Рапсодия любви и вкуса

      – Тебе нельзя клубнику?! – спрашивает Малдер с кухни, пытаясь перекричать радио.       – Нет! – кричит Скалли в ответ.       – Но почему? – возмущенно спрашивает он, показавшись в дверном проеме.       – У ребенка может быть аллергия. Нельзя ничего красного.       – Тебе не кажется, что это бред?       – Полный бред, – с готовностью соглашается Скалли. – Но лучше перестраховаться.       – Скалли, я видел своими собственными глазами, как ты уплетала за обе щеки – нет, уместнее будет слово «пожирала» – помидоры. А на прошлой неделе ты отправила меня за черешней. По-моему, из нас двоих красный цвет не вижу я.       Скалли долго молчит, надув губы, а потом строго наказывает:       – Только не говори моей маме.       – Заметано, – смеется Малдер.       – Ты покормишь нас завтраком или нет? – со вздохом интересуется Скалли, поглаживая живот. – Твое дитя пинается так, что, кажется, скоро выйдет наружу раньше срока, лишь бы только наконец поесть.       – Не пугай меня, Скалли, – охает Малдер. – Нельзя так шутить с человеком, который сам не так давно родился заново.       Скалли морщится: она все еще не готова острить на эту тему, но искренне восхищается умением Малдера так быстро обращать в шутку самые страшные из событий в их жизни. Наверное, этот механизм – один из многих, что делают его – дай бог – поистине неубиваемым.       Он просто не знает, через что она прошла, – уговаривает себя Скалли, чтобы не разозлиться. – Он не понимает и никогда по-настоящему не поймет, что пока он был мертв, она умирала. Каково это – умирать, вынашивая внутри себя новую жизнь?       – Панкейки с клубничным соусом. – Малдер делает комичный реверанс и ставит перед ней тарелку.       Скалли сметает завтрак с такой скоростью, что едва успевает почувствовать его вкус.       – Добавку? – спрашивает Малдер, глядя на Скалли с некоторой опаской. Она думает, что, должно быть, изменилась гораздо больше, чем кажется ей самой, и что Малдеру весьма нелегко привыкнуть к тем изменениям, которые уже произошли с ней, не говоря уж о тех, что произойдут в будущем.       До недавнего времени пелена горя застилала ей глаза, и Скалли казалось, что с ней не происходит ничего необычного, кроме разве что неуклонно растущего живота. Она пропускала мимо ушей слова Маргарет о том, что материнство меняет женщину с той самой секунды, как она узнает о беременности, и меняет безвозвратно, и тому подобные – как ей казалось – чересчур пафосные сентенции. Она пыталась выстроить свою новую жизнь вокруг гигантской черной пустоты, образовавшейся после потери Малдера, выстроить по образцу старой, упорно игнорируя все, что творилось с ее телом и душой, равнодушно наблюдая, как вокруг нее, словно сами собой, множатся детские вещи, а в календаре все чаще мелькают визиты к врачу.       Но теперь она смотрела на себя глазами Малдера.       Кого он видит в ней? Ту, прежнюю Скалли, только растолстевшую и вечно не в духе? Незнакомку, живущую своей жизнью?       Предательницу?       Скалли встряхивает головой, пытаясь избавиться от последней мысли. Они прошли этот этап – когда он смотрел на нее так, словно не узнавал, а она боялась говорить с ним. Преодолели его как умели – без лишних слов.       – А что, есть еще? – с натянутой улыбкой спрашивает она, подталкивая тарелку в его сторону.       – Сделаем, – рапортует Малдер и снова становится к плите. – А знаешь, – говорит он после паузы, наполненной стуком венчика о миску и кисловатым запахом теста, – я помню, как мама была беременна Самантой.       – Тебе же было всего четыре, – удивленно замечает Скалли.       Малдер кивает.       – И, тем не менее, я кое-что запомнил. Как она все время сидела на кухне, положив руки на живот, и пила молоко с печеньем. Как ребенок, – усмехается он. – Разливала молоко себе и мне, и мы вместе уговаривали по пачке печенья за один присест.       – Тебе разрешали есть столько сладкого? – сдержанно улыбаясь, спрашивает Скалли.       Он пожимает плечами.       – Думаю, тогда ей было все равно. Живот у нее был просто огромный – ну или мне так казалось, и ей было тяжело ходить. – Он делает паузу. – И ей все время было очень грустно. Она никогда не смеялась.       Малдер выкладывает панкейки на тарелку, садится за стол и вдруг говорит:       – Мне очень жаль, Скалли, что твоя беременность получилась… такой. – Они долго молчат: он – задумавшись, она – прислушиваясь к бешеному биению своего сердца. – Ты даже не представляешь, как бы я хотел все изменить.       Скалли не скрывает, что плачет: сейчас это легко списать на гормоны, но она не станет. Малдер стоит рядом с ней, обхватив ее голову и прижимая к себе, поглаживает по волосам и целует в макушку. Когда она успокаивается, он наливает ей свежевыжатый сок, а себе – молоко, и в шутку чокается с ней.       – За твое возвращение, Малдер, – хлюпнув носом, с улыбкой говорит Скалли.       – За новую жизнь, Скалли, – отвечает он и нежно кладет ладонь ей на живот.