Рапсодия любви и вкуса

      В гостиную тянет запахом жареного мяса и каких-то трав, но в этот раз Скалли оставляет Малдера готовить в одиночестве.       Она полулежит на диване в халате и домашних штанах (что едва ли позволила бы себе раньше) и смотрит на свои голые ноги. Она никогда не задумывалась о том, что ступни могут похудеть, но теперь на ее теле не осталось ни одного укромного уголка, позволившего бы хоть на секунду забыть о болезни.       Забыть о смерти.       Ее кожа побелела и сморщилась. Оставшиеся еще с лета следы загара от просочившихся между жгутами плетеных босоножек солнечных лучей больше не напоминают о жарких ночах и запахе океана и выглядят как трупные пятна. Выпирающие края раньше невидимых косточек, проступающие сквозь полупрозрачную кожу синие вены превратили ее в живой анатомический атлас. Она больше не узнает себя и свое собственное тело, предательски обманувшее ее.       Говорят, после смерти человек видит себя со стороны, но Скалли не нужно ждать смерти: она уже видит себя со стороны и избегает зеркал, как вампир, боящийся увидеть свое отражение. Вот только ей уже нечего бояться: бояться слишком поздно.       Малдер тихо заходит в комнату, стараясь не греметь посудой. Он не понимает, что происходит с ней, но чувствует, как обострилось ее восприятие: как нервно она морщится от каждого громкого звука, как бледнеет от любого острого запаха.       И, тем не менее, сегодня он готовит для нее мясо. Простой традиционный американский стейк – конечно, приготовленный «по-настоящему, а не как в придорожной забегаловке». Обжаренный без масла («Маслом нужно смазывать только кусок мяса, Скалли!») на сухой сковороде, ровно две с половиной минуты с каждой стороны («Самое страшное, что можно сотворить со стейком, Скалли, – это высушить его на сковородке. Преступление, достойное внесения в уголовный кодекс».), вовремя снятый с огня и оставленный томиться на тарелке ни секундой больше и ни секундой меньше, чем положено по правилам.       Она знает, чем обусловлен его выбор, пожалуй, лучше самого Малдера. Он отчаянно хочет накормить ее, впихнуть в нее побольше белка и железа, словно они каким-то чудом помогут ей перестать умирать. Это инстинкт мужчины пещерного века, готового зубами и когтями выгрызать у судьбы право жить дальше – для себя и того, кто ему дорог. Те древние мужи сквозь холод и мрак, рискуя собой, по кускам тащили в свои примитивные жилища тушу мамонта, а Малдер обмазывает стейк маслом и до грамма высчитывает специи, которыми его нужно натереть, чтобы она проглотила кусочек.       Он кладет ей совсем немного – не больше трети от стейка, словно умоляя съесть хотя бы столько. Превозмогая тошноту, она делает это – ради него: послушно отрезает малюсенький ломтик, кладет его в рот, машинально жует, чувствуя невыносимо сильный запах, но не ощущая никакого вкуса, словно во рту у нее всего лишь клок старого папье-маше, вежливо мычит и одобрительно качает головой.       Малдер не сводит со Скалли пристального взгляда и, конечно же, видит ее насквозь, но ничего не говорит: желание накормить ее любой ценой – за неимением иной возможности повлиять на происходящее – пересиливает.       Справившись с половиной порции, она жадно запивает ее красным вином. Удивительно, но алкоголь – единственное, что ее желудок усваивает без пререканий. Разумеется, ей нельзя пить, но какая теперь разница? По счастью, Малдер прощает ей эти маленькие слабости – желание работать или уговорить бокал вина вместо обеда. В отличие от матери, которая записывает все рекомендации врача в маленький блокнот и и отслеживает их выполнение с таким рвением, словно ее дочь беременна, а не умирает, и соблюдение диеты может ей чем-то помочь.       Последние недели научили ее многому, пусть эти знания ей уже и не пригодятся: она смотрит на Малдера, на свою мать, на братьев, даже на Скиннера и видит, как каждый из них чертит свою собственную дорожную карту «Как справиться с тем, что Дана Скалли смертельно больна». Предсказуемо, но с Малдером оказалось проще всего: он много молчит, почти не обсуждает с ней ничего, кроме работы, и ему все равно, умрет она трезвой или нет. Их общая страсть – этот неутомимый моторчик внутри их отношений – все еще исправно работает, поэтому Скалли почти спокойна за него.       Резкая тошнота вдруг подступает к горлу, скрутив ее внутренности резким спазмом с привкусом желчи. Скалли охает, сгибается пополам, положив руки на живот, и шумно дышит, надеясь справиться с собой. Перед глазами плывет пелена, очертания комнаты разливаются в размытую круговерть, из которой краем сознания она вычленяет только стук тарелки Малдера об стол и внезапное тепло его руки на ее плече.       Она не выдерживает и бежит в ванную.       Когда Скалли выходит, он галантно ждет ее на вежливом отдалении с пледом в одной руке и полотенцем в другой.       Они возвращаются в гостиную: он – побледневший, с плотно стиснутыми зубами, она – закутанная в плед, с мокрыми волосами, которые пришлось сполоснуть прямо в раковине. Но они не добираются до дивана. Скалли останавливается в середине комнаты и понимает, что не может дышать: не от того, что смерть пощадила ее и явилась за ней вне очереди, и не от нового приступа тошноты, а от того, что ей мучительно, невыносимо жаль этот чертов стейк. Стейк, который наверняка был таким сочным и наполненным вкусом и жизнью. И этот вечер, который мог бы быть совсем другим. Она бы потребовала к мясу кетчуп, просто чтобы подразнить Малдера, а тот бы картинно обиделся и заявил, что завтра же пишет заявление о переводе. Она бы смеялась до слез, видя, как он дуется, а потом попросила бы добавку и честно расхвалила бы его кулинарные способности. Они бы напились вина под дурацкий фильм, она бы заказала мороженого с соленой карамелью, а потом заснула бы прямо на диване, не услышав, как Малдер надел куртку и прошмыгнул к двери. Или все было бы иначе: он бы остался, он бы поцеловал ее, и все эти яркие, разные, живые вкусы смешались бы на их губах…       Но этого не будет. Все развилки возможностей остались позади. Все решения, которые она откладывала, больше не имеют значения. Она никогда не узнает, каков на вкус приготовленный Малдером стейк. Или их поцелуй.       И впервые за долгое, очень долгое время она позволяет себе расплакаться. Руки Малдера обхватывают ее худенькое измученное тело и притягивают к себе с такой силой, словно он хотел бы укрыть ее от смерти внутри себя. Он что-то шепчет ей на ухо – наверняка простую и банальную ложь – все будет хорошо, все будет в порядке, но Скалли не слышит ничего, кроме собственных рыданий, и чувствует на губах неестественный, пропитанный «химией» вкус своих слез.