Часть 3
22 июня 2023 г., 00:36
Примечания:
"🎶 Последняя поэма" – по настроению
Старинные исторические здания, словно призраки великих былых времён, восхищали своим архитектурным величием. Иной раз Фукудзава даже был не в силах сдержать восторженный вздох. А, впрочем, Мори его понимал, любуясь окружающими красотами. Каждый ландшафтный уголок парка, каждый поворот и каждый водоём были достойны всех похвал. Искусственные каналы причудливых витиеватых направлений почти что запутывали посетителей, словно мифические лабиринты, уводили в самые дальние закоулки парка.
Изначально мужчины старались придерживаться конкретики, выстраивая маршрут по парку, но вскоре перешли на хаотичные передвижения от одного предмета интереса к другому. В какой-то момент Фукудзава будто снова превратился в двадцатилетнего юношу с жаждой открытий и познания нового. Он не был уверен, горела ли душа Мори таким же интересом в былые времена, но сейчас его сверкающие любопытством и восхищением глаза говорили громче самых отчаянных слов. Несколько часов кряду мужчины уделили одним лишь водоёмам. Фукудзава любовался ими, делился с Мори мыслями и ни о чём не догадывался. Огай держал в рукаве главный козырь сегодняшнего дня.
И покуда внимание Юкичи было приковано к водным каналам, искусная проектировка которых делала их примечательнее природных водоёмов, Мори любовался фонтанами. Было в них что-то, по его мнению, значительно более ценное, чем в спокойной большой воде. Множественные каменные ярусы, с виду будто ажурные, удерживали на себе всю бурлящую мощь воды, словно приручив её.
Спустя несколько часов хаотичной прогулки, Мори начинает неспешно выходить к северной части парка, иногда оглядываясь, чтобы убедиться, что ни о чём не подозревающий Фукудзава следует за ним.
– Франция прекрасна сама по себе, – начинает Мори задумчивым голосом, поравнявшись с Юкичи и продолжая идти чуть медленнее, – и Париж, будучи столицей, является её бесспорной жемчужиной, во всех смыслах. Многие всю жизнь грезят хотя бы раз побывать здесь, будучи готовыми отдать ради этого всё имущество.
Огай снова замедляет шаг, практически останавливаясь. Фукудзава в лёгком недоумении следует его примеру.
– Но так уж вышло, Юкичи, что я знаю тебя достаточно неплохо, чтобы понимать – едва ли для тебя в этом мире есть место дороже дома, нашей Йокогамы. И на каком бы краю земли ты не оказался, ты будешь искать там Японию, в любой едва значимой мелочи.
Мори улыбается добродушно и делает ещё несколько шагов вперёд, взмахом руки позвав Фукудзаву за собой. Остановившись, он поворачивается к мужчине лицом, молча ожидая. Фукудзава догоняет его в несколько шагов.
– Позволь, я подарю тебе частичку Японии здесь.
Юкичи глядит перед собой в немом неверии, и тогда Мори делает завершающий штрих.
– Когда было наше последнее совместное ханами, Фукудзава-доно? – мечтательным тоном спрашивает Мори, а за его спиной розовыми разводами возникают десятки цветущих сакур.
* * *
Спускаясь по небольшим ступеням из белого камня, Фукудзаве кажется, будто он вернулся домой, в Йокогаму. Восторг на его лице, смешавшийся с неверием, неожиданной волной тепла окатывает Мори. А тихое искреннее "спасибо" на выдохе и вовсе заставляет сердце пропустить удар. Им требуется некоторое время, чтобы в толпе желающих найти отдалённое свободное дерево, под которым можно уместиться вдвоём; и всё это время они проводят в молчании. Порой слова недостаточно сильны, чтобы передать облачённые в них чувства, как ни старайся. Иногда слова могут разрушить хрупкую атмосферу, установившуюся в тишине. А бывает, что они просто лишние. В данном случае подходили все варианты. Фукудзава неспеша вдыхает тёплый свежий воздух, прислонившись спиной к дереву. Мори присаживается рядом, умиротворённо прикрывая глаза. Шум и суматоха, доносящиеся неподалёку, кажется, здесь не так слышны и почти не отвлекают. Скорее, они похожи на нечто знакомое, навеянное воспоминаниями.* * *
Воздух в комнате был пыльным и тяжёлым. Старая ординаторская, служившая одновременно и рабочим кабинетом, и местом ночлега – а зачастую даже оборонительным фортом – была уже привычно захламлена стопками документов, медицинских справок и множеством других бумаг. Мори отодвинулся на стуле от рабочего стола, запрокидывая голову назад. Фукудзава привычно стоял у окна, чуть нахмурившись от яркого солнца, и не сводил с улицы задумчивый взгляд. В силу довольно продолжительного сотрудничества Мори часто (почти всегда) мог безошибочно считывать его эмоции за молчаливой отстранённостью. И если любой другой человек, увидев Фукудзаву, утверждал бы, что тот выслеживает противников в прилегающей к больнице территории, Мори знал наверняка Юкичи любуется; Огай был почти уверен, чем именно. – Деревья в этом году цветут действительно завораживающе, – мечтательно вздыхает Мори, выглядывая в окно через чужое плечо. Фукудзава от его внезапного появления даже не вздрагивает. В тени высоких раскидистых деревьев, тянувшись к редким проблескам солнца, расцветало несколько небольших сакур. Несмотря на свою незначительность в сравнении с другими деревьями, они выглядели действительно красиво, хоть и немного странно; едва ли окрестности подпольной клиники были для них подходящим местом. – Я слышал одну легенду, согласно которой розовый цвет сакуры отождествляет пролитую давным-давно на белые лепестки кровь, – произносит Мори, словно прочитав его мысли. – Неудивительно, что она растёт здесь. "Сакуры в городе выглядят красивее. Потому что эти действительно окроплены кровью", – вспоминает Фукудзава, обдумывая слова Мори; он наслышан об этой легенде и сам. И всё же кроется в этих деревьях что-то притягательное, помимо печальных историй. Ведь не зря же люди каждый год празднуют ханами. Фукудзаве было самую малость тоскливо – будучи по голову поглощённым работой, он не мог выделить время, чтобы и себе насладиться пышным цветением сполна. Мори, никогда не считавший себя ни романтиком, ни сентиментальным человеком, чужую тоску, однако, понимал. Более того, иной раз он даже ловил себя на мысли, что точку зрения Фукудзавы разделяет – неплохо было бы выбраться в город, попадись возможность. Но возможность, как назло, не попадалась, и Огай решил брать ситуацию в свои руки. – Какой варварский способ любоваться прекрасным, вполне в Вашем стиле, – ворчит Фукудзава, глядя на несколько сломанных веток сакуры, что держал в руках Мори. – Вот так и делай людям добро, – негодующе фыркает Огай, отложив ветви на край стола. – Лазаешь за этими цветами, как прокажённый, выбираешь самые лучшие, а он всё равно недоволен. У Вас ужасный характер, Фукудзава-доно, как я Вас только терплю? – заключает Мори, набрав в вазу воды и поместив туда цветы. Фукудзава стоически игнорирует его причитания, возвращаясь к созерцанию сакур за окном. – Простите, уж ханами я Вам здесь устроить не могу.* * *
"Или могу", – думает Мори позже тем же вечером, поправляя в вазе наклонившуюся веточку. Он недолго убеждает себя, что это исключительно дело принципа и, окунувшись с головой в размышления, отправляется спать, ещё долго ворочаясь без сна. Фукудзаву же, справедливости ради, такой импровизированный "букет" вполне устраивал. Он с умиротворением рассматривает тонкие розовые лепестки, невесомо касаясь их подушечками пальцев, доливает в вазу воды при необходимости; и, сам не понимая, зачем, делает это всё только когда Огай не видит. А тот, не обращая внимания, тихонько придумывает новый коварный план, при этом всё имеющееся время уделяя работе. "Коварный план" воплощается в жизнь довольно скоро; хоть и не совсем так, как Мори планировал. В идеале, они должны были провести ленивый день в больнице, он бы отоспался после ночных приготовлений... ну, в общем. Однако, сложилось не так, как планировалось: весь день Мори и Фукудзава провели за городом, почти что безрезультатно пытаясь достать необходимые сведения прямо из-под носа у противников. И, пожалуй, только чудом им это удалось. В клинику возвращались ближе к вечеру, почти с закатом, и меньше всего Фукудзава рассчитывал застать то... что, в общем-то, застал. – Это, конечно, не сакуры в городе, – устало вздыхает Огай и, кажется, едва ли держится на ногах, – но лучше, чем ничего. – Мори... – Не нужно. Не порть момент, – по-доброму улыбается Мори, любуясь растерянностью на лице напротив. – Просто давай немного отдохнём. Жестом он приглашает Фукудзаву присесть рядом с ним под сакурами, устраиваясь на небольшом старом пледе. Юкичи, по меньшей мере, поражён; перед его глазами – несколько тарелок нехитрых угощений, бутылка саке с двумя пиалами к ней и Мори, расположившийся посреди сего торжества, словно король всего мира. Уставший, измученный, но всё ещё король. Он умалчивает, что из остававшихся пяти часов проспал три с половиной; Фукудзаве знать не обязательно, не то снова начнёт на его недосыпы да синяки под глазами возмущаться. Мори бы и рад что-то с этим сделать, да пока не получается. Пока – небольшое ханами только для них двоих, заслуженный отдых и ничего более. Хроническая усталость даёт о себе знать, и Мори хватает нескольких глотков алкоголя, чтобы его разморило. Становится почти обидно, когда глаза закрываются сами собой и начинает клонить в сон, но соблазн слишком велик, чтобы ему противиться. Огаю кажется, будто он лишь на мгновение прикрывает веки, а в следующую секунду Фукудзава чувствует, как Мори кладёт голову ему на плечо и тут же засыпает. Какое-то время Юкичи просто сидит без движения, вдыхая тёплый вечерний воздух, но небо на западе неизбежно темнеет, а мужчина чувствует, что сам вот-вот уснёт. Он относит Мори в кабинет на руках; тот так и не просыпается, ни когда Фукудзава бережно поднимает его на руки, ни когда несёт его по узким темным коридорам больницы, ни когда опускает мягко на диван, заботливо укрыв своей накидкой.* * *
Мори почти кожей чувствует улыбку сидящего рядом человека, выныривая из воспоминаний. – Снова спишь, – то ли спрашивает, то ли вспоминает Фукудзава с едва уловимой улыбкой, поднимая глаза к небу; его ещё видно сквозь ветви дерева. – Ты помнишь? – на выдохе спрашивает Мори, зная наверняка – Юкичи поймёт, о чём речь. – Конечно, – легко кивает он, и его лицо озаряет улыбка чуть ярче предыдущей. – То был прекрасный вечер. – И я всё пропустил, – Мори издаёт лёгкий смешок и склоняет голову, чтобы взглянуть на Фукудзаву. – Суть не в этом, – мягко убеждает его мужчина тихим голосом. "Благодаря тебе тот вечер был прекрасным", – мысленно добавляет Фукудзава, будучи абсолютно уверенным – Огай прочтёт это в его глазах. И он, конечно же, читает. Они снова замолкают, но не спешат подниматься, будто без слов договорившись задержаться чуть подольше. В один момент, разглядывая сквозь густую крону небо, они оба понимают – лишь некоторые поодинокие цветы на сакуре уже распустились, большинство всё ещё оставалось закрытыми, дожидаясь своего часа. Пока весь парк благоухал в пышном убранстве, которое скоро должно было закончиться, это единственное дерево, под которым они так удобно устроились, дожидалось своего времени. Этим цветам ещё предстояло расцвести.* * *
Они и не заметили, как быстро пролетело время; как будто здесь, в парке, оно остановилось, а за его пределами мчалось быстрее обычного. Мори опомнился, когда большие башенные часы пробили два по полудню. Неспеша, мужчины покинули парк, направляясь к следующей локации. Фукудзава не брался расспрашивать Мори, куда они идут в этот раз – по правде говоря, ему просто нравилось вот так проводить время, и конечная цель их прогулки была не столь важна. Чуть больше часа ушло на то, чтобы, совмещая общественный транспорт и пешую прогулку, добраться до Латинского Квартала. Инструментальная музыка, звучавшая на летних террасах кафе и ресторанов, странным образом гармонично сочеталась с гулом многочисленных туристов и местных жителей, пришедших сюда скоротать время. Это место было поистине удивительным – тяжело было найти подходящее сравнение, чтобы описать его насыщенность. По-хорошему, на его обзор стоило бы потратить весь день; у Фукудзавы и Мори было время до заката. Они начали путь от окраин ещё не тронутых модернизацией исторических улочек, следуя на шум отдыхающих людей и мелодии уличных музыкантов. По обе стороны вымощенных гладкой брусчаткой улиц, словно в калейдоскопе, сверкало богатое разнообразие: от антикварных книжных магазинов до дорогих изысканных ресторанов. Многие из них привлекали одним лишь пёстрым видом, и если даже ничего не покупать, они достойны были просто быть увиденными. Так Мори и Фукудзава, неторопливо расхаживая от киоска к киоску, часами разглядывали интересности, которые предлагал им местный, не совсем французский колорит. В этот же колорит прекрасно вписывались сами парижане, выбравшиеся ближе к вечеру на прогулку в знатное место или на ужин в любимое кафе. Любопытней всего было наблюдать, как заметно отличались туристы, одетые вычурно в сравнении с местными жителями. Приятная простота их внешнего вида была заметна невооружённым взглядом, и некоторых это порядком удивляло. Для Мори, привыкшего к деловой классике, это было странно-интересно; для Фукудзавы, привыкшего к японцам, что отказались от традиционных одежд, в этом не было ничего нового. И если всё это было не так значимо, другую отличительную черту Мори с ними разделял – они спешили; как и он. Приехавшие сюда на пару дней люди спешили увидеть как можно больше, взять всё и даже больше, пока выдалась возможность. Мори же спешил по привычке – дома, в Йокогаме, он часто испытывает желание добавить в сутки пару лишних часов, ведь имеющихся двадцати четырёх недостаточно. Приходится делать всё второпях, жертвовать сном и отдыхом, и со временем такой уклад становится не просто частью жизни, а частью тебя самого. Об этом думает Мори, поймав себя на желании скорее отправляться дальше, едва они с Фукудзавой покончили с ужином. Об этом думает и сам Юкичи, привычно читая мысли Мори по его телодвижениям, даже не прикладывая для этого усилий. Они остановились на ужин в одном из не очень заполненных кафе, когда обошли уже, кажется, все выдающиеся места Латинского Квартала. И хоть солнце ещё только клонилось в сторону заката, уличные фонари уже вовсю горели в каждом заведении, создавая своим жёлтым светом мягкое ощущение уюта. Гирлянды с большими лампочками, висевшие на летней террасе, горели, кажется, круглые сутки, озаряя своим светом сидящих за столиками посетителей. – Если тебе здесь надоело, можем уйти, – предлагает Фукудзава, видя как Мори второй раз одёргивает себя, чтобы не сорваться с места и не уйти прочь. Сам Огай в ответ лишь отрицательно мотает головой, потянувшись за недопитым бокалом вина. – Что-то не так? – продолжает Юкичи, видя, как лицо Мори стало чуть серьёзнее после его предыдущего предложения. – С чего ты взял? – почти искренне беззаботно удивляется Огай, вскинув бровь. – Вижу, – коротко отвечает мужчина, взяв свой бокал. – Ты весь день словно спешишь куда-то, возникли проблемы? – Проблемы никогда не исчезали, – невесело хмыкает Мори, опустошив бокал, и движением руки подзывает официанта. – А это... Это лишь привычка. Иногда в сутках бывает слишком мало времени, и спешка входит в привычку. Но, признаться, не думал, что это будет так заметно. – Просто я хорошо тебя знаю. – Вот как? Тогда каков же будет мой следующий ход для нашего вечера? – Не имею ни малейшего понятия – весело улыбается Фукудзава, допив вино. – В этом-то и весь ты.* * *
– "Эйфелева башня – это клише" – передразнивает Юкичи слова, сказанные Огаем утром, глядя на город со смотровой площадки этой самой Эйфелевой башни. – Ты сам говорил – я непредсказуем, – довольно щурится Мори, возвращая взгляд от его светлого лица к тонувшему в лучах заката Парижу. – Однако, я не думал, что по итогу мы здесь окажемся. – Да ну, ты повёлся на столь плохую актёрскую игру? Не верю. – Я никогда тебе не врал, Ринтаро, – беспечно пожимает плечами Юкичи, снова глядя ему в глаза. Город расцветал закатом, а у Мори в голове была одна лишь фраза: "Я никогда тебе не врал", и была она, по иронии, правдивой. Фукудзава ему никогда не врал. Он не врал ему, при первой встрече высказав всё, что думает о подпольном докторе и сотрудничестве с ним. Он не врал ему, из разу в раз высказывая недовольство по любому возможному поводу: методы работы доктора в целом, безответственное отношение того к собственной безопасности, жажда лезть на рожон, умение находить неприятности... в общем, всё. Иной раз Огай молча игнорировал его; чаще, конечно, отвечал что-то не всегда уместное, вызывающе глядя в глаза или хищно оскалившись, словно дикий зверь. Юкичи не врал ему в тот вечер, ответив прямым отказом, когда Мори предложил что-то большее, чем рабочие взаимоотношения. Он умолчал, что сам хочет этого, вопреки всем здравым смыслам, но едва ли это закончится для них обоих чем-то хорошим. Он умолчал, но ведь не врал же. Он не врал ему тогда на крыше, когда сказал, что уходит; забрал Йосано, оставив Мори один на один с будущим-которое-никогда-не-случится, сыпавшимся, словно песок, утекая сквозь окровавленные пальцы. И пока Мори безмолвно запутывался в паутину собственных беспорядочных мыслей, устремив на город стеклянный взгляд, Фукудзава, молча стоя рядом, думал о своём, не замечая немой трагедии в чужом отсутствующем взгляде. А можно ли соврать человеку, при этом не говоря ни слова? Глядя прямо в глаза убедить его, что он тебе безразличен? Юкичи думал об этом и не знал на самом деле, действительно ли хочет этого. Если бы он убедил Огая, что они друг другу действительно никто, лишь старые знакомые, так было бы правильно для них обоих.* * *
