — Правда? — Альфи откидывается на спинку кресла. Он выглядит так, будто готовится к драке, или, может, ожидает, что ему прилетит удар. — Даже если это твой член?        — Даже если это мой член. — Кошка опять просыпается и спрыгивает с колен Томми. Внезапно ему становится холодно. — Значит, вот как? Это то, что тебе нужно?        Альфи жует нижнюю губу, смотря на него, будто в уме пытается что-то просчитать.         — Мой член? Это то, что ты от меня хочешь?        — Нет, — говорит Альфи, — нет, не только это. Это не единственное, чего я хочу от тебя. Это не то, о чем я думаю, когда я… когда я думаю о твоем красивом лице. Блять, Томми, ты не хочешь, чтобы я говорил об этом.        — Или, может, это ты не хочешь говорить об этом.        — Я… — начинает Альфи и прочищает горло, — я не говорил об этом, ни разу в своей чертовой жизни. Не особо. Никто меня не спрашивал. Никто, черт побери, не сидел в моем кресле, попивая мой чай и болтая о ебаной погоде, и спрашивал меня… об этом.       — Ты против?        Альфи медленно качает головой.        — Хорошо, — говорит Томми и тушит сигарету. — Потому что мне любопытно. Что такого есть в мужчинах, что тебе нравится?        — Что такого есть в женщинах, что тебе нравится? — серьезно спрашивает Альфи.        Томми открывает рот, а затем закрывает.        — Дело в сиськах? Пездах? Они просто пахнут лучше?        — Не знаю. Может быть. Все из этого. И…         — Да, — говорит Альфи. — Да, знаю. Так что, отвечая на твой вопрос, мне как нельзя нравятся члены. Они славные. Они более чем славные, если прикреплены к кому-то, кого я хочу… кого я очень хочу трахнуть. К кому-то, кто мне, блять, нравится, если ты знаком с этим выражением. Но дело не только лишь в этом. Например… — Он делает неопределенный жест в сторону колен Томми. — Мне похуй на твой член. Я уверен, он прекрасен, но я никогда его не видел и не держал в своей гребаной руке, и, после этого разговора, скорее всего, не почувствую никогда. А ты мне все так же нравишься. Ты мне чертовски нравишься, Томми.        — Я.        — Да.        — Что, черт побери, с тобой не так?        — Много чего, полагаю, — говорит Альфи. — Но вот это не является частью того, что со мной не так. Я с этим смирился уже очень давно. Так что, если ты планируешь вылить на меня за это кучу дерьма, можешь отъебаться.         Томми делает глубокий вдох и ослабляет галстук. Альфи смотрит на его руки.       — Думаю, я не поеду сегодня домой.        Он видит, как Альфи сглатывает.       — Правда?        — Да. Я устал, и уже темно, и ты сказал, что у тебя есть гостевая комната.         — Да, конечно, у меня есть гостевая комната.        — Итак, могу я остаться?        — Да, — медленно произносит Альфи.        — Прекрасно, — говорит Томми и снимает пальто с плеч. Здесь все равно слишком жарко. — Могу я расспросить тебя об этом поподробнее?        — Конечно.        — Ты когда-нибудь влюбляешься?        — Что? — спрашивает Альфи. — Какого черта? Что это вообще за вопрос такой?        — Потому что я не знаю. Я никогда не слышал, чтобы… кто-то вроде тебя влюблялся. Я никогда не слышал об этом, хотя я слышал о разном. Так что мне было интересно. Возможно, это просто то, чего ваши не делают.         — Я, блять, способен влюбиться, — тихо говорит Альфи. — Какого хуя, Томми?        — Мне просто было любопытно.        — Ага, ладно. — Альфи некоторое время пристально смотрит на него. — Может, ты пытаешься спросить, влюбился ли я в тебя. Это так? Это так, Томми? Потому что, если ты об этом думаешь, можешь, блять, прекращать. Я не влюбляюсь в уебков, которые никогда не полюбят меня в ответ.         — Я не пытался это спросить, — говорит Томми. Его руки дрожат, но лишь слегка.        Альфи молчит долгое время, затем издает глубокий вздох и откидывается на спинку кресла.       — Ладно. Виноват. Я… Никто не задает мне таких вопросов, Томми.         — Да, понимаю.        — Нет, ни хуя ты не понимаешь. У тебя нет ни малейшего чертового понятия.         — Я…        — Ни хуя ты об этом не знаешь.        — Ладно, — говорит Томми, поднимая руки. — Ладно. Я не понимаю. Могу я все еще остаться на ночь?        Альфи внезапно приобретает очень уставший вид. Томми, наверное, не стоило стрелять ему в лицо. От этого он выглядит старше.       — Да, ты можешь остаться, гребаный ты засранец.         — Спасибо.        — Ты мне нравишься, Томми. Я не знаю почему, но ты мне чертовски нравишься. — Альфи делает глубокий вдох. — Хочешь еще чаю?        Этой ночью он спит в гостевой комнате Альфи. Она маленькая, и в ней слишком много картин, каждая из которых на него пялится, что, наверное, помогает, ведь все призраки держат рты на замке. Он просыпается до рассвета, удивленный, что поспал несколько часов, и оставляет Альфи записку.         Затем он уезжает домой.  

*** 

      Когда он возвращается в следующий раз, уже поздняя осень. Дороги находятся в ужасном состоянии, и он подумывает о том, чтобы повернуть назад. Но чем больше он пытается не думать об Альфи, тем больше ему начинает казаться, что было нечто странное в том, как он тайком выбрался из дома в прошлый раз. Он сделал это лишь потому, что не хотел разбудить Альфи. И не то чтобы они планировали провести чертов завтрак вместе или еще что. Он остался на ночь, потому что ему не хотелось в тот вечер ехать обратно, вот и все.         Но когда он наконец добирается до Маргейта, проезжает через город к дому Альфи на побережье, его сердце бьется сильнее, чем следует. Бьется громко и неприятно, и он, черт побери, не может поверить, что встреча с Альфи Соломонсом заставляет его нервничать. И, что еще хуже, это не потому, что он думает, будто Альфи может его пристрелить или вроде того.         Когда он наконец выбирается из машины, Альфи уже стоит в дверном проеме.        — Не знал, планируешь ли ты возвращаться, — говорит Альфи.        — Жаль тебя разочаровывать, — говорит Томми, подходя к нему. Его руки подрагивают, так что он засовывает их в карманы.         — Заткнись нахер, — говорит Альфи, улыбаясь, но глаза его беспокойны. О чем бы тот ни думал, он не очень хорошо это скрывает. Он теряет хватку. Томми хочет это подметить, но не может найти нужных слов, и Альфи пускает его внутрь, но на сей раз не хлопает его по плечу, не прикасается к нему от слова совсем и вместо этого держит большую дистанцию, чем обычно.         — Дороги плохи, — говорит он, ослабляет галстук и снимает пальто. Затем он также снимает кобуру и передает все это горничной, которая широкими глазами поглядывает на Альфи.         — Просто спрячь его ружья где-нибудь, Рэйчел, — говорит Альфи. — Он пытается что-то доказать.         — Не пытаюсь.        — У меня дома достаточно пушек для нас обоих, на случай чего. Так что, ты голоден?        — Я ничего не пытаюсь доказать. И мне хватит чая.         — Ага, а ты голоден? Ты сказал, дороги плохи. У тебя ушла целая вечность на то, чтобы сюда добраться.         Некоторое время он смотрит на Альфи, затем кивает.       — Да. Я мог бы поесть.        — Отлично, — говорит Альфи, — потому что у нас есть курица. Рэйчел, могла бы ты поставить тарелку на стол для Томми? Мы бы хотели поесть, как только ты будешь готова.         — Альфи, тебе не нужно…        — Прекращай, — говорит Альфи. — Я все равно голоден. Ты можешь либо поесть со мной, либо по-уебски дуться в углу. И я настойчиво рекомендую, чтобы ты поел.         Так что он ест вместе с Альфи. Они особо не разговаривают. Немного о погоде, немного о политической деятельности Томми, но он чувствует, как уголки его рта напрягаются, и Альфи с легкостью сменяет тему, вместо этого рассказывает ему о доме, о протекающей крыше, о комнатных растениях, о тупых туристах, забредающих слишком далеко на пляже, о мышах в погребе, о всей этой ерунде. Он слушает и доедает свою курицу.         После они поднимаются наверх, садятся в кресла и смотрят в балконные двери. Слишком много молчания. Грейс дышит в голове Томми, или, может, это дышит он сам, может, он теряет рассудок. Пальцы чешутся достать пузырек в кармане. Ему стоит уйти. Если Альфи не собирается с ним разговаривать, ему, черт побери, стоит уйти, но и это он не может себя заставить сделать.        — Что? — спустя некоторое время спрашивает Альфи.        — В смысле, что?        — Ты выглядишь, как чертова лошадь перед тем, как ее пристрелят.         — Нет, — говорит Томми и пытается рассмеяться, но смех застревает в горле. — Нет, я просто… Мне нужно… — И тогда он достает пузырек, делает глоток, убирает обратно. Это так просто. Все немного притихает. Руки больше не дрожат.        — Это не бухло.        — Нет. — Он даже не заботится о том, что Альфи на него так смотрит, с интересом, как если бы он пытался увидеть все, все то гребаное дерьмо, каким полным-полна голова Томми.         — Что это, тогда?        Он закусывает губу. Черт с ним.       — Лауданум.        — Лауданум, — медленно произносит Альфи. — Значит, стало хуже?        — Нет. Не знаю.        — Ты не спишь.        — Не слишком много. Не пытайся меня исправить, Альфи.        — Ты прятал свою бутылочку от меня до сегодняшнего дня, — говорит Альфи. — Что теперь изменилось?        — Ничего.        — Это из-за меня, да?        — Нет, — говорит Томми, — нет, не из-за тебя, Альфи. Хватит гадать.         — Ты теряешь чертово самообладание, — говорит Альфи, — потому что в прошлый раз, когда ты был здесь, ты заставил меня говорить о моих… Черт возьми, Томми, ты заставил меня говорить об этом. Ты задавал мне вопросы. И теперь ты не можешь смотреть мне в глаза.         — Я могу, блять, смотреть тебе в глаза.         — Чушь собачья, — говорит Альфи, несмотря на то, что Томми глядит этому уебку в глаза прямо сейчас. — Думаешь, я не вижу? Ты меня теперь, блять, терпеть не можешь, да, Томми? Ты хотел знать, и теперь ты терпеть не можешь быть возле меня.         — Ты ошибаешься, — говорит он и встает до того, как успевает подумать. Он сжимает и разжимает кулаки. В голове такая легкость. Легкость, что продлится несколько часов, а затем разрушится, и с каждым разом становится все хуже. С каждым чертовым разом становится все хуже. И он не может справиться с тем, что Альфи, мать его, Соломонс, такой чертов идиот, не когда ему и без того есть еще с чем справляться.         Он подходит к Альфи. Он безоружен, что вполне нормально, учитывая, что он никогда и не собирался стрелять в Альфи, что за абсурдная мысль. Он пихает Альфи в грудь, для чего ему приходится наклониться, поскольку Альфи все еще сидит в кресле.        — Какого черта ты творишь? — тихо спрашивает Альфи, ничего не предпринимая, даже несмотря на то, что Томми толкает его. — Ты что, подраться хочешь?        — Нет, не хочу я, блять, драться. Черт побери, Альфи, мне… мне все равно, что ты содомит.       — Тебе все равно? — спрашивает Альфи, затем хватает Томми за запястье и слегка сжимает. — Тебе правда все равно?        — Да, — говорит он и свободной рукой толкает Альфи в плечо. Альфи, черт побери, может держать его за запястье, если хочет. — Просто я чувствую себя странно. Мне стоило подождать, пока ты не проснешься.        Альфи прочищает горло.       — В прошлый раз? Ага, мне бы этого хотелось.        — Я чувствую себя странно. Как будто происходит что-то, а я не понимаю.        — Удивлен, что ты вообще сейчас что-то понимаешь, — говорит Альфи, — с твоей бессонницей и треклятым лауданумом. Но ты не должен чувствовать себя странно рядом со мной. Мы друзья. Мы друзья, Томми.        — У меня нет друзей. Только родня.        — Да, я тоже не знаю, как до этого дошло, — говорит Альфи, слегка ослабляя хватку на запястье Томми. — Хочешь, чтобы я отпустил?        — Мне похер.        — Тебе похер, что я держу твою руку.        Он качает головой.        — Ты спятил, — тихо говорит Альфи, большим пальцем поглаживая внутреннюю сторону запястья Томми. — Я в игры не играю, Томми. Ты пришел ко мне. Ты пришел ко мне, и я не стану тебе запрещать приходить сюда, потому что я здесь один, я один в своем гребаном доме, и, если кто-то вроде тебя приходит меня навестить, я не собираюсь этому препятствовать. Знаешь, о чем я думаю, когда я один? Я думаю обо всех тех разговорах, которые у нас могли бы с тобой быть. Я думаю обо всех тех глупостях, что ты бы мог сказать. А иногда, да, иногда я думаю о том, чтобы снять с тебя всю твою вычурную одежду, чтобы ты был обнаженный и готовый в моей чертовой постели, и иногда я думаю о твоем члене, особенно после прошлого раза, потому что в прошлый раз, Томми, ты спросил меня, что я думаю о членах. Ты, блять, меня спросил. А иногда я думаю о том, чтобы тебя поцеловать. Но я не собираюсь на тебя бросаться. Это не об этом. Этого не произойдет. Я тебя и пальцем не трону, только если ты сам ко мне не потянешься, а этого не случится, так что вот и все. Вот и все. — И тогда Альфи отпускает запястье Томми.        Томми выпрямляется. Он стоит к Альфи слишком близко, его ступни практически расположены между расставленных ног Альфи. Ему стоит вернуться в кресло, но он не может пошевелиться.       — Ты меня не тронешь?        — Нет, — мягко говорит Альфи, — не трону я тебя, чертов ты идиот.         — Но я тебе нравлюсь.        — Ага.         — Ты хочешь меня трогать, но ты не станешь.        Он видит, как Альфи сглатывает.       — Ага. Все так.        — Правда?        Альфи кивает.       — А сейчас, если ты не возражаешь, может, тебе стоит отойти и опять присесть в то кресло.        — Ты считаешь, я стою к тебе слишком близко.        — Ты объебан лауданумом, — говорит Альфи, — и ты обвиняешь меня в желании трахаться с мужчинами, и ты не веришь, что я не собираюсь тебя трогать, только если ты сам не захочешь. Так что, да, ты стоишь ко мне слишком близко.         — Ладно, — говорит Томми и дергает себя за воротник. — Ладно, я отойду. — Он возвращается к креслу и садится. Как же он заебался. Ему не стоило принимать лауданум. Ему хорошо, но он устал и не знает, что делать с Альфи. Очевидно, это безумие, что он продолжает возвращаться к покойнику, который, к тому же, хочет его трахнуть. Но он никак не может отказаться от Альфи. Он не может так поступить.        — Я ненавижу лауданум, — говорит Альфи, глядя на него. — Я пиздец как ненавижу его.        — Это единственное, что вправляет мне мозги.        — Не вправляет, — говорит Альфи и потом начинает рассказывать про Лондон, про то, до чего Томми вообще нет дела. Про что-то забавное, что-то грустное, что-то малозначимое. У него уходит какое-то время на осознание того, что Альфи пытается отвлечься от своих мыслей. От каких именно — он не уверен.        Он остается на ночь. Лауданум еще не выветрился полностью, так что он спит несколько часов, а затем просыпается, немного бродит вокруг и присаживается в кресло Альфи. Он сидит там до рассвета. Это приятно — наблюдать за восходящим солнцем через окно. И когда Альфи его там обнаруживает, он чувствует лишь усталость. Голос в голове спрашивает, какого черта он забыл рядом с покойником. Это голос Грейс. Но Альфи неуклюже хлопает его по плечу и заставляет выпить чай, позавтракать и пойти с ним на небольшую прогулку по пляжу, и шум волн почти что заглушает голос Грейс.