Men Who Walk With Other Men

      Зимой он не приезжает. Время все равно летит быстро. Дела идут довольно хорошо, пожалуй, так хорошо, как только для него могут. Но иногда утром, когда он пытается надеть костюм, кажется, что он собирается надеть еще и другое лицо. Он заботится о каждой мелочи, но в его глазах читается пустота и усталость, а Лиззи все это замечает, отчего становится одновременно и лучше, и хуже. Он спрашивает у нее, почему Руби такая молчаливая, и Лиззи говорит ему, что она такая, лишь когда он рядом. И Лиззи говорит ему, что Чарли на него злится, так как его никогда нет, и он отводит Чарли посмотреть лошадей и задумывается о том, что, возможно, Чарли злится как раз потому, что он есть. Может, ему стоит просто исчезнуть.        Когда он исчезает, он исчезает в Маргейт. Весна еще не вступила в полную силу. Море холодное и гневное, а крик чаек звучит, как сигнал тревоги. Невзирая на него, он подходит к дому. Горничная впускает его, забирает пальто и позволяет оставить кобуру. Она сообщает, что Альфи наверху, и ему хочется спросить, почему Альфи не пришел поприветствовать его у двери. Она, наверное, знает Альфи лучше, чем кто бы то ни было, что, возможно, не так уж и много. Но он слышит, как наверху Альфи напевает не в лад, а девушка смотрит на него так, словно ей не терпится от него избавиться. Ему знаком этот взгляд. Он поднимается наверх и останавливается в дверном проеме.         — Томми, — говорит сидящий в кресле Альфи. — Какой приятный сюрприз. Каким хуем тебя сюда занесло?        Томми прочищает горло. Он может различить ожидание в глазах Альфи, но не может придумать ничего толкового в ответ. Он не принимал лауданум с прошлой ночи, и становится все сложнее подавлять громкость голосов в голове.        — Что такое? — спрашивает Альфи, сменяя тон. — На сей раз ты даже не гавкаешь. Ты что, заболел?        — Нет. — Может, было бы проще, зовись это болезнью. — Нет, просто… почти не спал.        — Уебок несчастный, — говорит Альфи. — Присаживайся. Выпей чаю. Уверен, Рэйчел уже поставила чайник. Рэйчел! Рэйчел, мы бы хотели чаю! Ладно. Присаживайся, Томми. Присаживайся и дождись чая. Я рад тебя видеть, как ты и сам знаешь. Даже несмотря на то, что ты бледный как черт.         Томми закуривает сигарету. Приятно держать что-то между пальцев, что-то, на чем можно сосредоточиться.       — Больше не такой красивый, да?        — Ах, — говорит Альфи. В его голосе восторг, но наверняка наигранный. — Теперь мы флиртуем?        — Просто спрашиваю.        — Спрашивает, говорит он. О, твою мать. Спрашивает. Что ж, ты все еще красивый. Охуеть какой красивый. Раз уж ты спрашиваешь.        — Приятно слышать.        — Приятно слышать? Знаешь, Томми, я с тобой уже давно знаком. И порой мне кажется, что я довольно хорошо научился тебя читать. Видеть сквозь твою брехню, в смысле. Но я не понимаю, что за игру ты сейчас затеял. Ты со мной флиртуешь?        Томми качает головой. Сердце стучит, а голоса молчат.       — Не знаю.        — И ты только что пришел. Я не виделся с тобой гребаными месяцами, а потом ты приходишь и начинаешь со мной флиртовать. Ты что, до сердечного приступа меня довести пытаешься? Потому что, позволь тебе сказать, мне было одиноко. Жизнь — одинокая штука, когда ты мертв. Так что это несколько шокирует, чтобы красивый мужчина вроде тебя флиртовал сразу с порога. Даже до того, как принесут чай. До того, как… о, Рэйчел, это, мать его, чудо, что ты пришла. Давай нам чай. Да, да, туда. Спасибо. Спасибо тебе большое, Рэйчел. Итак, где я там остановился?        — Ты говорил, что я красивый, — говорит Томми. Горничная все еще может их слышать, ну и черт с ней.        — О, я говорил, да? Бери чашку и пей свой чай, Томми.        — Я не пытаюсь… — Он берет чай. — Я не пытаюсь довести тебя до сердечного приступа.        — Правда? Потому что я не знаю. Он был бы прям как ты.        — Я просто хотел тебя увидеть.        — Увидеть? — говорит Альфи, указывая на него пальцем. — Вот сейчас ты пытаешься довести меня до сердечного приступа. Ты хотел увидеть меня?        — Мы друзья, Альфи.        — Ага. Мы друзья. — Альфи откидывается на спинку кресла. — Друзья. Это верно. Хорошо, что до тебя наконец-то дошло.         — Итак, как ты поживаешь?        — Как я поживаю? — спрашивает Альфи, а затем обо всем ему рассказывает, что не так уж и много. Альфи пытается разузнать и о нем тоже, пытается разузнать, как там дела в Бирмингеме, и дома, и с Лиззи, и с детьми, и с бизнесом, и с проклятой политикой, и со всем таким. Но потребовалось лишь несколько предложений, чтобы уверить его в нежелании Томми это обсуждать. В голове появляется слишком много голосов, когда он пытается говорить на эти темы, слишком много голосов, напоминающих ему обо всем том, о чем он предпочитает не думать.         Так что Альфи рассказывает ему о доме и о чайках, и он дает Альфи выговориться и откидывается на спинку кресла, слушая. Если бы он был здесь один, он не продержался бы и дня. Он зашел бы прямо в море, и шепот голосов бы прекратился. Но он может быть здесь вот так, слушая болтовню Альфи и притворяясь тем, кто способен остаться на месте хотя бы одну чертову секунду и не утонуть.         — Так, — наконец говорит Альфи, — так что, ты на ночь остаешься или нет?        — Я могу, — говорит Томми. Всем было бы лучше без него. Лиззи не придется гадать, зачем она вышла замуж за сломленного человека, а дети будут разговаривать и улыбаться.         — Да, — медленно произносит Альфи, — ты можешь остаться.         — Если ты позволишь мне.        — О, мать твою, Томми. Конечно, я тебе позволю.        — Даже несмотря на то, что я выбешиваю тебя каждый раз, как здесь появляюсь.         — Потому, что ты меня выбешиваешь, чертов ты идиот.        — Альфи, — говорит Томми и кладет ногу на ногу, — может, тебе стоит найти себе кого-нибудь. Кого-нибудь, кто… Не знаю. Я не знаю, чего ищут такие, как ты.        — Такие, как я?        Он кивает.        — Не пизди. Ты прекрасно знаешь, чего я ищу, напыщенный ты гаденыш.         — Я просто подумал, что, может, если тебе одиноко, если тебе одиноко, когда ты сидишь здесь, все время в своем кресле…        — И ты думаешь, это просто? Что мне было бы просто найти себе кого-нибудь красивого, кто хочет быть рядом, кого-нибудь, кто умен и достаточно туп, чтобы все время меня, блять, выбешивать? Позволь тебе сказать, это не просто. Это совсем не просто. И мне никогда особо не везло в этой области.        — В…        — Любви.        — Любви.        — Да. Для тебя это просто. Красивые женщины за тобой в очередь выстраиваются, по какой бы то ни было ебаной причине. Они, должно быть, знают, что ты полон дерьма, но им до этого нет дела, так ведь, они выстраиваются за тобой в очередь, и ты можешь просто выбрать, кого бы ни захотел. Ты можешь пожениться и завести детей, и иметь жену, спящую в твоей постели каждую чертову ночь, и весь мир тебе за это аплодирует. Для тебя это просто.        — Просто?        — Да.        — У меня нет… — Он закусывает губу. — Что ты имеешь в виду, выстраиваются в очередь? Что я могу переспать с кем-то, если хочу? И каким чертом это относится к любви?        Альфи качает головой.        — Держу пари, ты тоже можешь. Но любовь, гребаная любовь, это… Я могу любить, ладно? Я люблю Грейс. Я чертовски люблю ее. Она дышит в моей сраной голове, потому что я люблю ее и не могу отпустить, даже несмотря на то, что ее нет, ее нет, Альфи. Ее нет уже долгие годы. И я люблю своих детей, но я их не знаю. Я не знаю, как находиться рядом с ними. Они смотрят на меня так, будто задаются вопросом, что я такое, и, может, было бы не так плохо, если бы я не задавал тот же самый чертов вопрос самому себе. Так что я могу любить. Но я не могу их сохранить. Я теряю все, что люблю. Всех.        — Томми…        — Не говори со мной о любви.        — Ага, ладно. И ты тоже не говори со мной о любви.         Он открывает и закрывает рот. Он тяжело дышит, все еще держа сигарету, которая в какой-то момент успела догореть. Здесь слишком жарко, слишком мало воздуха, слишком много часов, а Альфи, Альфи сидит в гребаном кресле, смотря на него так, словно его можно исправить, словно с помощью добрых слов и легкого касанья его можно приручить, как жеребенка. Он снимает галстук и оставляет его на подлокотнике, раскрывает жилетку и верхние пуговицы рубашки.           — У тебя остался чай?        Он бросает взгляд на чашку на столике.       — Да.        — Хорошо. Пей его.        — Он остыл.        — Как жаль, — говорит Альфи, настукивая непринужденный ритм по подлокотникам. — Мы могли бы потом пойти прогуляться, если хочешь.         — Да.        — Или сейчас.        — Еще нет. Мне нужно…        — Что? — спрашивает Альфи, смотря на него.        Он качает головой и отводит взгляд. На полке тоже стоят часы. Нахуя они вообще нужны Альфи? Чтобы лишний раз напомнить ему о том, что он умрет? Странным образом это успокаивает.        — Я должен… подождать, пока оно не пройдет. Я не могу сосредоточиться. Я не могу сейчас ходить. Мне пришлось бы бежать.        — Ну, этого мы допустить не можем, — негромким голосом произносит Альфи. — Мне вовек тебя не поймать.       — Просто дай мне посидеть здесь какое-то время.        — Ладно. Ты хочешь, чтобы я помолчал?        — Нет. Нет, это не… Ни в коем случае.        — Хорошо. Ты хочешь, чтобы я рассказал о чайках?        Томми облизывает губы. У них вкус пепла.       — Нет. Ты можешь… Просто не говори мне о том, как проста любовь.         — Ладно. Должен признаться, я был чуточку неправ. Я просто… ты говорил о таких, как я. И компании. Мне не очень нравится, когда ты тыкаешь меня этим в лицо.        — Я не пытался… — Он делает глубокий вдох. Может, он пытался. — Извини. Просто, я не знаю, у тебя могло бы быть что-то куда лучше, чем… я, сидящий в твоем кресле.         — Ага, что ж, я вроде как не согласен. — Альфи неопределенно машет рукой. — Я думаю, это довольно хорошо, что бы за хрень это ни была, что ты приходишь сюда, и кричишь на меня, и пьешь мой чай, и сидишь в моем кресле.         — Никогда бы не подумал, что ты о себе такого низкого мнения.        — Это не так. Просто я слишком высокого мнения о тебе.         Он почти улыбается.        — Я определенно слишком высокого мнения о тебе.         Позже они идут на прогулку. Уже начинает темнеть. Море выглядит ледяным, и он не думает, что стал бы в него заходить, даже если бы под ухом не было непрекращающегося потока чуши Альфи, удерживающего его на земле. Он слышит в голове свои вдохи. Его сердце бьется подобающе сердцу человека. В голову закрадываются туманные мысли о детях. Может, он мог бы купить им собаку, еще одну собаку, щенка. Что-нибудь милое и что легко подержать. А потом Альфи подходит к нему поближе, устраивается рядом с ним так, что их плечи касаются друг друга, и он забывает о детях, о доме, о бизнесе. О голосах. Они идут нога в ногу.         Когда они возвращаются в дом, Альфи забирает и вешает его пальто, затем легонько хлопает его по плечу и вновь отступает. Как будто задает вопрос. Горничная накрыла стол к ужину, и когда его колено касается бедра Альфи под столом, он его не отводит. Это так просто — прикасаться. Это почти что заставляет его почувствовать, что он полностью находится в этом мире. И еще это несколько забавно, не так ли, потому что он прикасался к людям, ко многим людям, не то чтобы прикосновения были чем-то, ему чуждым, но это…        Альфи наклоняется вперед за маслом и касается его запястья. Он моргает и смотрит на свою руку на столе. Альфи уже намазывает маслом кусок хлеба, не смотрит на него, но прислоняет бедро плотнее к колену Томми. Он пристально смотрит на Альфи до тех пор, пока тот, наконец, не заглядывает ему в глаза. И тогда это он отводит взгляд первым. Альфи пожимает плечами и возвращается к еде.         Они опять пьют чай. Снаружи уже темно. Альфи болтает о своих книгах, и Томми перестает слушать. Вместо этого он слушает тиканье часов до тех пор, пока Альфи, наконец, не задает ему какой-то вопрос. Где он хочет спать, вот что спрашивает Альфи, и он моргает и пытается сосредоточиться.         — Что?        — Я просто подумал, — медленно произносит Альфи тихим голосом, который даже не звучит как угроза, — я просто подумал, что мог бы спросить.         — Ладно, — говорит Томми и кладет ногу на ногу. Затем он берет сигарету. Руки дрожат. Но в голове тихо, не считая часов Альфи. Это хорошо. — Итак, какие у меня варианты?        — Твои варианты?        — Да. Где спать.        Он чувствует, что Альфи за ним наблюдает. Он держит взгляд на сигарете, на коленях, на своих руках.         — Твои варианты, — говорит Альфи, — твои варианты, Томми. Я скажу тебе, какие у тебя варианты. Ты можешь поспать в гостевой комнате. Или ты можешь…        — Я могу что?        — Или ты можешь поспать в моей постели.         — В твоей постели.        — Да, — говорит Альфи. Похоже, тот нервничает, и это охуеть как пугает, вот это что. — Ты можешь поспать в моей постели. Если хочешь.         — И что именно…        — Просто спроси, Томми.        — Что именно мы бы делали? Если бы я спал в твоей постели?        — Все, что хочешь. В пределах разумного.        — В пределах разумного. В этом нет ни хуя разумного, Альфи.         — Иди на хер, — до невозможности любезно говорит Альфи. Томми ерзает в кресле. — Я всегда думал, что ты красивый. Я всегда думал, что ты, блять, превосходный, Томми, я всегда так думал. И также я думал, что тебе никогда не будет интересно что-то из того, что нравится мне. Так что я, блять, похоронил свои чертовы чувства. Не говори мне о разумном.        — Свои чувства.        — Да, верно.         — Альфи, — медленно произносит он, — думаю, тебе придется мне это разъяснить, в смысле, что стоит на кону. Если я буду спать в твоей постели.         — Догадаться не можешь?        — Я мог бы. Я могу. Я догадываюсь, что ты хочешь, чтобы твой член оказался в моей заднице.         Альфи прочищает горло.       — Черт подери. Ладно. Что ж. Это было… это было немного грубовато, Томми.        — Но я не неправ.         — Ты не неправ… — Альфи делает глубокий вдох. — Ты и не совсем прав. Да, хорошо, я был бы не против того, чтобы мой член оказался в твоей заднице. Но это точно не произойдет сегодня. Наверное, не произойдет вообще, но как минимум не сегодня. Сегодня, думаю, если ты чувствуешь себя очень смелым, ты бы мог, не знаю, ты бы мог дать мне тебе подрочить.         — Вот так просто?        — Вот так просто. Но я тебя предупреждаю, что я бы еще хотел немного пообниматься. Так что, на самом деле, если ты ляжешь в мою постель и позволишь мне к тебе прикоснуться, произойдет то, что я буду пытаться, блять, держать тебя в своих объятиях. Вот что я собираюсь попытаться сделать.         — Альфи…        — И я люблю целоваться. Просто чтоб ты знал.         — Ты хочешь поцеловать меня?        — Если ты будешь спать в моей постели, да, мне так кажется, да, определенно. Я определенно захочу тебя поцеловать.        — Я не могу себе это представить.        Альфи смеется, затаив дыхание.       — О, но я могу, я, блять, могу и очень просто. Это было бы превосходно.        — Ты сумасшедший.         — Скажи мне что-то, чего я не знаю.         — Итак, я все правильно понял? Если я разденусь и лягу в твою кровать, ты меня поцелуешь, а потом подрочишь мне?        Альфи облизывает губы. Это выглядит нелепо, но по какой-то причине Томми не может перестать пялиться.        — Да. Да, все так. Если только у тебя нет других планов.        — Нет, — говорит он, — нет, звучит неплохо.        Альфи смотрит на него.        — Нам стоит приступить к делу, — говорит он и встает. — Пока я не передумал.         Альфи не сдвигается ни на дюйм.         — Что не так?        — Ничего, — говорит Альфи, склоняя голову набок. — Но это, должно быть, ловушка. Или шутка.         — Есть только один способ узнать, — говорит он и направляется в спальню Альфи. По пути он расстегивает рубашку. Лучше с этим поторопиться, или иначе у него сдадут нервы. Пока что вокруг приятная тишина, все в нем пребывает в ожидании, а ожидает он, по-видимому, того, чтобы Альфи Соломонс поцеловал его и заставил кончить. Мысль о чем должна заставить его почувствовать, что он растерял последние остатки того, что бы там ни осталось от его рассудка. Но нет. Это заставляет его почувствовать себя живым. Он толкает дверь в спальню Альфи, стряхивает расстегнутую рубашку с плеч и вешает ее на стул, затем снимает брюки. Впрочем, избавляться от подштанников он не намерен. Да черта с два. Не раньше, чем они окажутся в постели и он не будет уверен в том, что все это и в самом деле происходит. Но затем он поворачивается к двери и видит Альфи, который просто стоит там и смотрит на него так, словно он, черт побери, сокровище или что-то вроде того. Он стягивает подштанники вниз до щиколоток и отшвыривает их в сторону.       — Ни хуя себе, — хриплым голосом говорит Альфи. Кажется, тот все силится удержать взгляд на глазах Томми, но в конце концов сдается.         У Томми звенит в ушах, но в остальном — тихо. Все тихо.       — Ты хотел меня в одежде?        — Нет, нет, я… Я, блять, хочу тебя в любом виде, правда, но это просто… Ты что, убить меня пытаешься?        — Да. Нет, не в этот раз. Ну же, Альфи.        — Томми Шелби, — говорит Альфи, махая рукой, — Томми, мать его, Шелби, в моей спальне, голый. Мне это снится?        — Если ты собираешься просто языком трепать, я оденусь и уйду спать в гостевую комнату.         — Нет, — говорит Альфи и подходит, вставая так близко, как это только возможно, фактически к нему не прикасаясь. Альфи пахнет чаем, и потом, и проклятой пылью. Ему стоит почаще выходить из дома. — Нет, мы не можем этого допустить. Итак, что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал?        — Я не хочу об этом говорить, — произносит он. — Не заставляй меня просить о чем-то, потому что я не знаю как.        Ему кажется, Альфи собирается возразить. Он остается неподвижным, даже несмотря на то, что он голый и здесь чертовски холодно, и даже несмотря на то, что он не то чтобы не тронут Альфи, смотрящим на него вот так. Его член все еще не встал, и сложно представить, как бы они могли добраться отсюда до чего-нибудь, что стоило бы всех этих хлопот. Но когда он думает о том, чтобы сделать шаг назад, и, может, надеть какую-нибудь чертову одежду, пока он не замерз, рука Альфи крепко обхватывает его затылок.       — Нам стоит перейти в кровать, — говорит Альфи, притягивая его ближе.         — Да. Ладно. — Но после того, как Альфи отпускает его, он так и остается стоять на месте до тех пор, пока Альфи не хватает его за руку и не притягивает к кровати, нежно толкая таким образом, что он оказывается сидящим на матрасе. У него нет ни малейшего блядского понятия, что он здесь забыл. Он дает Альфи наклоняться до тех пор, пока единственное, что ему не остается — это лечь на спину и позволить Альфи на себя залезть, просунув колено между ног Томми. Это, мать его, сумасшествие. Он не собирается спать с Альфи Соломонсом.         Он делает глубокий вдох, и вот тогда Альфи целует его в губы.        Это чертовски абсурдно, и неловко, и тому подобное. Альфи все бормочет какую-то чушь ему в рот, и не может быть, чтобы ему это нравилось, но ему нравится. Ему, блять, нравится. Он позволяет Альфи целовать себя и целует в ответ, и поцелуй получается куда более нежным, чем он думал. Не то чтобы он думал о том, как это будет. Но он не думал, что будет нежно. Он прикусывает нижнюю губу Альфи, а Альфи посмеивается над ним и вдавливает в матрас. А затем Альфи начинает целовать его с такой нежностью, что это сводит его с ума до тех пор, пока Альфи не хватает его член, и вот тогда это сводит его с ума.        Но в голове тихо.        Он засовывает руку в брюки Альфи, и это того стоит, это, нахуй, того стоит и в десять раз больше, просто из-за того, как Альфи на него смотрит. Он приставлял пистолет к голове Альфи, но сейчас ему впервые кажется, что Альфи Соломонс находится у него. Альфи находится у него в руке, и он может сделать все что угодно, просто все что угодно. Он может сломать его, но не собирается, нет, он будет ласковым и нежным и сделает Альфи так хорошо, что чертов ублюдок разучится говорить. Только вот у него появляются некоторые трудности с концентрацией, так как, по-видимому, у Альфи на него точно такие же планы. Альфи говорит, какой он хороший, и ему хочется рассмеяться, потому что ни дня в своей жизни не был он хорошим, но он не может отыскать слов. Он не может отыскать голос. В голове пиздец как пусто. И разве это, мать его, не прекрасно, что такой эффект на него в кои-то веки оказывает не гребаное бухло, и даже не лауданум. А рука Альфи Соломонса на его члене.     

*** 

      Через две недели он возвращается. У него чертовски болит голова, и он едет слишком быстро для дороги вроде этой, но если он решит сейчас замедлиться, то повернет обратно, и тогда в следующий раз ему придется проделывать все это с самого начала. Или следующего раза не будет вообще, что может быть мудрым решением. На кой черт он вообще возвращается сюда, на самом деле? За рукой на члене?        Он паркует машину возле дома и стучится, затем стоит на ступеньках, засунув руки глубоко в карманы. Альфи открывает ему дверь и отступает, а он заходит и закуривает сигарету. Что оказывается ошибкой, поскольку он не может снять пальто, когда держит сигарету, и он не собирается передавать чертову сигарету Альфи, так ведь? Потому он просто стоит на месте.        — Бесишься, да? — спрашивает Альфи, глядя на него. — А я еще даже ничего не сказал.         Он качает головой, затем делает вдох. Да, он бесится. Неважно, как многого он добивается в жизни, в итоге он все равно каждый раз заканчивает тем, что принимает подобные решения.       — Я вернулся, — говорит он, разглядывая картину на стене. На картине корабль.         — Ага, я вижу, — говорит Альфи. Он держится от Томми на расстоянии, между ними по меньшей мере метр. В прошлый раз Томми спал в его кровати до утра. Ну, не то чтобы спал, но лежал на спине, разглядывая потолок и шею Альфи, и плечи, и руки, и помятую рубашку, которую Альфи не удосужился снять, и было почти что просто находиться рядом с ним, когда один из них спал. — Я рад, — говорит сейчас Альфи, — знаешь, я рад, Томми, я лишь слегка взволнован тем, что, быть может, это не светский визит. Быть может, ты сюда пришел, чтобы опять выстрелить мне в лицо. В благодарность за то, что я вытворил с тобой в прошлый раз.         — Я не… — Томми закусывает губу и убирает сигарету, так что он может снять свое гребаное пальто.        — Ты не…? Ты не собираешься в меня стрелять? Что ж, какое облегчение, и в самом деле. Потому что я вроде как надеялся, что мы прошли этот этап, знаешь, в наших отношениях.        — Мы прошли, — говорит он и игнорирует слово «отношения». Что это вообще за хрень такая. Но по какой-то проклятой причине он проделал весь путь обратно до Маргейта вновь. — Разве ты не собираешься предложить мне чай?        — Конечно, — говорит Альфи, все еще внимательно за ним наблюдая. — Сейчас?        — Да, сейчас.        — Ладно. Хорошо. Хотел бы ты пойти наверх и присесть в кресло? Я пойду и скажу Рэйчел, а потом мигом вернусь.        Он кивает и начинает идти до того, как Альфи успеет продолжить нести свою чушь. Наверху все в точности как и прежде. На столике Альфи стоит чашка чая, на полу лежит открытая книга. Часы, как и всегда, идут не в такт. Он делает круг по ковру, пока Альфи, наконец, не приходит с двумя чашками чая.         — Ладно, — говорит Альфи, ставит одну чашку на столик рядом с креслом Томми, а затем просто стоит там, перед ним. — Что еще я могу для тебя сделать?        — Отъебаться.       — Да, я так и подумал. Но я хотя бы спросил. Ты выглядишь, как нормальный человек выглядит перед тем, как его вот-вот пристрелят.        Ему нужна еще одна сигарета. Он никак не сможет сесть сейчас в кресло.       — Я сюда не поебаться пришел.        Альфи хмурится, глядя на него.       — Ты сюда не поебаться пришел? Ладно.        — Я не знаю, почему я… — Он делает вдох и выдох. — Я не знаю, почему я провел ночь в твоей чертовой постели. Я не знаю.        — Да, я тоже, — говорит Альфи, становясь к нему на шаг ближе. — Я вообще-то задавался этим вопросом. И задавался вопросом, произойдет это еще раз или нет.        — Не прикасайся ко мне, — говорит он, потому что Альфи сейчас стоит к нему достаточно близко для того, чтобы он с легкостью мог схватить ублюдка за рубашку или еще что сделать, быть может, толкнуть Альфи в грудь. Он моргает, глядя на свои руки.        Альфи поднимает руки в притворном жесте капитуляции.       — Ладно. Но, уверен, ты понимаешь, что у тебя здесь преимущество. Знаешь, мне и так сойдет. Ты можешь просто сидеть тут и пить мой чай, или можешь делать все, что захочешь.        — Не могу я сидеть.        — Ага, вижу. Все еще не хочешь, чтобы я к тебе прикасался?        — Да.        — Хорошо, — говорит Альфи и делает еще один шаг, останавливаясь перед лицом Томми. Он не то чтобы сильно выше Томми и в последнее время всегда выглядит так, будто у него что-то болит, потому, наверное, это его чертова личность, которая делает для него невозможным подобным образом возвышаться над Томми. — Хорошо, — говорит он и кладет руку на плечо Томми, сжимая его через ткань. Томми слишком сильно закусывает губу. — Как жаль, — говорит Альфи, — учитывая, что ты уже здесь. Было бы так просто… но ты не хочешь. Я понимаю. Ты не такой, как я.         — Заткнись, Альфи.        — Ага, — говорит Альфи, ладонью поглаживая плечо Томми вверх-вниз. — Идиот ты несчастный, ты приходишь сюда и потом ты такой, что, черт возьми, мне делать, ведь я совсем не похож на бедного Альфи. Я совсем не похож на этого уебка, которому нравятся мужчины.        — Заткнись, — опять говорит Томми, только вот он не может придать словам вес. — Я не это имел в виду.        — Да, ты это имел в виду. Такие, как ты, ты сказал. Такие, как я. Раз уж мы сделаны из разного теста. И вот ты здесь, играешься со мной.        — Я не… — Он сглатывает и толкает Альфи в грудь. Затем хватает Альфи за перед рубашки и притягивает ближе.        — Ты в душе не ебешь, что творишь.        Он качает головой.        — Что ж, мне годами было об этом известно, — легким тоном говорит Альфи. — Я всегда знал, что ты просто херней страдаешь и смотришь, куда это тебя приведет. Итак, что теперь?        — Не знаю.        — Ладно. Тогда я предложу вот что. Может, ты хотел бы отцепиться от моей рубашки, и присесть, и пить свой чай.        — Альфи, — говорит он и притягивает Альфи еще ближе, только вот места между ними почти не осталось. — Я не могу. Я не спал уже… Я не знаю.        — Хорошо, — говорит Альфи и кладет руку на поясницу Томми. — Хорошо, как насчет вот чего? Ты сядешь в то кресло, и я тебе отсосу.        Он кашляет и игнорирует то, как Альфи ухмыляется, глядя на него.       — Не могу я, блять, сесть, Альфи.        — Ага, ладно, — говорит Альфи и отпускает его. Он загребает рубашку Альфи покрепче до того, как успевает это осознать. — Тогда в спальне.        — Что?        — Посмотрим, сможешь ли ты меня заставить отсосать тебе. Но я не буду делать это здесь. Я, блять, не могу драться на полу, Томми, так просто не пойдет, я поврежу колено, а мне этого не хочется, это пиздец как неприятно, вот это что.        — Драться?        — Ага, — говорит Альфи, делая шаг назад. Томми следует за ним. — Выглядишь ты так, будто ты был бы не против такого расклада. Если честно, я немного волнуюсь, потому что выглядишь ты так, будто собираешься начать меня царапать, и кусаться, и пнешь меня в пах, и все в этом роде. У тебя сейчас лицо такое. Твое лицо для драк. Твое грязное лицо для драк. Но я собираюсь рискнуть, потому что я крупнее тебя и я должен быть способен тебя удержать.         — И, если я одержу победу, ты мне отсосешь.         — Да. Тебе придется меня заставить. — Альфи моргает. — Но поделикатнее. Я старый мужчина, Томми.         — А если победишь ты?        Альфи ухмыляется.         — Ты не победишь, — говорит Томми и сглатывает. — В спальню?        — Да, — говорит Альфи, а потом опять появляется этот взгляд, этот его взгляд, который намекает на то, что Томми — это что-то прелестное, а не полусумасшедший мужчина с бессонницей и средней степени тяжести зависимостью от опиума. Он поворачивается к Альфи спиной и идет в спальню, снимает большую часть одежды, а затем смотрит, как Альфи проделывает то же самое, даже несмотря на то, что это странно, как если бы они были любовниками или вроде того. Но они не любовники, и его голова не может поспеть за всем происходящим. Но ему и не надо, чтобы она поспела, слава богу, не надо, потому что Альфи толкает его на кровать и вдавливает в матрас, а потом все, что остается — это вес Альфи на нем, руки Альфи на нем, колено Альфи, вжимающееся в его промежность, и он не уверен, должно это чувствоваться хорошо или плохо.         Это идеально. Он вырывается на свободу и каким-то образом умудряется забраться на Альфи, но так он не сможет заставить Альфи себе отсосать, ракурс просто невозможный. И, когда он смещается, Альфи удается сбросить его с себя. Он быстрее, но Альфи сильнее, и все это просто бред какой-то, он знает, это, мать его, безумие, и горничная подумает, что они сошли с ума, и он думает, что они сошли с ума. Но Альфи тяжело дышит, вдавливает его в матрас и прижимает свой твердый член к внутренней стороне его бедра, и все, что у Томми сейчас в голове, это, в кои-то блядские веки, его собственное сердцебиение, и это хорошо. Это хорошо. Он целует Альфи в губы, и Альфи замирает, чертов идиот, глядит на Томми так, как будто любит его или типа того, и Томми заряжает коленом ему в бедро. Ему кажется, Альфи смеется, но не может быть в этом уверен, они слишком запыхались, а потом смех прекращается.         Он садится Альфи на грудь и кладет большой палец на его губы. Альфи мог бы с легкостью его скинуть, и он почти что на это указывает, потому что смысл был как раз в том, чтобы заставить Альфи это сделать, разве нет? Однако оказывается, что ему до этого дела нет. Альфи полизывает его большой палец, то и дело бросая взгляд на его член, и он такой твердый, что уже чуть ли не истекает.         — Так, — произносят губы Альфи вокруг его большого пальца, — давай. Ложись.        Это не было частью уговора, смутно думает он и ложится на спину. Альфи приподнимается и обхватывает его колени так крепко, что он не смог бы дать тому ногой по лицу, даже если бы хотел. Он закрывает глаза, а потом открывает вновь. Он собирается, блять, смотреть на то, как Альфи Соломонс сосет его член.         — Должен признаться, — говорит Альфи, стягивая подштанники Томми вниз до бедер, — я здесь тебя типа надурил, приятель. Потому что это для меня. Это для меня. Я собираюсь заставить тебя кончить в мой рот, а потом буду дрочить на это неделями.        — Заткнись.        — Какие мы нетерпеливые, а? — спрашивает Альфи. Судя по голосу, тот не может нормально дышать. — Ты спросил меня однажды, думаю ли я о твоем члене. Что ж, сейчас я думаю.        — Альфи, — говорит Томми, касаясь подбородка Альфи. Он мог бы хорошенько ухватиться: там так много бороды. Но Альфи кажется и так вполне мотивированным. — Если ты сейчас не собираешься сосать мой член, я съебусь с этой кровати, и оденусь, и уйду пить тот чай.         Альфи ухмыляется.       — О, но мы этого допустить не можем, да? — И тогда он наклоняется вниз и берет член Томми в рот.         Борода. Борода просто везде. И хватка Альфи на коленях так крепка, что он не может, блять, извернуться. У него бы, наверное, получилось его оттолкнуть, но он пытается этого не делать. И тогда Альфи убирает руку с колена, и, черт возьми, шлепает его по внутренней стороне бедра, и ему почти удается пнуть Альфи в плечо, но получается так, что он лишь глубже толкается тому в рот. Альфи обхватывает его бедра и удерживает на месте, и, черт, это так хорошо, это так хорошо — быть удержанным. Он и не знал, что ему это было нужно. Он, нахуй, не знал. Он все силится держать глаза открытыми, но в конце концов сдается, а затем кончает Альфи в рот. Сердце уходит в пятки. Чернота в голове пуста: никаких голосов, никаких лиц, ничего.        Тогда до него смутно доходит, что Альфи вылизывает его дочиста.        Он открывает глаза.       — Сомневаюсь, что это сильно приятно.        — Это не приятно, — говорит Альфи, кривясь. — Во всяком случае, лично мне не по вкусу. Я делаю это ради представления.        — Ради представления.        — Ага. И сейчас я собираюсь тебя поцеловать.        — Ни хуя ты не собираешься.        — Собираюсь, — говорит Альфи и залезает на него. — И, кажется мне, ты не сможешь мне помешать. Если совсем честно, приятель, выглядишь ты так, будто только что кончил кому-то в рот. Ты не оттолкнешь меня.        Он улыбается, но, видимо, ничего не может сделать. Если бы сейчас за ними кто-то пришел, он не уверен, что смог бы вспомнить, как пользоваться пистолетом.       — Ты так думаешь?        — Да, я так думаю, — говорит Альфи и целует его.