Французские каникулы

      Дорога домой была молчаливой под тяжёлым осадком гнетущих мыслей; хорошо, что всё можно было списать на усталость. "А, может, действительно просто усталость", – думал Мори, старательно пытаясь не уснуть, привалившись плечом к сидящему рядом Фукудзаве. До отеля оставалось две остановки метро, и засыпать сейчас было совершенно нельзя; на то была вся ночь впереди.       Когда они закрыли за собой дверь отельного номера, над городом за окном вовсю простирались вечерние сумерки.       – Ночью будет дождь, – невесело хмыкает Мори, глядя на сгущающиеся за горизонтом тёмные тучи, и больше не произносит ни слова. Говорить всё ещё не хочется. По всё ещё невесёлым причинам.       Фукудзава принимает душ, пока Мори курит на балконе, безрезультатно пытаясь прогнать дрёму. Когда через полчаса уже Огай выходит из душа, Юкичи не особо мастерски притворяется спящим. Мори ему не верит.       – Боюсь, завтра я вынужден оставить Вас в одиночестве, – искренне печально вздыхает Огай, укладываясь на свою сторону кровати. – Работа отнимет у меня весь день.       – Очень жаль, – не поворачиваясь, в тон ему отвечает Фукудзава. Мори думает, что он врёт; если бы он только увидел его взгляд.       – Надеюсь, Вы не будете без меня скучать.       – Постараюсь.       Юкичи засыпает первым – так кажется по его тихому размеренному дыханию. Мори ещё немного ворочается, и уже перед тем, как провалиться в сон, на грани сновидения и реальности шепчет самими губами: "Доброй ночи, Юкичи". Фукудзава, даже если бы слышал, ответил бы вряд ли – мешала усталость. Пусть будет усталость.

* * *

      Чуть позже приходится заговорить: посреди ночи, когда оба срываются с места от непонятного оглушающего грохота. В мгновение ока они хватаются за оружие, тут же появившееся в руках, готовые ринуться в бой в любой момент. Гул разбивающихся о крышу капель дождя доходит до них не сразу. Но тут же за ним ночное полотно разрезает яркая вспышка, и в ту же минуту следует новый раскат грома.       – Всего лишь гроза, – выдыхает Фукудзава, потирая переносицу.       – Всего лишь гроза, – потерянно хлопает глазами Мори, откладывая подальше скальпели.       Будь они в Йокогаме – это вполне мог быть взрыв, не несущий за собой ничего, кроме людских жертв, множества проблем и разбирательств, и бессонную ночь, может даже не одну. Но они за тысячи километров от дома, и это всего лишь гроза. Нужно только убедить себя в этом.       Мори недовольно хмурится от нового раската грома, вжимаясь головой в подушку. Он не боится, ему просто не по себе. Фукудзава рядом, даже не пытающийся уснуть, мурашками по коже чувствует чужой дискомфорт. Он знает: Мори может сколько угодно пытаться отпустить прошлое, но оно не отпустит его. Прошлое никого не отпускает.       – Это всего лишь гроза, – вполголоса повторяет Юкичи мягким тоном; не для себя, для него.       – Я знаю, – отвечает Мори чуть резче, чем хотелось. Когда-нибудь он научится не путать гром со взрывами. Когда-нибудь.       Фукудзава знает его, как самого себя, знает каждое его противоречие – Мори весь состоит из них. У Юкичи есть любимое даже: насколько сильно Огай будет в чём-то нуждаться, настолько же сильно он будет это отрицать. Слова с ним не всегда помогали – они бесполезны человеку, который их не слушает. Помогали действия. Именно поэтому, вместо лишних разговоров, которые сработали бы на ком угодно другом, Фукудзава действует. Тихонько подвигается чуть ближе, на условную границу их вынуждено общей кровати, и мягко сжимает чужие тонкие пальцы в своей ладони. Мори меняется сразу: сначала цепко хватается пальцами за чужую ладонь, затем понемногу ослабляет хватку, и через пару минут, облегчённо выдохнув, окончательно расслабляет руку, ненавязчиво переплетая пальцы с пальцами Фукудзавы.       Одного действия становится мало, когда они оба уже практически засыпают, не расцепляя рук, и новый раскат грома заставляет Мори вздрогнуть. Тогда Фукудзава, наплевав на все свои принципы и договорённости с самим собой, аккуратно передвигается на его сторону кровати, всё так же не отпуская его ладонь, и свободной рукой притягивает мужчину к себе. Мори успевает лишь удивлённо выдохнуть ему где-то в основание шеи, когда Юкичи мягко укладывает ладонь ему на макушку и начинает методично перебирать угольные волосы в грубых пальцах. Чужое тепло и мягкие поглаживания по голове действуют как снотворное, и Мори прикрывает глаза, уткнувшись носом в шею мужчины. Фукудзава шепчет ему что-то бессвязное, наподобие бесконечно повторяющегося "всё нормально, всё в порядке, я рядом", и в скором времени Огай засыпает снова, убаюканный тихим низким голосом. Юкичи, как может, противится собственной сонливости, охраняя чужой покой, но и сам поддаётся сну, закрывая устало глаза и прижимая Огая ближе к себе. Это всегда помогало уснуть им обоим в былые неспокойные ночи.       Наутро Фукудзава просыпается с непонятным чувством пустоты и неправильности – вторая половина кровати пустовала и была уже холодной. Часом ранее Мори позорно сбежал, не желая встречаться лицом к лицу с правдой своих слабостей. Он благодарен Юкичи, но, скорее всего, ни за что этого не признает. Фукудзава же на то лишь улыбался, пытаясь согнать дымку ещё не прошедшего сна. Он не слышал тихого ласкового "спасибо" на ухо перед тем, как Мори уходит. Огай надеется, что он не слышал.