Рапсодия любви и вкуса

      – Ты когда-нибудь поведаешь мне, как научился готовить, Малдер? – спрашивает Скалли, игриво отгрызая кусочек от стебля сельдерея, и тут же морщится: даже для нее, с ее любовью к овощам и здоровой еде, сельдерей – это чересчур.       – Засекречено, – серьезно говорит он. – Но я расскажу тебе другой секрет: Рокфеллер никогда в жизни не ел устрицы по-рокфеллеровски.       – За что же их так назвали?       – Еще один «секретный материал». Возможно, за насыщенный зеленый цвет – прямо как у долларовой купюры. – Скалли заглядывает ему через плечо, чтобы рассмотреть содержимое миски с остатками соуса, и, хмыкнув, кивает в знак согласия. – Петрушка, сельдерей и шпинат.       Сегодня он готовит у нее дома, потому что устрицы требуют размаха, порядка и хорошо работающей духовки – а вот, кстати, и «секретный материал» номер три.       – Никак не могу взять в толк, – не совладав с любопытством, замечает Скалли, – почему человек с такими кулинарными навыками живет с полуработающей плитой и вечно пустым холодильником, а ест исключительно фаст-фуд и семечки.       – Потому что я не люблю готовить для себя, – не мешкая отвечает Малдер.       – А есть? – с улыбкой спрашивает Скалли.       – А есть люблю в хорошей компании, – говорит Малдер и разворачивается так быстро, что оказывается нос к носу с ней. Она смущенно отходит и садится за стол.       Устрицы – всего лишь предлог. Она знает, что дело не в размахе, не в порядке и не в плите. Просто он боится выпускать ее из виду после случившегося, как будто стоит ему отвернуться – и она снова окажется в коме на больничной койке. Это раздражает до невозможности, но она идет ему навстречу, поэтому первую субботу после ее выхода из больницы они проводят вместе.       Ей приходится храбриться: тело все еще ноет от призрачных болей, в горле першит от трубок, руки порой дрожат, но радость от возвращения в мир живых пьянит и придает сил.       – Скажу тебе начистоту, Малдер, – говорит Скалли со всей возможной серьезностью, – я ненавижу устрицы.       – Поверь, я смогу изменить твое мнение, – нисколько не смутившись, заявляет он, заглядывая в духовку.       – Устрицы, петрушка, шпинат… – Скалли вздыхает, вертя в руках стакан с водой. – Я как будто вернулась в детство. Мама без конца пичкала нас морепродуктами, когда мы жили в Калифорнии.       – А знаешь, что еще объединяет устрицы, петрушку и шпинат, кроме твоей детской травмы? – лукаво спрашивает Малдер, и по одному его тону она понимает, что дело идет к очередной шутке на грани фола. – Они все – сильнейшие афродизиаки.       – Афродизиаки – антинаучная чушь, Малдер, – точно так же – без тени смущения – парирует Скалли, но не может удержаться, чтобы не подыграть ему: – А вот мужчина, который умеет готовить, – другое дело.       Судя по его взгляду, он всерьез подозревает, что в больнице ее подменили на кого-то другого, но соблазн продолжить невинный флирт перевешивает:       – Тебя возбуждают фартуки и поварешки?       Скалли хохочет во весь голос, когда он игриво поводит бедрами, обтянутыми когда-то подаренным ей подругой фартуком с оборочками, который она сама ни разу не надевала, а потом залихватски подбрасывает вверх лопатку – и та, разумеется, шлепается на пол.       – Прости меня, Малдер, – говорит она сквозь смех, – но я не выношу запах устриц, и сейчас меня бы больше возбудил мужчина, сексуально разрывающий упаковку с «быстрой» лапшой и эффектно закидывающий ее в кипящую воду.       Он обиженно надувает губы и ставит на стол блюдо с готовыми устрицами.       – Просто зажми нос и попробуй, ладно?       Она не делает этого, поскольку несколько драматизировала: сладковатые нотки в запахе устриц действительно не слишком ей нравятся, но в свежем виде от них веет солнечным океаном, водорослями и горячим песком, а от тех, что изящно разложены Малдером на блюде, даже морской запах, перебитый ароматом сочно-зеленого соуса, почти не исходит.       Ей приходится признать свое поражение: устрицы божественны на вкус. Их мягкая, упругая мякоть тает во рту, уступая место послевкусию соуса – пикантному, но в то же время травянисто-свежему.       Малдер расплывается в самодовольной улыбке. Ему не нужны слова: он и так видит, что угощение удалось на славу.       Они молча наслаждаются ужином. Скалли сама не замечает, как пролетает время, и с нескрываемым сожалением смотрит на почти опустевшее блюдо с одной оставшейся устрицей. Малдер уступает ее Скалли, сопровождая этот галантный жест очередной порцией исторического экскурса.       – Говорят, один исследователь тайком стащил ложку соуса из того новоорлеанского ресторана, которому принадлежит рецепт устриц по-рокфеллеровски, и отнес его в лабораторию.       – М? – Скалли старается жевать как можно медленнее, чтобы растянуть удовольствие.       – Они установили восемнадцать ингредиентов, один из которых перестали производить за полвека до этого.       – Еще один «секретный материал», – вздыхает Скалли, грустно глядя на пустое блюдо, а Малдер кивает.       – Может, по пиву? – после недолгой паузы вдруг спрашивает он.       Скалли недовольно морщится.       – К устрицам подают белое вино, шеф.       – Вина я не принес: не нашлось лишнего, – говорит Малдер, и Скалли неожиданно чувствует укол досады при мысли о том, что вряд ли он распил ту бутылку, которую она видела у него полгода назад, в одиночку. – Но баночка-другая «Короны» – в твоем полном распоряжении.       Они перемещаются на диван в гостиной, привычно включают телевизор для фона и в уютном молчании пьют пиво, беспардонно смывающее своим дешевым вкусом последние воспоминания об изысканном ужине.       – Забыл сказать тост, – вдруг громко заявляет Малдер, и Скалли вздрагивает от неожиданности, чуть не пролив на себя пиво. – За твое возвращение, Скалли.       Она отвечает ему улыбкой.       Она вернулась. Она здесь. Вся жизнь – по-прежнему впереди.