Рапсодия любви и вкуса

      Скалли застывает в дверях и опасливо принюхивается.       – Если один из ингредиентов твоего сюрприза – печень, я ухожу, – предупреждает она с нарочитой суровостью.       Малдер драматично прижимает руки к груди.       – Клянусь, с печенью покончено. И боюсь, что навсегда.       Она расплывается в улыбке и переступает порог. Как обычно, между ними – незримая стена удобного формализма: на ней – деловой костюм, на нем – старая клетчатая рубашка с дырой на локте и любимые джинсы. Но Скалли вдруг расслабленно сбрасывает с плеч пиджак и, по-деловому положив руки на талию, спрашивает:       – Так где же пройдет наша трапеза?       – А какие варианты? – со смехом отвечает он вопросом на вопрос. – Жаль только, что ты пришла слишком вовремя, я еще не закончил. Мама не учила тебя, что вежливо немного опаздывать?       – Я могу уйти, – хмурится Скалли, и Малдеру на мгновение становится страшно, что она не шутит. Он никогда не подавал виду, но вечная серьезность Скалли пугала его с первого дня их знакомства. До тех пор, пока он не научился отличать наигранную строгость от настоящей по ее позе, изгибу бровей и контуру скул, едва заметно менявшемуся в те мгновения, когда она пыталась сдержать улыбку.       Скалли снова принюхивается, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, как собака, пытающаяся уловить витающий в воздухе привлекательный запах.       – Это чеснок? – наконец интересуется она.       – Алио-олио*, – с гордостью говорит Малдер, мягко взяв ее под локоть, и ведет в сторону кухни.       Кажется, она ни разу не пробыла дольше минуты на кухне Малдера – маленькой, неуютной, с небрежно отделанной кирпичом стеной, обшарпанными грязно-молочными шкафчиками и выбивающейся из интерьера зеленой столешницей под мрамор.       На крохотном столе уже стоят две тарелки точно в той же мраморно-зеленой гамме. Неужели Малдер специально подбирал посуду в цвет столешницы на кухне? От этой мысли Скалли хочется рассмеяться вслух. Нет, наверняка досталась вместе с квартирой.       Она все еще не может привыкнуть к мысли, что он умеет готовить.       – …неаполитанское блюдо, паста для бедняков… – Малдер не был бы Малдером, если бы не превратил ритуал приготовления еды в лекцию. Он снует около плиты, одновременно засыпая пасту специями, а Скалли – фактами и проворно перебрасывая из руки в руку какие-то лопатки и шумовки. – Символ неаполитанской кухни семидесятых годов. Простое, но изысканное блюдо.       Она хватается за эти слова, чтобы вывести себя из той меланхоличной задумчивости, с которой наблюдает за его суетой, не всерьез, но все-таки чуть опасаясь в глубине души, что ее слишком пристальный взгляд может быть истолкован превратно.       – Простым оно не выглядит.       Малдер молодцевато поводит плечами и, обернувшись, подмигивает ей.       – Всего два секрета, Скалли. Настоящая итальянская паста – раз. Не пережарить чеснок – два. Ну и конечно… – Он ловко раскладывает пасту по тарелкам. – Последний штрих – немного лимонной цедры. – Малдер выуживает откуда-то маленькую пиалу, оставляющую за собой шлейф приятно щекочущего ноздри цитрусового аромата, и посыпает пасту золотистой россыпью свеженатертой кожуры лимона. Паста аппетитно дымится на запотевающих тарелках, поблескивая маслянистым соусом, маня ярко-красными вкраплениями чили, а запах прогретого чеснока пробирается в нос и будоражит чувство голода так неистово, что Скалли нетерпеливо сглатывает накопившуюся от предвкушения слюну.       Они едят перед телевизором, болтая и почти не вслушиваясь в натужные шутки героев фильма. Скалли роняет себе на блузку пару макаронин и долго пытается аккуратно отлепить их, только еще больше размазывая по ткани соус, и отчего-то эта комедия выходит куда более забавной, чем та, что разворачивается на экране.       – Это было вкусно, Малдер, – удовлетворенно говорит она, с трудом удержавшись от того, чтобы не погладить себя по животу, как ребенок.       – Спасибо, – кивает он.       Вкус пасты – одновременно простой и сложный, согревающе-острый и освежающе-лимонный. Насыщенный, глубокий и домашний, как вкус маминого яблочного пирога. Скалли впервые в полной мере чувствует себя здесь как дома: на диване Малдера тепло и уютно, а комната все еще пропитана аппетитными запахами свежей и сытной еды.       Ей хочется забраться под плед и заснуть. Надеясь побороть сонливость, Скалли идет к холодильнику, чтобы взять банку газировки, и замечает на нижней полке бутылку дорогого белого вина. Она так отчетливо представляет, как идеально его терпкий, изысканный вкус дополнил бы собой вкус пасты, что чувство голода вдруг возвращается. В ее голове мимолетно мелькает мысль о том, что есть какая-то веская причина, по которой они никогда не распивают вино вместе.       Торопливо, пока ее не застукал Малдер, Скалли закидывает в рот забытую в дверце холодильника половинку шоколадного батончика и возвращается в гостиную с банкой содовой и холодным чаем.       – Я переключил на «Братьев Блюз», – сонно сообщает Малдер, с благодарностью взяв у Скалли чай.       – Обожаю этот фильм, – зевая, говорит она и устраивается поудобнее.       – Наверное, это судьба, – отвечает Малдер, и Скалли улыбается, запоздало догадавшись, что к ней бумерангом вернулась ее собственная фраза, сказанная под влиянием момента и вогнавшая ее в краску. Поддавшись внезапно нахлынувшему чувству облегчения, она чокается с ним банкой содовой.       – С почином, Скалли, – говорит Малдер. Она не знает, что именно он имеет в виду, но надеется, что сегодня он готовил для нее не в последний раз.