the neighbour.

                    «В нём что-то менялось. Тягуче медленно, почти неуловимо, но перемены застигали врасплох, стоило засмотреться в его глаза, покрытые колким инеем, подольше. Он, будто мифический оборотень, перевоплощался в змея, подползающего всё ближе и ближе, треща тонким языком где-то рядом, выдавая своё присутствие гибким зигзагом. А потом затягивал в удавку, оборачиваясь вокруг смертельной хваткой.       Смотря на его ядовитую улыбку, я каждый раз гадал: когда же он меня проглотит?..»

✖✖✖

placebo — the crawl

      На смену красным, оранжевым, золотым листьям непогоды пришли колкие снежинки, которые никак не ожидал увидеть Ёнджун в середине октября. Кажется, зима дала о себе знать куда раньше положенного. Но несмотря на подвывающий из-под рам сквозняк и болезненно колющие лёгкие на каждой терпкой сигарете — Ёнджун смиренно утыкался в меланхоличный вид за окном и пропадал ненадолго из реальности. Думал о бывшей, которая написывала ему время от времени, интересуясь, всё ли у него складывается. Иногда ему казалось, что ей и правда есть дело до его раздробленности и тщетности, но он напоминал себе: «это она тебя бросила!». Поэтому отвечал по телефону односложно и сухо, что редко оставалось незамеченным более трезвым, чем обычно, Бомгю:       «Ты мог бы быть вежливее, знаешь» или «Она, очевидно, беспокоится о тебе», — вещал он после следа гудков, выдавая свою причастность. Ёнджун либо увиливал, либо уводил разговор в иное русло, не сталкивающее с личной жизнью, но Бомгю был слишком настырным, чтобы пропустить тему сквозь пальцы:       — Она снова звонила? — тихо интересовался он в очередной раз, переключая каналы. По вяло заплетающемуся языку Ёнджун установил: в нём около двухсот пятидесяти миллиграмм мефедрона, чашка кофе и ненасытная любознательность. — Знаешь, зануда, тебе бы стоило дать ей шанс.       — Она первая предложила расстаться, — воспротивился Ёнджун, затыкая свой рот, машинально обнаживший уязвимость, сигаретой. Не помогло. — Она сама решила положить конец нашим отношениям.       — Идиот, — буркнул Бомгю, даже не взглянув в его сторону. Ёнджун подметил это, потому что слишком привык чувствовать на коже голубой след его линз. — Думаешь, она звонила бы тебе, если бы была равнодушна?       Парень молчал.       — Думаешь, она бы бросала тебя без причины? — давил тот неосведомлённо, подпирая щёку. Ёнджун разглядывал его профиль, пытаясь за наркотической пеленой разглядеть капли сознания. Кто с ним сейчас говорил: мефедрон, завоевавший его мозг, или сам Бомгю? Или их неразрывный дуэт? — Она явно ждёт чего-то от тебя, раз продолжает настойчиво напоминать о своём существовании.       — Почему тогда она просто не скажет? — оскорблённо воспротивился Ёнджун, туша половину сигареты о дно кофейной пепельницы.       — Может, она и так сказала достаточно, чтобы ты услышал, придурок? — его ехидный взгляд был чуть мягче, чем все предыдущие. Или это из-за домашних шорт, прикрывающих наготу. Или из-за наступающих морозов, отражающихся мелкими мурашками по коже. Сам же старший кашлял из-за раздирающего чувства в горле, игнорируя жар, исходящий из центра лба.       — Заткнись. Будто ты что-то знаешь, — отрезал Ёнджун, тайно печатая о соседе очередную главу. Он вскользь наблюдал за его бытом: периодическая рвота вместо завтрака, отсутствие здорового румянца, туманный взгляд в поиске очередной дурацкой комедии. Неуспевающая зажить слизистая носа, которая из-за трещин продолжала кровить и досаждать насморком. Следил за его ватно-спокойным состоянием, вполне осознанно говорящим и здравомыслящим, пока парень не пропадал в своей комнате, пока не уходил на съёмки, пока не приходил грёбаный Кай, который вытрахивал из него последнее человеческое.       «Будто ты что-то знаешь», — обращал к нему утверждение Ёнджун, поздно осознавая, что не прав. Бомгю набрался решимости подсесть ближе, выдувая в раздражённое лицо соседа остатки вишнёвого табака.       — Не думал, что я могу знать слишком многое? — усмехался он особенно тяжко. — Думаешь, иначе бы я обменивал свою жизнь на такой исход?       Бомгю осознавал всё — это то, что понял Ёнджун однозначно. Но всё никак не мог вразумить этот нечестный обмен. Это падение валюты на биржевом рынке жизни. Бесценные дни, часы, минуты, которые приуменьшал мефедрон в его крови. Бомгю продолжал употреблять назально, не обращая внимания на вытекающие последствия. Буквально вытекающие кровавыми сгустками. На свой вечный жар, не спадающий при нагом теле. На взгляд Ёнджуна, который осуждающе скользил по нему после употребления за дверьми личной комнаты.       — Не думал, что эта сделка крайне невыгодная, умник? — брякнул Ёнджун и в противовес холодному тону подался ближе. Они упёрлись взглядами друг в друга, подсели ближе, словно вели визуальную битву вместо словесной. Общались глазами, посылали между атомами кислорода тайные сообщения.       — А твоя сделка выгодная? Огородился в четырёх стенах, прикинулся глухим и тупым, не давая девушке и подступиться к себе. Что выгодного в твоей сделке с самим собой, а, придурок? — Бомгю подпёр подбородок, прищуривался гадко и выбивал из Ёнджуна воздух лишь своими репликами. — Думаешь, самый умный? Отвечаешь ей на звонки, определённо отвечаешь на сообщения. Сам к ней стремишься, но делаешь вид, что ничего не происходит? Может, хватит прикидываться идиотом?       — Может, хватит делать вид, будто понимаешь меня? — огрызнулся в ответ Ёнджун, грузно приближаясь, пробуя подавить, занизить его значимость. Но она была помножена на бесконечный коэффициент, делающий из Бомгю оппонента не по силам:       — У тебя есть кто-то ещё, кто понимает тебя лучше? — вкинул сосед, победно усмехаясь, острие улыбки впилось в роговицу, ровно тридцать четыре градуса, ровно в эпицентр зрительного нерва. Много ума не нужно было для элементарного вывода: никто не посещал Ёнджуна, не приходил в гости, ни с кем, кроме соседа, он не разделял разговоры, ни к кому не спешил. Не было никого, кто переплюнул бы их вечерние интервью-диалоги. Бомгю победил даже на поле, на котором не имел преимущества. Бомгю побеждал всегда, когда дело касалось разговоров, которые Ёнджун, сколько бы не отрицал, стал с нетерпением ждать.       Аргументов против не нашлось. Парень непозволительно долго молчал, обозначая чужую победу. Бомгю усмехнулся, крепко затягиваясь. Осел на спинку стула, оставаясь в непозволительной близости, на которую Ёнджун с некоторых пор был согласен, шмыгнул, качнул ногой, попробовал заглянуть в горящий монитор:       — Как поживает Лилит? — спросил он перед тем, как ноутбук показательно отвернули прочь от его любопытного взора. — ...Эй, Ёнджун-а... это нечестно.       — Я в процессе, — отмахнулся тот, заводя руки над клавиатурой. — Если у тебя есть что сказать — говори.       «Говори — и я запишу каждое слово».       — Спрашивай сам, если нужна моя помощь, — голубые глаза игриво заострились, и как бы он ни прятал инициативу, вуалируя своё любопытство за равнодушием, Ёнджун знал — им обоим нужно это. Как участие в чём-то значимом: оставить отпечаток в выдуманной истории, стать её неотрывной частью и самому наполниться смыслом, заполняя пустоту прожитых лет. Бомгю, очевидно, желал быть участным в судьбе Лилит, словно надеялся завершить и свою чем-то грандиозным. Верил в незримую победу человека над подобными аддикциями, обстоятельствами и переломными путями. Потому что, как казалось Ёнджуну, в себя Бомгю уже давно не верил.       — Ладно, — поворчал Ёнджун, прикидывая, о чём бы хотел ещё узнать, какие ещё пробелы заполнить. Далеко не для жизни Лилит, она стала лишь поводом вытянуть из Бомгю что-то откровенное. Интересующих его тем было множество, и парень начал с банально-простого: — Расскажи какую-нибудь забавную историю из детства?       Сосед пожевал губы, выпустил из лёгких пару тяжек, задумчиво поплыл взглядом по потолку.       — Забавная... история из детства... — он вдохнул кислорода поглубже, будто никотин не позволял ему им насытиться. — Моя мамаша перед школой припудривала меня.       — Зачем? — прыснул старший.       — Чтобы скрыть синяки.       Неряшливая усмешка Ёнджуна сорвалась с обрыва. Бомгю же, напротив, усмехнулся, видя чужую растерянность. Так, словно его реакция была абсурдна и не к месту, хотя Ёнджун мог бы с этим поспорить. Он опешил, пробуя разобрать фракции эмоций на его лице и вычленить хоть одну настоящую.       — Тебя били..?       — Иногда да. Когда у неё не было настроения. Или заканчивался алкоголь. Или желание жить, — проговорил медленно Бомгю, вглядываясь в плывущие снежинки за окном. — Я оправдывал её одиночеством. Усталостью, бесконечным циклом несчастья. Она лупила меня за каждый нелепый проступок, и я продолжал выдумывать, будто и правда виноват в её горе. Жил с чувством вины. Позволял ей срываться на мне почти осознанно. Мне думалось, что я выполняю какую-то высшую цель. Что я козёл не отпущения, а жертвенный, для подношения. В любом случае я пытался найти в этом смысл для себя, чтобы не свихнуться, — Бомгю гадко усмехнулся, нервозно покрутив в пальцах тлеющую сигарету. — Но, как видишь, не вышло.       Ёнджун не нашёл это смешным, как его собеседник. Слова Бомгю редко вызывали желание беззаботно рассмеяться, потому что все его шутки смердели душком мёртвой плоти. Внутри парня уже давно что-то умерло, и он пытался присоединиться к этой освобождённой от мук части.       Бомгю мазнул взглядом по недвижимым пальцам соседа, его нахмуренным бровям, сосредоточенным глазам и хмыкнул.       — Я так понимаю, это была бесполезная информация?       — ...Почему же?       — Ты ничего не записал, — короткий ноготь с отколотым чёрным лаком ткнул в сторону досадно не используемой клавиатуры. Но бездействию Ёнджуна были иные причины, о которых он чуть ли не проговорился вслух, вскинув от удивления брови.       «Я просто внимательно слушал».       — Я... — он запнулся на собственной лжи, скрывая всё за сухим кашлем, —...Я не буду записывать дословно. Набросаю основные аспекты, те, что запомню, а потом разберусь, куда мне это вставить. Ты... — он наспех натянул серьёзность, будто действительно был не так вовлечён, как хотел казаться. Гланды драло всё сильнее, но он списывал это на терпкий кофе и едкий табак. — Ты можешь продолжать.       — Звучишь как мой первый и единственный психотерапевт. Надеюсь, ты не подсунешь мне шкалу Бека, а то я боюсь значения вновь будут зашкаливать.       — Шкалу Бека?       — Неважно, — отмахнулся Бомгю, сминая фильтр скуренной сигареты о днище кофейной банки. Затем подпёр подбородок, задумчиво поджал губы и пропал в виде за окном, создавая в разговоре многозначную паузу. Ёнджун сдался, больше не пряча вовлечённость в давно погасший монитор ноутбука, не отводя глаз с профиля соседа, который впервые заговорил про прошлое.       — Расскажешь мне всё с самого начала?       Бомгю продолжал наблюдать за калейдоскопом медленно опускающихся снежных хлопьев, покусывая краешек накрашенного ногтя. Его ресницы чуть подрагивали, будто хотели скрыть блёкло-голубые страницы, в которых сейчас отражалось многое. Скрыть их от дрелью ввинченных чужих тёмных глаз, чей владелец беспричинно затаил дыхание. Уголок губы Бомгю дёрнулся вверх единожды, но даже он не смог усмехнуться своим словам:       — ...Что ж, если ты найдёшь в этом что-то для своей обожаемой Лилит, то мне её искренне жаль.

✖✖✖

      — ...Думаю, я осознал себя года так в три-четыре? — Бомгю задумчиво помычал, старательно вырисовывая порошком «어머니» между собой и Ёнджуном. Тремор рук мешал, делая из плавных линий рваные, зигзагообразные, но парень старательно выводил слог за слогом, непринуждённо продолжая. — Да, думаю, где-то столько мне было, когда эта тварь в очередной раз меня ёбнула, и я впервые задумался о справедливости. О причинах, почему на мне снова срываются после новой разборки с горе-папашей. Если честно, я почти не помню, как он выглядел. Но его ор и крики... А-хах, думаю, именно его генетика подарила мне мой чарующий голос. Не скучаешь по утренним выступлениям, Ёнджун-а? — он остро усмехнулся, подлавливая парня на внимательном слежении.       Сосед невольно вёл взглядом по кривым слогам, чуть щурясь, когда полоса вновь увиливала из-за дрожи. Рассматривал обтянутые кожей костяшки длинных пальцев, скашивал глаза на бегающий по губам кончик языка, явно от предвкушения. Он впервые не морщился, заворожённый подробностями чужой жизни, будто перед ним не мефедроновая пыль, которая скоро растает, как первый снег, а часть истории, что Бомгю ему иллюстрировал.       Ёнджун, даже отвечая вяло и несобранно, не смог оторваться от последнего слога, походящего на ползучую змею.       — Не скучаю, они снятся мне в кошмарах.       — Ого, я тебе даже снюсь? Мне это льстит, — он глухо посмеялся, стоило Ёнджуну недовольно цокнуть языком. Бомгю откинул в сторону опустошённый зип-пакет, плевав, что мусорка находилась под раковиной в другой стороне. Шмыгнул перед началом трапезы, словно готовясь к рывку, повёл головой, вчитался в белую надпись и неестественно тихо пробубнил, словно забыл, что мысли необходимо держать при себе. — Приятно знать, что я не один мучаюсь из-за кошмаров.       Трубочка, которую Бомгю укоротил самостоятельно и повсеместно использовал, коснулась поверхности стола. Первый слог «어» он стёр за два глубоких и один, между ними, резкий и краткий, вздоха. Шмыгнул, протёр нос дрожащей рукой, рвано мотнул головой. Ёнджун уже видел процесс употребления, но сейчас его не вынуждали смотреть, скорее, позволяли стать свидетелем. Давали право выбора: отвернуться, уткнуть взгляд в сгущающийся за окном сумрак, отвлечься на вспыхнувшее в телефоне сообщение от бывшей. Отойти за половиной бутылки коньяка в холодильнике, о чём Ёнджун, честно говоря, подумывал. Но он не шелохнулся, ловя каждую сменяющуюся эмоцию на чужом лице. Так, словно без слов мог найти в парне то, о чём он в будущем напишет. Словно ответ на всплывающий в голове вопрос: «Что же ты чувствуешь?» он найдёт в тихом блаженном выдохе, в прикрытых веках, проскользнувшей умиротворённой улыбке, пугающей своей редкостью.       Когда взгляд Бомгю сфокусировался на встречном изучающем, он ненадолго подвис, оставляя губы приоткрытыми и те мысли, что прятались за увядающе-голубыми заслонками, неозвученными. Эта внезапная скованность под чужим взглядом не была оправдана, но Ёнджун отнёс её к тонкому, как лезвие бритвы, разговору. И вернувшись к нему, Бомгю задумчиво начал крутить трубочку между пальцев:       — Кстати о папаше, побыл он им недолго. Думаю, где-то к пяти годам я перестал слышать его оры за стенкой. Зато начал всё чаще слышать мамашины, но уже в свою сторону. Каждый мой шаг, каждый мой вздох — всё это контролировалось. Она не различала понятия заботы и контроля, как и не различала любовь и насилие. Для неё наказание было высшим проявлением ласки. Поэтому... — Бомгю хоть и старался держать визуальный контакт, но его глаза пугливо сбегали вниз, то на порошковую надпись, то на собственные дрожащие пальцы. Была ли этому причина в тяжести повествования или чужого неотрывного взора — неясно. Ёнджун боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не спугнуть ядовитого атала. — ...что бы я ни делал, как бы послушно себя ни вёл, она всегда находила причины поднять руку. Я получал даже за то, что плачу от побоев во время её психоза, поэтому со временем начал стискивать зубы покрепче и притворяться, что потерял сознание. Но она всё равно продолжала, пока я действительно его не терял.       Ёнджун не знал, стоило ему задавать наводящие вопросы, выдавать кивками своё понимание и внимание или всё так же недвижимо разглядывать в парне приоткрывающиеся с пугающим скрипом щели. Из них сквозило сыростью, плесенью и холодным одиночеством. Из них сквозило отчаянием и детскими мольбами: «Мамочка, пожалуйста, не надо!», которые Бомгю криво спародировал, натянуто посмеиваясь. Ёнджун традиционно не смеялся, стирая улыбку с лица неправдоподобного лжеца, маска безразличия которого впервые трещала по швам. Ни одна его острая ухмылка больше не вселяла страха, а масляная капля жалости превращалась в штормящий океан.       — ...В перерывах между срывами она обычно пила. Пьяная она либо отсутствовала, либо вспоминала, что у неё есть маленький ребёнок, нуждающийся в любви. Тогда я ещё в неё наивно верил. И в любовь, и в мать. Детская непосредственность такая хрупкая, — он постучал трубочкой по столу, словно решаясь. Словно пристальное внимание Ёнджуна его тормозило, сковывало, что шло вразрез его поведению в начале знакомства. Связано ли это с их неожиданно устаканившимся симбиозом или отсутствием прежней реакции парня — нельзя было сказать точно. Его голос становился приглушённее, интимнее, словно он погружался под толщу воды. — Я всегда вёлся на её притворное чувство стыда, когда она что-то горько лепетала про мои побои. Как я уже упоминал, припудривала мне лицо и слащаво говорила: «Теперь такой красивый, прямо как мамочка!». Потом подставляла палец к губам и тянула так гаденько-хитро: «Никому не говори о нашем секретике, солнышко!». Я и не говорил, я просто не знал, где мог найти помощь. Запах... — он скосил глаза на лежащую пачку сигарет поодаль от себя и не сдержал смешок, — ... запах её вишнёвого парфюма постоянно меня преследовал. До сих пор не могу отвыкнуть...       Фантомный аромат был заглушён слогом «머». Бомгю зажмурился, протёр ладонью лицо, особенно тщательно растирая веки, и, спустя томительную паузу, вернулся к разговору. Его морозная радужка неестественно поблёскивала колкими снежинками.       — А потом она нашла себе ёбыря-собутыльника. В те времена я по-чёрному завидовал родному папаше и тоже хотел где-нибудь потеряться. Но пришлось привыкать к их громкому сексу за стенкой, новым скандалам на пьяную голову, учиться прятаться под кроватью до того, как дверь в комнату откроется. Быть их ручным питомцем, когда им нужна была моя «помощь». Принести бухла с кухни или что-нибудь пожрать, или аптечку с сорбентами от похмелья. Её ёбырь сюсюкался со мной как с плюшевой мартышкой, думая, что мне весело проводить время с двумя ужранными свиньями. Отрывал меня от пола, кружил, чуть ли не прикладывая головой об люстру, подкидывал, сам еле стоя на ногах. Наверное, тогда я единственный и последний раз боялся за свою жизнь, но знал, если заплачу или начну отпираться — меня будут катать уже за волосы, таская по квартире. Я просто терпел, свыкаясь с ещё одним звеном в цепи моего адского велосипеда. Терпел даже тогда, когда он начал приходить к нам в отсутствие моей мамаши... — на его челюсти очертился рельеф желваков. Бомгю стиснул зубы, словно воспоминания вернули его в прошлое. Ёнджун рвано откашлялся, наконец осознавая, что так и не сделал полноценного вдоха во время путешествия во времени. Почему-то его кулаки беспричинно были тесно сжаты, подобно чужой скрипнувшей эмали. — Приходил, всовывал мне какие-то дешёвые химозные конфеты и просил не говорить мамаше, что он был. Просил не говорить о том, как усаживает меня на колени, спиной к себе. Как пыхтит на ухо: «Кушай, кушай конфетки!», а сам одной рукой елозит по моему бедру, а другой... — кадык Бомгю перекатился. Он либо сглотнул, либо заглушил рвотный рефлекс. — ...Когда это случилось в первый раз, восьмилетний я наивно думал, что ёбырь просто активно чешет себе низ живота. Пока он не кончил мне на спину. Так я познакомился со спермой, даже не достигнув собственного пубертата. Прошёл, так сказать, вводный курс для самых маленьких.       Бомгю нервно хихикнул, находя эту шутку подходящей для момента. Впрочем, как и всегда до, но Ёнджуну не была постижима его комедия. Потому что в чужих словах было слишком много трагедии, которую он не мог спокойно вынести, не утонув в бушующих масляных волнах. Он, наконец, хрипло проронил, не узнавая злость в собственном голосе:       — Этот-... он тебя-..?       Улыбка на лице Бомгю удивительным образом не исчезла. Но и назвать эту кривую дугу «улыбкой» можно было лишь функционально — так, словно его лицо замерло непроницаемой маской ровно за секунду до разрозненного плача. Ледяные айсберги скрывали километры потаённых глыб на своём непроглядном дне, и Ёнджуну ещё никогда до этого не хотелось просто взглянуть в чужие глаза без окрашенных силиконовых плёнок. Ему хотелось заглянуть в самого Бомгю, уловить тонкие нити, выскальзывающие из рук из-за линз — ему казалось, именно в них была причина его вечного отставания. Он в очередной раз не понимал, как парню удаётся не замечать кровавую сквозную пробоину в собственной груди, которую он расковыривал, выдирая куски тухлого мяса. Томлёные по китайскому рецепту лёгкие в вишнёвом соусе.       — Тогда мне ещё повезло... Его посадили, потому что я был не единственным мальчиком, которому он приносил конфетки, — после услышанного кулаки медленно расслабились. Ёнджун оправдывал себя тем, что материал, который он получал из чужих уст, грамотно держал его в напряжении и определённо хорошо ляжет «на бумагу». Что его безымянный персонаж «Б» наполнится тёмными оттенками прошлого, дополняющими ментальную нестабильность и характерную глубину. Ёнджун не замечал, как давился маслянистыми сочувствием и жалостью, уходя на дно. — Мамаша, естественно, ничего не знала. Да и горевала недолго, потому что всегда знала, как в себе заглушить всё человеческое. Поэтому лет в десять я вместо обсуждения детских мультфильмов со сверстниками и беганьем за девчонками научился подсовывать стамеску между рамой и дверной ручкой, чтобы её в очередной раз не смогли сорвать с петель по синьке. Так я и провёл своё весёлое детство с психованной мамашей под боком, пока не-... — он внезапно замолк, обращая восходящую дугу улыбки в ровную линию. Осёкся, словно по лицу полоснули тонкой металлической плетью, поджал губы, пробуя склеить расползающуюся трещину на маске. Пробовал сделать вид, что последние слова были лишь дуновением свистящего за окном ветра, но Ёнджун делил с ним пространство в метр и впитывал каждый звук его голоса.       — «Пока не», что?       — Думаю, мы заболтались, — отрезал Бомгю, шумно шмыгая перед тем, как стереть со стола остатки тематики монолога. Последний слог, отголосок прошлого, был в нём — и не только в виде кристалликов порошка. Весь он был изнизан ржавой проволкой чужих судеб, ошибок и грехов — и сам навряд ли мог надеяться на лучшее. Он так долго был на дне, что не хотел выбираться. В любом случае, об этом говорила терпкая вишнёвая сигарета, вновь зажатая в его зубах. Бомгю неустойчиво поднялся, опираясь на край скрипнувшего стола, выпуская с никотиновым дымом нелепый смешок. — Обещай, что Лилит повезёт чуть больше, ладно? И вставь хоть одну мою шутку, иначе будет слишком занудно.       С этими словами он поплёлся по направлению в свою комнату, оглашая захлопнутой дверью окончание одностороннего интервью. Мефедроновая пыль усеяла край стола, к которому невольно потянулся Ёнджун, смахивая их следы. На подушечках осталось пудровое, мелкозернистое ощущение, которое он задумчиво растёр между пальцев.       «Что же ты чувствуешь?» — отголоском вспыхнуло в голове, и Ёнджун скривился, брезгливо потирая руку о домашние шорты. А затем осуществил своё нарастающее пульсацией желание — налил себе с два пальца коньяка и опрокинул в горло, заглушая ещё один навязчиво лезущий вопрос:       «Что же... чувствую я?»       Ёнджун открыл крышку ноутбука, клацнул по кнопке питания. Всмотрелся в новый текст, который выходил из-под пальцев всё интенсивнее. Писать о Бомгю было куда проще, чем выдумывать то, о чём не мог помыслить или понять. Бомгю он не понимал тоже, но невольно проникался, когда очередная его история не заканчивалась счастливым финалом, когда он вуалировал шутками собственные терзания, когда... выдавал свой леденящий кровь плач в стенах личной комнаты. Ёнджун слушал, как он вновь захлёбывался слезами, прошлым, собой настоящим и невызволимым. Этот зов сирены, морского нимфа, который прокладывал невидимую тропу из маслянистых пятен к чужой двери. Ёнджун лишь скашивал глаза на образовавшееся направление и одёргивал себя, вспоминая про соблюдение границ. Про личное пространство.       Бомгю не нужна жалость — это прослеживалось по его вскинутому подбородку при разговоре и острой, как лезвие бритвы, ухмылке. По вечно стеклянным глазам, не подпускающим ближе, и по медленному суициду с химозной отдушкой. Даже его сиплый плач не требовал свидетеля, жилетки или... друга, который смог бы утешить.       Для соседа Ёнджун знал уже многое, чтобы коснуться ручки захлопнутой двери ещё раз. Ёнджун знал слишком многое, чтобы этого не делать.

✖✖✖

      Бомгю привычно мотал ногой, комментировал вслух какую-то комедию 90-х и цитировал реплики актёров, словно смотрел киноленты каждые выходные. Ёнджун слушал вполуха, иногда выгибая бровь на его фразы в стиле: «С его идиотской причёской я бы не вёл себя так уверенно!» или «Боже, почему все эти популярные выскочки такие токсичные, фу». И, к удивлению для себя, сам прыскал под нос, когда голос соседа в точности дублировал каждое слово актёра:       «— Джудит, даже не думай о двойном табаско!»       — Джудит, даже не думай о двойном табаско! — он хрипло посмеивался с понятного только ему юмора, очевидно возведённого до комедийного абсолюта веществами. Их смешки пересекались, взгляды сталкивались, и Ёнджун вновь утыкался в ноутбук, в статью, которую так досадно не мог из себя выдавить. Присутствие Бомгю было куда интереснее, чем раздельный сбор мусора, организованный в их районе совсем недавно. Ёнджун кусал фильтр тлеющей сигареты и старательно делал вид, что не ведётся на чужие подначивания:       «— Да какая «Кровавая Мэри» без табаско, Роджер? Или ты планировал анальное рандеву на вечер?»       Бомгю шумно засмеялся, откидывая голову на спинку дивана. Его раскатистый басистый хохот вновь переключил на себя внимание несопротивляющегося соседа, сдавшегося после описания цветных мусорных контейнеров и их предназначения. Его молчаливое разглядывание спровоцировало возмущённый вопрос:       — Эй, разве это не смешно, Ёнджун-а? Улыбнулся бы ради приличия, — Бомгю подпёр щёку и вцепился голубыми оковами в попавшего в ловушку соседа, словно и ждал этого.       — Прикрылся бы ради приличия, — традиционно вкинул Ёнджун, намекая на очередную наготу. Бомгю часа два назад вышел из душа и не соизволил натянуть хотя бы бельё. Расставил ноги пошире, закинул лодыжку на колено и замотал ею, переключая каналы. Картина была настолько обыденная и домашняя, что Ёнджун обратил внимание на его эксгибиционизм только полчаса назад.       — Ты повторяешься, — заметил Бомгю, чуть щурясь. — Разве ты ещё не привык ко мне?       Кажется, Бомгю спрашивал не только про отсутствие трусов. И, кажется, пробовал развязать язык, завести разговор, переключить притихшего в последние дни парня, который пропадал в ноутбуке и тяжело хмурился.       Ёнджун ответил после паузы, когда улизнул из голубого капкана и вновь изрыгнул из себя строчку статьи, которая была такая же мусорная, как и её тематика.       — К тебе сложно привыкнуть.       Бомгю прыснул, но промолчал, прослеживая движения чужих пальцев. Ёнджун вновь вернулся к статье, добавляя что-то про важность очищения отходов от загрязнений и правильной сортировке.       — В последнее время ты много пишешь. Мои рассказы настолько полезны?       — В последнее время я много работаю. Не раздувай своё самомнение, — раздосадованно протянул Ёнджун, вновь теряя мысль, которую и без того с трудом схватил. Он злился не на Бомгю, далеко нет, он злился на упадок прибыли газеты и вытекшую из этого задержку по зарплате. Злился, что через полмесяца оплата аренды, а в его кошельке ни воны. Он упорно выблёвывал из себя статьи, которые размещал на новостных сайтах и получал гроши, уходящие на новую пачку сигарет и бутылку самого дешёвого пойла, напоминающего коньяк. И в отличие от Бомгю он не собирался работать своим ртом, чтобы вымаливать скидку.       Бомгю чуть нахмурился. Его упрямо-требовательный взгляд был неясен.       — Но... тебе же нужно писать, — откуда такие установки в его голове — Ёнджун так и не разобрал. Его глаза оставались морозно-неподступными. В отличие от остального тела: он почти подпрыгнул на диване, широко разводя руки. — Ты должен показать новую Лилит издательству! Обязан!-...       Новый приступ кашля оборвал соседа на полуслове. Ёнджун рвал лёгкие сухостью, рвал гланды, чувствуя пульсацию меж бровей. Чувствуя, как глаза неустанно горят, но даже это он списывал на пресловутую усталость. Он игнорировал подступающую лихорадку при температуре в тридцать восемь градусов и глушил себя никотином, чтобы оставаться работоспособным. Высасывал из себя последнее, перекручивал, как влажную тряпку, лишая жизненных сил... забывая, что дома находился свидетель его жертвенности, который то и дело проскальзывал по нему хмурым взглядом.       — Эй, ты же бол-... — просочилось чужое волнение с губ, которое устало прервали.       — Мне нужны деньги. Понятно? У меня нет роскоши болеть, — Ёнджун сухо кашлянул в кулак вновь, делая вид, что пронзившая грудь тупая боль не отразилась на его искривлённом лице.       Каждый раз, когда Бомгю оставлял его без ответа — Ёнджун ждал катастрофы. Потому что молчание расценивалось как растерянность, которая соседу никак не шла. Выбивалась из звена неуязвимого блокчейна, не подходила по оттенку его палитре характера, состоящей из сугубо истинно-синих, холодных тонов. Его растерянность была слишком бежево-тёплой, чтобы явно читаться в колючих, как зимняя вьюга, бледных глазах.       Не вынося тягучей паузы, патокой растекающейся между ними, Ёнджун раздражённо захлопнул ноутбук и скрылся с ним за дверью личной комнаты, словно перенёсся на несколько месяцев назад. Так, будто Бомгю вновь его изживал с жилплощади, ничего при этом не предпринимая. Не проронив ни слова, он пугал не хуже, чем громогласным воем олдскульных песен.       В своей личной коробке из бетона кашель вновь застал его, вибрацией отражаясь от тонких стен. Его сила закладывала уши, драла горло и огнивом горящие лёгкие, но Ёнджун смаргивал с глаз влагу и жар, твёрдо возвращаясь к статье. Ему нужны были деньги, ему нужны были эти чёртовы деньги!       С помощью упорства и отчаяния он фактически осилил всю статью, переходя к итоговому абзацу, в котором обобщал суть написанного. Ещё один рывок, ещё несколько минут игры на клавиатуре — и труд окупится. Обязательно. И ему не нужно будет судорожно гадать, как платить за жильё и сраные сигареты, к которым крепче пристрастился. Потому что делил с Бомгю вечные перекуры, разговоры и вынужденно совместный быт, пропитанный вишнёвым ароматизатором.       Финальный аккорд и дело в шляпе, Ёнджун только набрал в грудь воздуха, чтобы умиротворённо выдохнуть из себя усталость, как резко закашлялся, увидев уведомление на рабочей почте. Письмо из газетного издательства, в рассылке которого был целый список неизвестных Ёнджуну лиц, гласило следующее:

      «Уважаемые авторы нашего издания.

С прискорбием спешим сообщить, что выпуск газетных и журнальных изделий прекращается в связи с финансовыми трудностями. Все поступающие/поступившие ранее материалы отклонены по тем же причинам.

Приносим свои глубо...<...>»

      Кашель почти вытолкнул лёгкие наружу — Ёнджун был бы не против задохнуться собственными внутренностями и не продолжать нести бремя жалкого существования. Он вцепился рукой в волосы, до боли сжимая у корней:       — Дерьмо! — в сердцах выругался он, с силой жмурясь. Его рык походил на одичавшего зверя. — Дерьмо, дерьмо!       За стенкой заглушился телевизор, закадровый смех больше не прятал его отчаяния, захлёбывающиеся в рваном кашле ругательства. Всё, что оставалось Ёнджуну: растирать влажные глаза, скрежетать зубами, стирая эмаль, и сдавливать собственную голову, словно если бы не тиски-пальцы, она бы тут же взорвалась. Ёнджун уже не контролировал собственный сорванный от злости голос. Не заметил, как его одинокий вой, вкупе с истерической руганью, стал единственным, что разносилось в стенах дома.

✖✖✖

bring me to horizon — deathbeds

      Оказаться на талом дне было Ёнджуну не в новинку. Но впервые он был в таком замешательстве, нервозно выкуривая сигарету за сигаретой под тиканье настенных часов. Время глумилось над его натужным поиском работы, иных издательств, базирующихся на журнальных сводках и готовых принимать любой материал. Он заперся в своей комнате, ограничил кругозор до монитора ноутбука и продолжал откликаться на любую работу, которая ему по роду деятельности подходила. Но так и не дожидался весточки от работодателей в ответ. Вакансии исчезали на глазах, как пушистые снежинки, оседающие на его ресницах при походе до ближайшего алкомаркета. Чтобы найти что-то, что за минимальную цену заглушит его боль на этот раз.       Каждый стеклянный звон в чёрном пакете встречался скептически поднятой бровью соседа, который с некоторых пор перестал оккупировать диван, меняя дислокацию на скрипучий кухонный стул. Растекался по нему, вытягивая ноги, и медленно покуривал, пуская в потолок сизые облачка. Чем ему приглянулась твёрдая деревянная поверхность вместо отлёжанной обивки — неизвестно, но он из раза в раз приветствовал его кусачим:       «— Опять налегаешь на бухло? Что на этот раз, Ёнджун-а?» — лишний раз напоминая про спущенные в унитаз гроши. Вновь пробираясь сквозь не сбавляющую гвалт какофонию в голове, бурлящую и пожирающую Ёнджуна день ото дня. Эти голоса, пародирующие бывшую, отчего-то Бомгю и самого владельца томлёного в алкоголе мозга, бубнили, потешались, насмехались над его бедствием, которому он не мог противостоять.       Почему Бомгю молчал, пока Ёнджун брал чистый стакан для выпивки, почему продолжал протягивать зажигалку, стоило Ёнджуну похлопать себя по карманам, и не сводил морозных глаз, пока дверь личной комнаты мрачно не захлопывалась — стало понятно не сразу. Не было понятно, почему тот поджимал губы, замечая, что сосед пялится на взывающий вибрацией телефон и вновь оставляет бывшую без ответа. Непонятно, почему глубокой ночью выходил из комнаты на звуки выблёвывания содержимого желудка и вставал в дверях, всё так же потусторонне оглядывая околоживого соседа. Непонятно, как иногда Ёнджун пробуждался с жутким похмельем, свёрнутым эмбрионом на общем диване, и откуда появлялась кружка воды с сорбентом у подножия.       Ёнджун не сразу понял этих таинственных символов, язык которых был известен лишь одному человеку. Человеку, который не знал как по-другому спросить: «Что с тобой происходит?»       Спустя неделю беспросветного пьянства и побега от реальности Ёнджун стал откликаться на любую работу, которая могла предложить быстрые деньги. Гордость притупилась алкогольными отравлениями, самолюбие было выблевано в толчок, а писательская тяга вместе с вечерними разговорами отошли на второй, третий, самый последний план, смешиваясь с однотонным фоном. Он даже не помнил, когда писал в последний раз.       Под глазами пролегли синие полости, которые Ёнджун беспричинно тёр, словно мог убрать перманентную усталость и изношенность. Продолжал царапать лёгкие массивным кашлем и никотином, ожидая любого уведомления на сервисах поиска работы. Постоянный жар от повышенной температуры стал настолько привычным, что парень перестал обращать на это внимание, скролля выборку вакансий, которая не радовала обилием. Он ждал, безнадёжно ждал урвать хоть одно издательство, внезапно нашедшее потребность в авторах, но такие, если и появлялись, закрывались ещё до того, как Ёнджун успевал клацнуть по кнопке «Откликнуться».       Таблетка от простреливающей навылет виски головной боли была запита глотком кофе — он глушил симптомы собственной обречённости. Утягивал поясом расходящийся по швам образ стойкого взрослого парня, который привык к трудностям с малых лет. Правда с каких пор алкоголь шёл с ним рука об руку в битве против мирской несправедливости — Ёнджун не знал, брезгливо косясь на ряд опустошённых бутылок в углу личной комнаты. Сам он был не лучше. Если бы на стене висело зеркало — то осуждающий взгляд он направил в собственное отражение, преобразившееся за последние дни: на подбородке и над губой — колючие шипы щетины, в корнях волос — безответственная засаленность, накопленная за пару дней, во рту — кошачий лоток. В голове, на удивление, ни единого оправдания, которыми он прикрывал свои уязвимости перед бывшей, что всегда досаждала своими замечаниями. Но не слова были причинами его раздражения и поддетого эго.       Само её присутствие делало его слабым, потому что он не мог не сравнивать её путь с собственным, её зрелую успешность со своими никудышными и безвкусными текстами.       «Может, она была не так уж и не права на мой счёт...» — задумался впервые Ёнджун, наконец осознавая собственное положение. «Неудивительно, что она-...» — давился он последними мыслями, переходящими в сухой, нарастающий кашель. Зрение плыло из-за подступающей лихорадки, но Ёнджун предпринял все усилия, чтобы среагировать на внезапное уведомление: он так и сидел, завёрнутый в одеяло на кровати, и тупорыло пялился в монитор, расплываясь в кривой, изнурённой улыбке:

«ООО «СтройПром» рассмотрело вашу заявку на вакансию «Разнорабочий на строительный объект». Просьба связаться со специалистом отдела кадров по номеру…<...>»

      Иссушенная кожа век пощипывала от кусачей солёной влаги, которую Ёнджун втирал обратно под веки. Он потеряно улыбался, не зная, плачет ли от радости за долгожданный отклик или горя за самого себя, что растоптал драгоценное эго вместе со всеми убеждениями, которыми умело ограждал себя от бывшей. Разве он сам не утверждал ей, что не «опустится» до такого? Разве не намеревался доказать и ей и себе, что способен на нечто большее, нечто возвышенное и исключительное?       А теперь, кутая жирные взлохмаченные волосы по макушку, утирая уголком одеяла щиплющие глаза, думал, как скоро получит деньги в белом конверте и задышит бетонной крошкой. Отчего-то жизнь Бомгю стала ему на порядок ясней и приближённее. Может, у парня тоже в определённый момент не представилось выбора, и он ухватил то, что было под рукой? Единственный вариант выжить?       Или же он был куда глубже, чем мог себе Ёнджун представить?

✖✖✖

      Взгляд соседа оставался таким же тяжёлым, как и наполненная с горкой тележка на стройке. Ёнджун набился на ежедневные смены, объясняя начальнику, что ситуация того требует. Тот, хоть и оглядел его с головы до пят довольно критическим взглядом, подмечая тощее, контрастирующие с другими рабочими, тело и сглатываемые приступы кашля, дал добро на его рвение к работе. Лишние руки никогда не помешают.       Поэтому до восхода солнца Ёнджун успевал выпить традиционную таблетку от головы, закусить её хлебом с куском попахивающего сыра, и, мучаясь от несварения остаток дня и вечера, горбатился на стройке, колеся по металлически-гремящему объекту с тележкой и мешками бетона. Забитые на третий день мышцы отзывались ночными судорогами, от которых Ёнджун просыпался посреди ночи и отчаянно сжимал ноющие предплечья и сгибы локтей, пробуя провалиться в необходимый сон. В лёгких поселилась витающая бетонная пыль, оседающая и не выходящая из-за затяжного сухого кашля. В лоб, вместе с головной болью, вбивались арматурный скрежет и плоскопильный свистящий писк, преследующий его до самого дома.       Какофония из рабочего хаоса сменялась неприятной звенящей тишиной, которой была наполнена квартира в последнюю неделю. Бомгю перестал ошиваться на общей кухне и тоже затерялся в стенах личной комнаты, выдавая своё присутствие тихим, еле уловимым бархатным пением или бормотанием, которое Ёнджуну не удавалось разобрать. Обрывки фраз, которые доносились сквозь тонкие стены: «почему», «я мог бы» и «невыносимо», которые никак не складывались в единую мозаику. У парня не было сил складывать пазлы в иной последовательности или искать ещё дополнительные детали — возвращаясь с работы, он замертво падал на кровать и растворялся, зная, что всё равно проснётся от судороги или кашля, или жара, вставая на следующую смену даже без будильника.       Через какое-то время он и вовсе перестал спать, несмотря на непреодолимую усталость, из которой был уже полностью соткан. Поэтому он изнемождал себя подсчётом средств, которых прискорбно не хватало на предстоящую оплату аренды даже с ежедневными каторжными работами. Он судорожно гадал, как заставить старика-извращенца дать ему отсрочку по оплате, не применяя тех грязных приёмов, которыми славился сосед.       Хотя, может это был очередной случай, когда у Бомгю вновь не было выбора?       Ёнджун не заметил, в какой определённый момент начал искать патлатому оправдания абсолютно во всём: даже его редко заглядывающий в последнее время любовник казался закрытием очередной пробоины, которую Бомгю не мог самостоятельно заткнуть. В чём он так нуждался, прогибаясь под парнем, который никогда не смотрел на него без этой необъяснимой жалости и сострадания? Что Бомгю искал в сексе, которым должен был быть перенасыщен и до краёв заполнен?       Почему даже его молящие предоргазменные хныканья были полны одиноким отчаянием?       Мысли о Бомгю трепыхали в душе Ёнджуна тлеющую жажду писать. Ему бы так хотелось излить терзающие вопросы на клавиатуру и попробовать найти на них ответ. Ему бы так хотелось... вернуть их ставшие традицией вечера и вновь завуалировать под писательским интервью обычную, человеческую беседу. Точнее, односторонний рассказ, что сплетал Бомгю персонально для Ёнджуна, внимающего и слушающего. Переносил на «бумагу», проживал внутри себя и взращивал на одни найденные с горем пополам разгадки сотни новых «Почему?».       Чем больше он знал Бомгю, тем меньше он его знал. Но чем больше Ёнджун его узнавал, тем больше хотел получить. Понять. Прочувствовать.       Он с трудом признавал в себе желание робко постучаться в чужую закрытую дверь, даже точно не понимая зачем. И если бы только у него были силы, если бы только кашель с огненным жаром не пригвождал его к кровати, возможно, он бы уже стоял на пороге чужой комнаты и предлагал разделить пару сигарет. Пару историй на двоих, которые Бомгю для него непременно найдёт. Ёнджун с трудом признавал в себе эти спорные желания, открещиваясь от первопричины — от бельма-тоски, застилающего разум. Разве можно скучать по кому-то наподобие патлатого соседа, который начиняет кровеносные сосуды химическим счастьем и живёт в мире иллюзий, разврата и похоти? Разве можно скучать по совершенно чужому человеку, с которым вынужден делить пару бетонных стен?       Иногда, думая о Бомгю, Ёнджун умудрялся провалиться в сон и поспать пару часов, пока не звенел первый будильник. Затем подрывался, споласкивал опухшее лицо ледяной водой, пробуя разлепить глаза, и находил на кухне наполненный стакан близь обновлённого блистера цитрамона. А недавно нашёл небрежно, словно намеренно, оставленный на холодильнике стикер:

«В холодосе овсянка. Я её не люблю. Съешь».

      Ёнджун почему-то не удивился, находя готовую кашу в порционных ёмкостях, которые аккуратно выложили стопкой на самом видном месте. Бомгю в принципе редко был замечен за поглощением пищи, даже отведённая часть яичницы будто растворялась, пока старший не видел. Тогда зачем ему было покупать недельный паёк того, что и так не подходит его избирательному вкусу? Чтобы... что? Слишком много вопросов в неподходящее время: парень, не думая, проглотил одну плошку холодной каши, совершенно безвкусной и постной, больше походящую на сопливую, крахмальную жижу. Но желудок довольно отозвался на это подношение, принимая следом таблетку обезболивающего, не отзываясь болезненными резями в течение дня. Бывшая всегда нравоучала пить таблетки, особенно от какой-либо боли, на сытый желудок, но Ёнджун частенько пропускал мимо ушей её наставления, думая, что и без них мог справиться. А теперь наконец вспомнил, почему мучился с желудком последние пару недель.       Он мчался на смену, слушая, как собственный желудок приятно урчит. Боль в висках утихала, жар в центре лба чувствовался не так ощутимо, а стикер, очертившийся в подсознании, вновь подкинул пачку вопросов:       «Если он не любит овсянку, то тогда что любит?» — «Наверно, бургеры...» — думал Ёнджун, кривя губы, — «...и, вероятнее всего, мою яичницу». Этого было мало, чтобы утолить пробуждённый от затянувшейся спячки интерес. Игнорируя боль в ногах и головокружение, он погружался в лилейную фантазию, которой стал грешить время от времени. Она помогала сократить рабочее время, игнорировать ноющие без конца мышцы... Фантазию о нормальном Бомгю. Каким бы парень был, ограничив ряд зависимостей до одних только злополучных сигарет и олдскульного рока? Собирал ли он волосы в хвост или вовсе не стал бы отращивать патлы, предпочитая короткую, более послушную на укладку причёску? Ел бы он на завтрак что-то более сытное, чем одно явно пережаренное яйцо? Чаще ли простая улыбка озаряла бы его лицо, пестрил ли звук смеха искренним задором, смог бы парень на секунду оторваться от мира и беззаботно посмеяться, не срываясь на кашель, нехватку дыхания и беспричинные вздрагивания?       Всё так же любил бы старые комедии или предпочёл бы романтические мелодрамы? Одевался без готического неформального налёта или продолжал тяготеть по мрачным аксессуарам в виде ошейников? Продолжал бы делить постель с... парнями или только с девушками?       Смогли бы они тогда... подружиться?       Ёнджун вдруг прыснул от этой мысли, видя вдалеке высокие металлические плиты и слыша характерный для стройки рабочий шум. Нормальный Бомгю никогда не заговорил бы с Ёнджуном, который уже априори был нормален.

✖✖✖

      Морозный ветер пробирался под горловину, окольцовывая шею парня ледяной удавкой. В глаза врезались острые, подгоняемые порывами снежинки, заставляя и без того еле видящего парня щуриться от боли. Пробираясь сквозь густой снегопад, заставший врасплох, Ёнджун на каждом свинцовом шаге умолял свои ноги двигаться. Было тяжело дышать из-за непроходящих воспалённых лёгких, из-за нарывающего изнутри горла, из-за физической боли и повреждённых мышц, не успевающих отдохнуть. Тонкий конверт за сегодняшнюю смену покоился во внутреннем кармане, и это придавало парню упорства дожить остаток дня.       Удивительным образом он вырвался из цепких лап непогоды и смог дойти до квартиры. Минут десять боролся с ключами и замочной скважиной, которые будто поругались, перестали подходить друг другу. Наконец, на его бестолковый скрежет дверь благосклонно отворилась. Но не потому, что механизмы сфункционировали сообща: в проёме стоял Бомгю и нечитаемо осматривал соседа.       — Ну и паршиво же ты выглядишь, — пробубнил он внезапно без ехидства, утягивая парня вглубь. Сквозняк оставлял даже на его коже россыпь колючих мурашек. Ёнджун неотрывно сканировал его лицо взглядом, словно то было измазано в кетчупе или крошках позднего бутерброда, о котором обычно стыдятся рассказывать. Но это не было безобидное пятно соуса, размазанного по скуле и припухлой губе. Ссадина ярко пылала на контрасте с бледностью, переходя огнивом от щеки к дрожащему уголку рта с запёкшейся кровью.       — Ты не лучше, — сухо отозвался Ёнджун вразрез растерянности. — Что с лицом? На съёмках попался партнёр бдсм-щик?       — Инквизиция, — после паузы ответил Бомгю, касаясь отбитой щеки так, словно только вспомнил о её болезненной пульсации. — Иногда на улицах меня узнают.       Он снова криво усмехнулся, тут же шипя от боли. Кровавый уголок ломаной улыбки стал вновь поблёскивать. Ёнджун с трудом вырезал себя из затягивающего масляного кокона, отходя подальше, как только скинул обувь и куртку. Жутко хотелось скурить пару сигарет и спросить о подробностях погони на ведьм. Как часто это происходило? Как часто ему удавалось выйти сухим из воды?       Как часто не удавалось?       Кашель застал его врасплох вовремя, когда он машинально потянулся к пачке сигарет. Он прогремел среди тишины стен раскатами грома, разрывая воспалённые лёгкие. Ёнджун почти задыхался, бессильно сгорбливаясь над коридорной тумбой. Выкашливал последние рабочие бронхи вместе с бетонной пылью, прижившуюся усталость и беспричинное волнение за парня позади себя. Выкашливал мысли о его ссадине на лице и разбитых губах.       — Ты, блять, лечиться собираешься, нет? — протянул раздражённо Бомгю, наклоняясь к наконец задышавшему парню. Его голубые иголки-глаза вонзились в висок, по которому от жара плыла капля пота. Вонзились в полусознательный мрачный взгляд и покойную бледность. Ёнджун отмахнулся от него, оставаясь за изгородью натянутой неприязни. Ровно как и Бомгю, он не нуждался в жалости.       — Отъебись, — рыкнул Ёнджун, резко отбивая потянувшуюся к его лбу ладонь. Не хотелось становиться ещё прозрачнее, ещё слабее в чужих глазах, под пристальным прицелом которых парень ощущал себя макрочастицей, одноатомной и элементарной. Бомгю, явно не намереваясь отставать так просто, предпринял вторую попытку, более решительную. Но она также оказалась провальна: Ёнджун вмиг вскипел, кровь и без того бурлила в венах из-за постоянного знойного жара, и, оттолкнув соседа в плечо, сделал предостерегающий шаг следом.       — Что в слове «отъебись» не понятно, а? — прогремел парень хриплым, искрящимся грозовыми тучами голосом. Он надвигался на отшатнувшегося парня, который впервые не шёл в контратаку. Лишь притаился, не разрывая зрительного контакта. Ёнджун наступал агрессивнее под напором хронической утомлённости, изношенности и безысходности. Ноющие мышцы болели так, что ему захотелось этой болью тоже поделиться. Он опасно сжал кулаки, скрежеча сквозь зубы. — Не лезь, блять, ко мне, иначе инквизиция продолжится. Доступно объяснил? Твой сгнивший от наркоты мозг уловил хоть что-то, а?       — Уловил, — тихо прошипел сосед в ответ, кривя губы с кровавой коркой. Он больше ничего не предпринял, отошёл на шаг, другой, поднял руки, словно белый флаг, и попятился к себе, удерживая трещащий от натяжения канат-перекрёстный взгляд. — Если хочешь сдохнуть раньше меня — валяй. Мне же лучше.       — Пошёл нахуй! Я не собира-...! — ругательство было отбито хлопком двери, за которой Бомгю поспешно скрылся. Ёнджун ещё единожды выругался, кажется, окончательно теряя силы продолжать адски кипеть, организм и без того плавился и сгорал от пламенного жара. Слыша, как за стеной вновь послышался вой ушедшего рока, дрожь барабанной партии и звуки гитары в обрамлении соседского голоса, который, кажется, собирался заглушить собственные рвущиеся мысли, Ёнджун почти вволокся в свою комнату, еле прикрывая дверь. Может, он подсознательно хотел послушать чужое пение подольше или проконтролировать по привычке, когда оно перейдёт в леденящий плач.       Может, самую малость, ему тоже хотелось заплакать.       Ёнджун с трудом стянул с себя одежду, шипя от повсеместной боли. Чувствуя головокружение и утягивающую в бездну слабость, он тяжело завалился на кровать, с колоссальными усилиями накрывая себя углом тонкого одеяла. Кашель не отдал его в объятия Морфея, он вновь затопил его лёгкие, вырывая нескончаемый хрип из разодранного горла. Лихорадка медленно накрывала его, обдавая тело колючими волнами. Ёнджуну было так ужасающе плохо, что он не смог бы описать собственное полусознательное состояние. Он чувствовал себя лишь пищевой оболочкой из желатина, внутри которой была лишь бесконечная мука и отчаяние. Тупая боль вперемешку с кипящей раздражённостью и непроходящей усталостью. Перед тем, как Ёнджуна вновь настиг очередной кашель, он думал о Бомгю и его не идентифицированном отношении. Слишком много внимания к персоне соседа, который вынужденно вычеркнул его из ежедневной рутины. Почему же и сам Бомгю не поступил так же?       Почему, в противовес, так настойчиво проявлял... эту бежево-тёплую заботу?       Собственные мысли и болезненный кашель слышались потусторонним эхом, Ёнджун проваливался, медленно падая на дно иссиня-чёрного водоёма. Ледяная вода проникла в лёгкие, наполнила их, заставляя парня отчаянно выкашлять и её, и вкус гнилой тины. Он барахтался, пока не почувствовал, как спину обволакивает склизкое талое дно, продолжающее морозить его окоченелые конечности.       Так холодно. Одиноко. И страшно — умирать вот так.       Умирать так, как, вероятно, хотел бы Бомгю. Чтобы никто не видел его необратимого падения вниз, в засасывающие мрачные глубины.       Ёнджун пробовал ухватиться за опору, но в пальцах всё рассеивалось. Пробовал всплыть, но сопротивление лишь ускоряло погружение. Он всё пробовал и пробовал избавиться от воды в лёгких, кашляя до боли, до прострела в груди, до кровавых сгустков, но холод врастал в него всё глубже, не послабляясь.       Парень в отчаянии тянул руки туда, где ему казалось должна была быть поверхность. Ждал, что его ладонь в непроглядной тьме найдут и вытянут, спасут из умерщвляющего водоворота. Вот бы кто-то пришёл на помощь, заметил бы утопленника, не способного самостоятельно выбраться на воздух. Хоть кто-то, кто услышал его непробирающийся сквозь толщу воды крик, пришёл на зов и вызволил его из ледяной и одинокой гробницы. Вот бы кто-то пришёл на помощь...       На помощь.       — Ты, блять, полдома поднять решил? — голос морского нимфа прозвучал сквозь слои водных путей. — Заканчивай выплёвывать лёгкие, из-за тебя я посп-...       — ...На по-...мощь, — отзывался на зов сирены Ёнджун, коченея с каждым пронизывающим иглой морозом. Губы еле шевелились, — на... помо-...       — Блять, ты-... — голос нимфа пропал, растворился, лишая утопающего последней надежды на спасение. Ёнджун почти хныкал, рыская во тьме колющими от соли глазами, скулил, взывая вернуться, сдавливал собственное горло, чтобы вода перестала наполнять его, но всё тщетно. Он безнадёжно хрипел и задыхался:       — На по-... мо-...       — Да иду я, блять, иду! — рыкнуло вновь морское существо, подплывая ближе. Даже этот бьющий по ушам нервный тембр был усладой для ушей смертника, предпринявшего попытку протянуть руку. В реальности конечности Ёнджуна не двигались — лишь его хаотично бегающие глаза под полуприкрытыми в бессознательности веками. Он бредил от жара, всё тело крупно трясло, словно не только бессвязно лепечущие губы Ёнджуна молили о помощи, а все его конечности, каждый вставший от волны мороза волосок тянулся к спасению.       Находясь под водой, Ёнджун чётко чувствовал, как нимф пробовал вытянуть его на поверхность, касался чешуйчатой рукой пламенного лица, выдавая в своём досадном пении-ругательствах очевидные ноты волнения: под «Ёнджун! Ёнджун, давай же, приподнимись, чёрт тебя бы побрал!» напор водного потока согнул его пополам. Старшего с трудом удерживали в сидячем положении, судорожно, вслепую, ища хоть что-то полезное в аптечке. Парню чудился сундук с сокровищами, нимф, сгорбленный над ним, и звонкие монетки, отчего-то белые и крошечные. Он начал присматриваться, признавая в морской нечисти нечто до боли знакомое: сосед не раз перед ним шуршал блистерами, щёлкал молнии зип-пакетов, чтобы и сейчас не прийти на ум.       Он опять употребляет? Пока Ёнджун тонет? И почему ему так резко стало обидно остаться без чужого внимания, после испытанного устрашающего одиночества на талом дне?       — ...Так, это... просроченный донормил, бесполезный паксил, а это?.. Что это, блять? Раеном? Тоже не подойдёт... Так, а тут... — нимф Бомгю перебирал блестящие сокровища, рассматривая каждую любопытную драгоценность. — О! Вот оно!       Морское нечто подплыло совсем близко, обдавая пылкими речами на неизвестном языке. Шлепок. Шлепок. Шлепок. Сосед попытался привести в чувства плавующего в чертогах подсознания больного, аккуратно отбивая дробь на пламенной щеке:       — Слышишь меня? Ёнджун? Давай, будь хорошим мальчиком и открой рот, — Бомгю пробовал протиснуть пару таблеток, почти клешнями удерживая чужую челюсть, с трудом размыкающуюся. Ёнджун медленно осознавал происходящее, приглядываясь сквозь пелену галлюциногенного миража. Его не окружало мрачное дно с местными обитателями, всего лишь погружённая в глубокую ночь комната и Бомгю перед ним, на ощупь пробующий втиснуть в его сжатые зубы что-то химозное и горькое.       Ёнджун, дрожа от непрекращающейся лихорадки, упёрся ладонью в чужую, обжигающую грудь. Замычал, пробуя отвернуть лицо, оттянуть горячие ладони, очевидно подбивающие его на что-то преступное и ужасное. На что-то, что старший страшно и боялся, и... жаждал понять. Но даже этой неясной жажды он боялся тоже, оставляя подброшенные инициативы явно каким-то дьявольским отпрыском в его голову — незамеченными. В действительности он лишь скрежетал сквозь стиснутые челюсти и яро отпирался от попыток помочь:       — Нет, отъ-...отъебись, я не-... не буду эту... дрянь, я не-... — бредил он, смешивая черты морского нимфа и раздражённого Бомгю перед собой. Казалось, что даже воображаемые жабры парня вздувались — так зол он был. Он твёрдо придавливал чужие мешающие руки и пробовал вновь подступиться к говорливому рту, пока ему не прилетел внезапно окрепший отпор в плечо. — Я не буду эту хуйню! Я не ты! Я не-...       — Это парацетамол, долбаёб! — резанули хирургическим лезвием по миражу — морское дно развеялось, чешуя мифического существа больше не переливалась, и само оно наконец приобрело полноценный образ. Завершённый. В кромешной тьме комнаты, Бомгю, взлохмаченный, как дворняжка, боролся с парнем-парадоксом. Он то молил о помощи, то открещивался от неё, не осознавая всего, что происходило. Сколько часов он спал? Часов ли? Да и спал ли? Или всё это время бредил из-за лихорадки, пока Бомгю не нашёл его замурованным в собственной комнате?       Ёнджун лишь зашёлся новым кашлем, вместо ответов. Больше не отталкивал Бомгю: держался за него, сгибаясь пополам от дробящей грудную клетку боли. Зашипел, сжал пальцы на чужом костлявом плече, пока вновь не вслушался во вкрадчивый, нимфовый зов:       — ...Ну же, придурок упёртый, давай, — к губам вновь поднесли таблетку. Сопротивления не оказали, челюсти еле разжались, позволяя соседу протиснуть лекарство вглубь. Он наклонился к подножию. — Вот... вода, — кратко сообщил он, следом помогая Ёнджуну смочить горло. С режущей по глазам болью, старший проглотил таблетку, ощущая воду комнатной температуры внутри пустого желудка ледяным прорубем. Его продолжало крупно трясти, а обнажённые участки тела покрывались волнами колючей гусиной кожи.       — Сейчас... сейчас станет полегче, слышишь? — баюкал бархатный голос. Ладонь Бомгю вновь легла на чужой взмокший лоб, собрала жар с пылающих щёк, и на каждое касание Ёнджун шумно выдыхал, облегчённо и сиротливо. Сгорая от болезненной лихорадки, огненное тепло Бомгю стирало колючий холод, испытывающий его измученное тело. Ёнджун неосознанно прильнул к пламенной ладони как раз перед тем, как Бомгю собирался его покинуть. — ...Тебе нужно поспать и пропотеть как следует. Я принесу... одеяло-...       Голос соседа резко потух. Он так и остался каменным изваянием, сидящим близь Ёнджуна. Ёнджуна, что стуча зубами боролся с морозом внутри и проигрывал, без найденного источника пламени. Ёнджуна, что мотыльком потянулся к яркому светилу, из последних сил утыкаясь в его обнажённое плечо лбом.       Вероятно, сосед придумывал ехидную издёвку на чужую слабость, проявленную в бреду, или изощрённый прикол, которым замучает Ёнджуна, дрожащего и льнущего всё ближе, до конца совместных дней. Вероятно, именно это было причиной его бездыханного молчания, прерываемого лишь стуком чужих зубов и равным дыханием на уровне ключичных впадин.       Ёнджун слабо слышал сквозь свист суровой вьюги, истязающую его неприкрытую спину. Бомгю что-то неразборчиво бубнил под нос и начал перемещаться в пространстве. Как и сам Ёнджун, вместе с ним.       — ...Ложись, я укрою-... Аккуратно, голова-... Вот так, молодец, Ёнджун, сейчас я-... с-стой, подожди же ты, — кажется, Бомгю посмеялся, так неузнаваемо и невинно, что если бы Ёнджун был в сознании, подметил, что тот оказывается боится элементарной щекотки. Например, на солнечном сплетении, что было безвольно присвоено человеку, бездумно уткнувшему в него острый нос. Или, например, проглядываемые, обтянутые худобой рёбра, за которые Ёнджун трясущимися ладонями притягивал всё ближе. — Вот же ж... Заставлю после этого звать меня хёном, слышишь?.. Придурок, — тихий бархат обволакивал больного со всех сторон: ровно как и руки Бомгю и всё его тело, которое стянуло парня в плотный кокон. Он укрыл Ёнджуна одеялом, не догадываясь, что сам им стал: в него трепетно кутались, прятали кончик носа между рёбер, продолжая дрожать и сцеплять объятия-тиски вокруг тощего тела, отдающего безвозмездное пламя. Удивительно, ему впервые нашлось применение.       В Бомгю впервые так сильно нуждались.       Пока Ёнджун проваливался в сон, его затылок мягко оглаживали, пропускали сквозь длинные пальцы короткие пряди. По лицу стучало бешено колотящееся сердце, работающее наизнос под веществами уже давно. Аккуратно натягивали край одеяла на обнажающееся плечо, когда парень дёргался в пограничном со сном состоянии и от испуга ближе льнул к источнику тепла. Он захватил всю грудную клетку Бомгю, дыша запахом его кожи. Естественным, с отдушкой вишнёвого табака и аптечной химии. И уснул под его тихое бархатное пение-мычание, убаюкивающее болезненное сознание. Какой же сладкий, забвенный сон.

✖✖✖

      Когда Ёнджун открыл глаза, на ум пришли слова старой песни: на его смертельном ложе он видел лишь... Бомгю. Пугающе близко, неправильно и странно, и он испуганно перестал дышать, рыща глазами в поиске подсказки. Но натыкался на абсолютно обнажённое тело, между ног которого был зажат край одеяла: на голом бедре виднелись свежие следы чужих пальцев, зубов и ремней. Колени напоминали космические просторы, в своих индиго-жёлто-красных переливах, тонкая кожа светилась узорами сосудов изнутри и обтягивала кости, иссушенные мышцы слишком явственно. О тазовую кость можно было порезать роговицу, если продолжать смотреть так настойчиво.       — Хн-... — донеслось до слуха, откуда-то сверху. Ёнджун рискнул отлипнуть от груди парня и убедиться, что ему таки не чудится. Бомгю и правда не развеялся вслед за сном. Продолжал рвано втягивать воздух сквозь стиснутые зубы, которые вновь скрежетали эмалью. Наверное, только в такой ситуации Ёнджун мог подметить его длинные чёрные ресницы. Расслабленные бровные дуги, опущенные уголки губ, спокойное, не искривлённое лицо. В какой-то момент, Ёнджун захотел коснуться его челюсти, острой скулы или кончика носа, чтобы повторно убедиться, что это не видение. И он с трудом убедил себя этого не делать.       Надо было предпринять что-то: попробовать выкрутиться из окольцовывающих тонких стеблей-рук, начать дышать нормально и не бояться нарушить трепетный сон парня, который не должен находиться в его кровати. Что к этому привело — Ёнджун припоминал с трудом, в голове так и стояли необъяснимые абстрактные образы то морских глубин, то пение нимфа, то суровая зима, пожирающая его тело, пока... пока он не утоп в пламени чужого. Парень чувствовал, как напитал простыню под собой собственным потом, как волосы неприятно облепили взмокшее лицо, как их с Бомгю запахи перемешались, и собственным обонянием старший не отличил бы собственный от чужого.       «Я не ты!» — вспышка между извилин заставила его сожмуриться. Кому он говорил это, кому доказывал, кричал с пеной у рта, если не самому себе? И почему чувствовал это червивое сожаление, просочившееся в опустевшую и исхудалую в последнее время душу?       Чтобы понять Бомгю до конца — нужно им стать. Чтобы писать о нём — нужно внимательно слушать. И прислушиваться.       Или, в моменты когда парень не издавал сознательных звуков, просто рассматривать детали, про которые страшно спросить.       Ёнджун сглотнул, боязливо опуская взгляд на руку, перекинутую через торс: на сгиб, который он мог так чётко рассмотреть. Старые места многочисленных проколов только затянулись шрамовыми тканями, напоминая маленькие уродливые рубцы. Кожа походила на подошву, расчёсанная до ссадин и израненная вмешательством извне. Завязал ли он с внутривенным или просто давал телу передышку, позволяя себе умереть не так быстро? Что заставило его перейти снова на порошок? Что заставило его сесть на иглу, в принципе?..       Чуть выше сгибов кожу рассекали рваные нити шрамов, совсем белых и еле заметных. Их выдавало перламутровое свечение в утренних сумерках, и Ёнджун сощурился, пытаясь разглядеть их, понять природу происхождения. Следы, напоминающие самоповреждение лишь отдалённо, были для него слишком массивными и рваными, не такими изящными разрезами, как оставляет острое лезвие. Кожу словно перетирали до мяса в этих местах какими-нибудь тонкими жгутами или верёвками, и было ли это частью съёмочного беспредела или нечто иное — вероятно, так и останется чужой тайной.       Тайной, которую Ёнджун захотел тотчас узнать. Будь его воля, он бы проглотил Бомгю целиком, лишь бы почувствовать тонкий плесневый вкус его просроченной жизни. Но пока лишь нерешительно потянулся дрожащими пальцами к перламутровым отметкам. Прошёлся невесомо по рубцовому рельефу, позволил себе осмелеть и спуститься ниже, в ямку сгиба руки, чувствуя огрубевшую измученную кожу под подушечками. Обвёл поочерёдно все застаревшие проколы, думая, с каким интервалом они...       — Что ты делаешь? — хриплый голос над головой развеял интимное исследование. Ёнджун отдёрнул пальцы, нерешительно встречаясь взглядом с пробудившимся. Щёлки-глаза были изнизаны ветвями сосудов, контрастируя с пристально голубой радужкой. Ёнджун невольно приподнялся выше по подушке, ровняясь на уровень с воспалёнными, припухшим после сна веками.       — Разве... можно спать в линзах?       — Разве вчера ты дал мне выбор? — Ёнджун не мог определиться, что в парне острее: его язык, уголок скептически вздёрнутой брови, тазовые кости, колени или кадык. Бомгю весь состоял из острых углов, с какой стороны не подойти.       Ёнджун поджал губы, не понимая, что это за неловкое, жалостливое слово хочет слететь с языка. Что пробуждается за чувство, масляным послевкусием отдающее во рту. Из-за чего собственный взгляд растерянно бегает по бледному лицу напротив, приписывая каждой серой болезненной тени происхождение по его вине. Вине... Ёнджун рефлекторно сглотнул, резанув слюной по собственному разодранному горлу и внезапно закашлялся.       — Эй, — подорвался сосед. — Ты как?.. Порядок? — его ладонь вновь легла на чужой лоб, влажный от обильного пота. Ёнджун вяло оттянул чужую руку от лица, безуспешно борясь с кашлем. Удивительно, но голова больше не напоминала церковный колокол. Болезнь сбавила обороты, не сдавливая виски тупой болью, как прежде.       — Не трогай... меня, — прохрипел Ёнджун, затыкаясь. Сказанные слова не отражали его стыда за собственное раздробленное состояние. Он не намеревался отталкивать того, чьё тепло было спасительным на промозглом дне. Поэтому стоило Бомгю фыркнуть и начать убирать руку восвояси, старший схватился за тонкое запястье, вразрез собственным словам, удерживая. — Просто я... я весь... отвратительно грязный и...       Бомгю прыснул, прерывая парня на полуслове:       — А может, это моя эротическая фантазия? Мокрый, беззащитный ты в одной кровати со мной, м-м-м... — его утробный пошлый смех расходился вибрацией по постели. Ёнджуну опрометчиво захотелось им заразиться, и он списал это на подкошенный иммунитет. Поэтому он лишь криво улыбнулся, беззлобно протягивая:       — Господи, какой же ты мерзкий, — чем заставил Бомгю рассмеяться основательней. Он глушил бархат в кулак и щурил бледно-голубые искры, определённо умерщвляя все антитела, которые Ёнджун к нему выработал.       В итоге последнему ничего не осталось, кроме как тихо разрезать раннее утро взаимным приглушённым смехом.