the neighbour.

                    «Тяжкие времена застали меня врасплох совсем неожиданно. Я не ждал ничьей помощи, ни на кого не надеялся. Я упёрто стремился доказать себе, что способен на что-то ценное. Что не выпачкаю приклонённых колен, не пригну головы. Голубые всезнающие глаза молча переубедили меня. Откуда же в них столько убеждающей силы?       Откуда в нём самом столько бежевой, беспричинной заботы?»

✖✖✖

      

missio — demons

      — Ну же, Ёнджун-а, не капризничай, — тянул вредно сосед, вновь протягивая кружку с шипящим содержимым. Старший не понимал, почему после недели антибиотиков, которые он строго пил под чужим руководством, должен продолжать пить порошковый витамин С. Он упорно сопротивлялся, доедая плошку овсянки на завтрак, которую без аппетита делил с ним Бомгю. Вместо еды он либо выкуривал сигарету, либо снюхивал со стола «쌀», пошучивая, что позавтракает рисовой кашей. Ёнджун молча проглатывал свою, удивляясь, что не срабатывало блевотного рефлекса. Может, совместный завтрак делал её не такой ужасной? Или, может, постоянные отклики со стороны соседа, перебивающие клейкий вкус?       — Ёнджун-а, приём, — перед глазами пощёлкали пальцами.       — Ты не мог бы… — раздражённо отмахнувшись, пробубнил старший в ответ. — Не мог бы прекратить так панибратски со мной разговаривать.       — С чего бы? — ехидно прыснул Бомгю, бесцеремонно подсаживаясь ближе. Его рисовый завтрак и сегодня делал из него докучающую обезьянку, которой дай только волю, так она запрыгнет на шею и повиснет. Он шкодливо улыбался, явно пребывая в дурманяще-прекрасном настроении. Хоть и порошково-искусственном. — Из нас двоих я больше похож на хёна. Это не сложно, давай, повторяй за мной: «Бомгю-хён»!-…       — Завались, ради бога, — Ёнджун пригрозил ему ложкой, явно ощущая себя опаснее, чем человек с прибором посуды. — Тебе хоть двадцать три года есть, придурок? Я удивлюсь, если-...       — Мне двадцать пять, — Бомгю пожевал кончик облезшего ногтя и пристально следил за чужим удивлением, ползущим по лицу.       — …Выглядишь младше. Странно, как с твоими пристрастиями… — он запнулся, оставляя: «ты не превратился в урода раньше» при себе. Но, кажется, Бомгю слышал даже его мысли.       — Это пока. Все самые страшные и необратимые изменения находятся внутри, — он криво усмехнулся, утыкая палец в собственную обнажённую грудь. — Бомба замедленного действия — бам, и моё сердце откажет, бам, и кровоизлияние в мозг, бам, и-…       — Хватит, — прервал его Ёнджун, не справляясь с утягивающей масляной прорубью. Он запил подходящую к гландам жалость шипящим витамином, удовлетворяя прихоть самопровозглашённого хёна. — В любом случае я старше. Мне двадцать семь. Будет. Скоро, — через глотки сообщал он, осушая кружку до дна.       — И когда это «скоро»?       — Тринадцатого ноября, — без надобности уточнил парень, не зная, зачем эта информация соседу. Он взглянул на время, прикидывая, что очередная утренняя болтовня задержала его на пару минут. И, закончив для себя на этом разговор, поторопился на выход, направляя выбившийся подол утеплённой водолазки за ремень. В спину прилетело:       — И у меня тринадцатого. Только февраля, — Ёнджун против воли запомнил это, ровно так же, как и когда-то его имя. Он обернулся, натягивая на пятку ботинок. Бомгю растёкся по стулу, выуживая из пачки вишнёвую сигарету. — Интересно, доживу ли я в этот раз-…       — Я же сказал, хватит, — раздражённо прервал Ёнджун, дёргано накидывая куртку. Но у Бомгю словно вышли из строя тормоза:       — Хотя, я даже не уверен, что не откинусь до твоего дня рожден-…       — Хватит! — дверной проём хрустнул под ударившей ладонью. Ёнджун мгновенно рассвирепел, не до конца понимая причины своего вспыхнувшего гнева. Почему такой равнодушный, почти насмехающийся тон соседа его так дико злил? Почему Бомгю был так безжалостен к самому себе, в то время, как Ёнджун тонул в масляном сочувствии и сожалении? По голубому острому взгляду, Бомгю тоже его не понимал:       — …Не делай вид, что тебе не всё равно.       Ёнджун проглотил рвущееся ругательство, со скрежетом замочной скважины отпирая дверь. Не оглядываясь, он сухо бросил: «Я ушёл», и завершил хлопком двери идиотский разговор. Он не хотел принимать участие в грязной клоунаде против шута, насмехающегося над собственным никчёмным существованием. Почему-то. По каким-то неясным причинам. По пропитанным прогорклым маслом причинам.       Если бы не кишащие в голове гневные мысли, он бы определённо услышал одинокое продолжение ядовитой реплики в звенящих от хлопка стенах квартиры:       «— …Я ведь могу поверить».

✖✖✖

      В этом году середина осени сквозила приближающейся зимой — белые хлопья рассыпались по тихим улицам их района, припорашивая разбросанный по углам кварталов мусор и битые осколки бутылок. Болезнь отступала медленно, но Ёнджун чувствовал себя на тонну облегчённым и окрепшим, подмечая, как тело привыкает к тяжёлым нагрузкам. В экстремальных ситуациях организм переключается на режим «выжить любой ценой». Ёнджун решил, что именно в этом крылась причина его воскресающих из пепла сил, а не в лечении, которое пропагандировал Бомгю.       Он купил пачку сигарет на отложенные деньги, скурил по дороге до дома одну, злясь на прогрессирующую жажду никотина и капризное упорство при отказе от вишнёвых, которые Бомгю учтиво предлагал. Ёнджун помнил — соседа нужно держать на вытянутой руке, иначе он залезет под кожу и врастёт, пустит корни, обвиваясь вокруг органов и костей. Он и так завоевал большую часть мозга Ёнджуна, без особых усилий приживаясь в каждой второй мысли. Старший списывал это на желание продолжить писать, но вопрос с арендой слишком давил, чтобы с головой уйти в скупое творчество и забыться хотя бы на мгновение. Расслабиться, выкроить время и поговорить с Бомгю вновь, о чём-то личном и сокровенном. Пока же в их вечерних разговорах нужды не было, но оба всё равно делили общую кухню перед отбоем: Ёнджун по привычке отсиживал скрипучий стул и безнадёжно скролил ленту вакансий, всё ещё надеясь неожиданно наткнуться на свободное издательство. Понимая, что шансы этого так же ничтожны и малы, как и трезвость Бомгю, он всё равно продолжал упорно вчитываться в объявления, нервно стряхивая пепел с тлеющей сигареты. Сосед традиционно устраивался рядом на угол стола и лежал на сгибе локтя, медленно скользя по сосредоточенному лицу старшего немигающим взглядом. Видимо, действительно холодает, раз на нём были домашние шорты. А в нём самом длинное пугающее «지루함», которую он стёр носом за пару приходов. В последнее время дозы, которыми он изрисовывал обеденный стол, росли, но Ёнджун избегал тревожности от этих наблюдений, не желая знать возможных причин. Не желая знать, что мог быть возможной их частью.       — …Сегодня впервые потерял сознание на съёмках, — вдруг обронил Бомгю в тишину, прерываемую клацаньем мышки.       — Полагаю, твой бурный оргазм произвёл фурор у продюсера? — хмыкнул Ёнджун без задней мысли. Одна из вакансий привлекла его внимание: шёл набор опытных авторов для интернет-портала. Свободные темы и обзоры — то, на чём специализировался Ёнджун, и он моментально откликнулся, молясь, что успел быть в числе первых. Добавил вакансию в избранное и заскролил дальше.       — Если бы, — шепнул Бомгю отчего-то тоскливо. Его палец собирал кристаллики порошка, улизнувшие из-под носа. — Но я не кончал. Мой оргазм не в приоритете. Не во всех жанрах.       — А какой жанр был сегодня? — потусторонне интересовался Ёнджун, прибывая в диалоге лишь формально. Глазами он продолжал рыскать в подходящих объявлениях — близился день оплаты аренды, ему не хватало пары тысяч вон. Может, судьба будет к нему благосклоннее, если он продолжит долбиться в запертую дверь: та наконец приоткроется и воздаст за несломленный дух и рвение, подкинув что-то подходящее.       — «Глубокая глотка», — без присущей похотливости произнёс Бомгю, обсосав палец. — У нового мужика-актёра был такой здоровый елдак, что я боялся — рот по углам разойдётся. А этот урод ничего не боялся: стиснул мою голову своими граблями и выебал в гланды. Благо рвать было нечем, лишь кофе успел до выпить. Хотя, кажется, из носа что-то текло. Может, просто кровь, не помню-…       Ёнджун брезгливо сморщился, но от монитора вынужденно отлип. Глаза Бомгю на момент показались ожившими:       — Очнулся в гримёрке у прода. На полу, — он нервно хмыкнул. — Они, вероятно, просто оттащили меня бессознательного за дверь и бросили так, продолжив съемку с заменой. Я, когда очнулся, подумал: а что, если бы у меня лопнул сосуд в мозгу, и я просто умер вот так, на грязном полу в подвале порностудии? Как долго бы мой труп пролежал там?.. — Бомгю окольцевал пальцами горло, чуть потирая. — До сих пор саднит, чёрт. И знаешь, что в итоге?       — Что? — выдохнул Ёнджун, неосознанно склоняя голову ближе к рассказчику. Так, словно так может лучше услышать или понять.       — Прод сказал, либо я снимаюсь дополнительно, либо ухожу ни с чем. Эта мразь решила оставить меня без мефа, плевав, что я чуть ли, блять, не сдох от асфиксии. А мне нужен был меф, свой я весь снюхал. Что его поставки, что Кая, и без того в прошлом месяце сократились. Гандон прод даёт мне всё меньше и меньше, требует больше, начал твердить, что я становлюсь, блять, дефектным, не таким выносливым, а мне просто, сука, нужна ебаная доза, мне нужна-… я-… — его дыхание резко сбилось, переходя в учащённое и рваное, он распахнул рот шире, пытаясь с усилием втянуть в себя воздуха. Пальцы вцепились в грудь ровно между рёбер, словно намеревались вырвать собственное сердце, сдавливаемое внутри. Ёнджун неосознанно привстал, крепко стискивая его острое плечо:       — Бомгю! — выпалил он, растерянно мечась между сипло дышащим парнем и собственным телефоном, не зная, успеет ли приехать скорая. В голове была каша из всех исходов, которые сосед себе приписывал: и сердечный приступ, и отказ органов, и кровоизлияние в мозг. Он до дрожи боялся, что дыхание парня необратимо оборвётся на его глазах, в собственных ушах пульс бился так отчётливо и бешено. — Бомгю, блять, Бомгю!       — ...Да… не ори ты-… — прохрипел сосед через силу, спустя бесконечные минуты, приводя дыхание в норму. Он всё ещё растирал грудную клетку кулаком, медленно дыша ртом, по уголкам которого, если присмотреться, были маленькие трещинки. Ёнджун предпочёл бы не подмечать этого. Бомгю, острожно расправившись в плечах, произнёс. — Я в порядке, такое бывает. Иногда…       — Пиздец, это нихуя не «в порядке»! — выпалил Ёнджун, обнажая своё вопящее волнение. Свой масляный океан жалости. Свою… невольно рождающуюся привязанность, выработанную искусственным путём. Как реакция собаки Павлова на раздражитель, которым Бомгю и являлся всё это время. До определённого, если быть честным, времени. Сосед перевёл на него уставший притупленный взгляд. И молча рассматривал в парне что-то незримое и упрямо скрываемое всё это время, пока душа не вывернулась нараспашку от испуга за чужую. Бомгю изучал его: дрожащую ладонь, всё ещё сжимающую острое плечо, искривлённое от ужаса лицо, боязливо цепляющиеся тёмные глаза, реагирующие на каждый хриплый вздох.       Он беспричинно хмыкнул под нос, так и оставляя след надорванной улыбки на губах.       — Ладно, согласен, я вряд ли буду уже когда-либо «в порядке»… Просто дома иногда забываю об этом, — отозвался он, успокаивая своим бархатно-спокойным тоном наконец севшего обратно Ёнджуна. Тот тяжело выдохнул сгусток напряжения и трясущейся ладонью потянулся к пачке сигарет. Бомгю последовал его примеру под осуждающим взглядом старшего.       — Может, не стоит? — тот в противовес протянул ему зажигалку, затем подкуривая и собственную, игнорируя чужие хмурые брови.       — Продолжай в том же духе, Ёнджун-а, ещё немного, и я назову тебя заботливым хёном, — с первым сизым выдохом шире заулыбался Бомгю. Без ехидства и издевательства, он лишь дразнился, хихикая с насупленного носа старшего.       — Иди нахер, — буркнул последний, стискивая в зубах сигарету и возвращаясь к монитору, видя новое уведомление. Он воодушевлённо открыл его, надеясь, что оно связано с последней вакансией, и не прогадал. «Изменение статуса: Вакансия перешла в архив» — гласил текст, и Ёнджун досадно выдохнул, затыкая рвущийся скулёж крепкой затяжкой.       — Насчёт того, что я рассказал, — вишнёвый шлейф дошёл до носа Ёнджуна, будто его внимание пытались переключить вновь, обратно от монитора. — Ты не… запишешь что-то из этого для Лилит? Ты уже давно ничего-…       — Не сейчас, пока мне-… не до этого, — он мазнул взглядом по Бомгю, подмечая его притупленный от необъяснимой горечи взгляд. Беспричинно захотелось либо оправдаться, либо вскипеть — оба желания противоречили друг другу, Ёнджун запутался в них, стискивая зубы. — Если не найду денег до срока оплаты, боюсь, история Лилит никогда не завершится. Я не могу думать о ней, пока есть шанс оказаться на улице, знаешь ли.       — И сколько тебе не хватает? — тут же встрепенулся Бомгю.       — …Нет, даже не думай. Мне не нужны твои грязные деньги, — строго отчеканил Ёнджун, нервно захлопывая ноутбук. На сегодня его поиски закончены, как и разговор, досадно упущенный без зарисовок и заметок. Хотя чужой приступ был такой яркой атомной вспышкой в голове, что разбуди Ёнджуна посреди ночи, он досконально опишет собственные чувства. Набатом бьющий страх, пульсация крови в ушах и уходящий из-под ног мир, раскалывающийся с каждым хриплым вздохом бледнеющего на глазах парня.       — Да брось, Ёнджун-а, деньги не пахнут, — протянул недовольно Бомгю, разводя руки.       — Пахнут, просто ты уже не чувствуешь, — ткнув в его сторону сигаретой, Ёнджун прихватил ноутбук подмышку и затянулся остатками никотина. — Нет разницы: возьму в долг у тебя или сам встану на колени, для меня это равнозначно. Ясно? — фильтр был вжат в дно кофейной пепельницы, и Ёнджун уже подорвался со стула, желая скрыться за дверью собственной комнаты от голубого прицела. От собственных упрямых, терзающих слов, которые определённо вышли сверх осуждающими, чем предполагались. Ёнджун просто не умел принимать чужую помощь и ничего не мог с собой поделать, кроме как обороняться. Отталкивать Бомгю и держать на расстоянии, чтобы тот не смог подступиться и присвоить себе хоть одну причину, почему старший ему будет должен. Не в деньгах дело. Ёнджун привык контролировать всё в собственной жизни, чтобы полагаться на кого-то, доверять и рассчитывать.       Тихий шёпот нагнал парня у двери:       — Все мы когда-нибудь оказываемся на коленях, Ёнджун, — пергамент вишнёвой сигареты медленно окрашивался алым огнём, Бомгю неторопливо тянул, смакуя табак. Он обернулся, неузнаваемо тоскливо улыбаясь. — Вопрос в том, по своей ли воле или чужой.       Ёнджун не знал, что мог ответить. В горле внезапно пересохло, желание сбежать лишь усиливалось, но ноги так и встали на входе собственной комнаты. Словно телу хотелось остаться, вернуться обратно за стол и дослушать это беззвучное откровение, струящееся из парня вслед за сизым дымом. Спросить украдкой, о какой такой чужой воле идёт речь. Спросить, почему, говоря это, его взгляд стал таким невыносимо печальным и брошенным?       — ...Доброй ночи, — хрипло выдавил старший, трусливо скрываясь в стенах убежища.       Нет, не Бомгю нужно держать подальше от собственных слабостей на расстоянии световых лет. Ёнджуну самому нужно перестать к нему неистово магнититься.

✖✖✖

      Очередной тонкий конверт был всучен в его дрожащие от перенапряжения руки, и Ёнджун, обтерев лицо от строительной пыли, поволокся полуживой и полусчастливый домой. И второе было лишь следствием первого.       По пути зашёл в магазин и купил десяток яиц, почему-то в голове деля их пополам, на замену постной каше. Побродил в отделе с алкоголем, заставляя себя держаться и не спустить получку на бутылку дешёвого недоконьяка, и вместо своего импульсивного желания купил два шоколадных батончика. Так и решил, сегодня вечером из жидкостей в нём будет лишь кружка кофе и небольшой десерт, который отчего-то тоже априори он поделил на два.       Вся жизнь рядом с Бомгю походила на дробь. На бесконечное деление, рост разряда, стремление к бесконечности. Стоило Ёнджуну прикоснуться, понять хоть немного, одну из его неделимых частей, как он вновь дробился на части, превращаясь в узорчатый фрактал. Ёнджун соврал бы, если бы сказал, что это его не завораживало. Это завораживало ровно настолько, насколько и пугало.       Потому что с Бомгю иногда было комфортно. Этот факт тяжело переваривался, расщеплялся и усваивался, но Ёнджун перестал врать самому себе и просто в один из вечеров нашёл себя на диване близь Бомгю, который подобно ему был замучен съёмками и недостаточно, по его меркам, обдолбан. «Мне хватило лишь на «씨»» — раздосадованно протянул он, почти по-детски дуясь. И совсем по-взрослому признался следом, что «заебался», вызывая рваный смешок Ёнджуна.       — Ха-ха, порноблядь заебалась, как уморительно, Ёнджун-а, смейся-смейся, — заворчал Бомгю, толкаясь острым локтем под чужой бок.       — Но это правда звучит иронично, — не пытаясь обороняться, глушил неуместный смех парень в собственный кулак. Иногда он забывал, что нет в Бомгю ничего смешного и забавного, у него нет дурацких историй, похожих на анекдоты, у него нет весёлых ситуаций, радостных или счастливых. Бомгю был сплошной противоположностью этим понятиям, мрачной тенью человека, доживающей свои последние отведённые годы. И повезло ли Ёнджуну стать наблюдателем за увядающей жизнью — вопрос сложный и неоднозначный. Для писателя — пугающе важный опыт, который не перескажешь доступно, пока не переживёшь на своей шкуре. Для сожителя — вечно тикающие часы в голове и осыпающийся настенный календарь, вздрагивания от каждого грохота за стеной, от каждого судорожного всхлипа. А для… приятеля…       Для приятеля Ёнджун был слишком далёк и безучастен. По крайней мере, он старался придерживаться этого мнения.       — Иронично то, что наше с тобой «заебался» почти равнозначно. Подумай только, ты пришёл весь потный, грязный, надышался какой-то дрянью, у тебя болит и ноет всё тело, и, предполагаю, тебя тоже поёбывал какой-то суровый дядька? — Ёнджун непозволительно много допускал ошибок для неприятеля. Второй раз за вечер упускал опрометчивый смешок.       — Ну типа того, бригадир по мне сегодня знатно поездил, — скривился парень от воспоминаний, врезающихся бесперебойным молотком. С тех пор, как он стал выносливее и сильнее, на него охотнее сваливали больше грязной работы, больше нагружали тележки и активно поторапливали, приговаривая: «Давай, молодняк, живее!». Нежное мясо среди застарелой дичи было нарасхват.       — Вот видишь, — усмехнулся Бомгю, скашивая на парня глаза, — не такие уж мы с тобой и разные.       «Это меня и пугает», — сглотнул Ёнджун, молча оставляя реплику не подтверждённой, но и не оспоренной. Как неприятель, он предпочёл переключиться на фоновый шум телевизора, игнорируя скользящее по нему глубоководное голубое сияние. Попереключал каналы, пропустил мимо ушей пару бестолковых реклам и сдался, набирая воздух перед прыжком. И нырнул, загребая прохладную воду на глубине силиконовой радужки, и не смог всплыть на поверхность, оставаясь в водной лазурной ловушке.       Оба парня, измученных и растянутых на диване, устало сцепились взглядами, молча и беспричинно. Будто вели разговор на ином уровне, на ином языке, недоступном за пределами их новообразовавшегося мира. Ёнджун боролся с собой, требуя от уставшего рта наконец раскрыться, воспротивиться чужому разгуливающему взгляду и произнести раздражённое: «Ну что ещё? Чего уставился?», но так и не нашёл в себе ни сил бороться, ни желания побеждать. Он выглядывал из-под щита неприятеля и тоже пытливо Бомгю… разглядывал.       Разглядывал его красноватый белок, чуть припухшие веки, словно растёртые. Тёмное густое обрамление ресниц вокруг, контрастно выделяющиеся бледные линзы. Выглядываемую натуральную радужку из-под чуть съехавшего силикона. Лишь чёрный край, но даже это зрелище потрясло поджилки парня, пока Бомгю не сморгнул, поправляя уплывающий барьер. Ёнджун досадно прикусил губу, но лучше прикусил бы язык:       — Почему ты… постоянно в линзах? — шепнул он. От вопроса крупно вздрогнули, потупили взгляд и отвернулись, пугая своей реакцией невинного следопыта. Ёнджуну не казался собственный интерес чем-то из ряда вон выходящим, но у Бомгю явно было другое мнение. У Бомгю было ещё что-то, окутанное незримой тайной, охраняемой за коваными цепями из титанового сплава. Неприятель Ёнджун совершенно по-приятельски захотел выяснить и это, не теряя духа из-за разорванного визуального контакта. Он в довесок предположил: — Это из-за зрения? Ты плохо видишь?       Бомгю молчал с долгую минуту, разглядывая что-то на потолке и как-то сдавленно сглатывая. Его глаза в свете тусклых диодных лампочек влажно переливались. Он вымученно усмехнулся:       — Вот продолжишь писать, и, может быть, я расскажу тебе почему, — интриги в голосе не было, он не сгущал красок, нарочито не умалчивал о чём-то, скорее осторожно предупреждал о последствиях. — Но тебе лучше дважды подумать о том, хочешь ли ты действительно знать.       Неприятель Ёнджун, который обещал себе держаться подальше, соблюдать дистанцию и не уподобляться глупому ночному мотыльку, бьющемуся о фонарную лампу, с трудом тогда сдержал в себе рвущееся «хочу», прикусив язык после слетевшего «я…».       — Я… начну писать, как урегулирую вопрос с деньгами, — отрешённее бросил Ёнджун, словно замазал словами-штукатуркой собственные расходящиеся трещины. А уже потом, оставшись наедине с собой, пялился на одиноко отложенный ноутбук и без сна лежал, рассуждая, насколько безумно будет обменивать крохи сна перед сменой на скрытые откровения. Скрытые за голубыми бледными линзами.       Оплата квартиры должна была быть завтра, но пары злополучных тысяч вон не хватало. Как он будет уговаривать старика-арендодателя с извращенскими наклонностями дать ему несколько дней отсрочки — вопрос открытый. Открытый и пугающий. «Все мы когда-нибудь будем на коленях, Ёнджун», — напомнил бархат в голове, но парень смахнул навязчивый голос и, оплатив скудные покупки, покинул супермаркет.       Интересно, Бомгю нравятся шоколадные батончики?

✖✖✖

      Уже в коридоре до слуха донеслось приглушённое пение, удивительно мелодичное и переливистое. Бомгю плавно скользил с ноты на ноту, словно занимался вокалом долгие годы до, но хрипота и перерывы на глубокие вздохи между партиями выдавали в нём прокуренного дилетанта. Правда, даже так, его голос расходился мягкой вибрацией по квартире и наполнял уши Ёнджуна бархатным тембром. Узнавая текст знакомой песни, он вторил Бомгю под нос:

Will I know when my life is done? Will I like when the air is gone?

      Переливающиеся мелизмы поглотили слух Ёнджуна, он боялся нарушить идиллию вокалиста, неслышно щёлкая щеколдой. Аккуратно разулся, медленно повесил куртку на крючок и неслышимо прошёл на кухню, думая, сможет ли он вскипятить воды в чертовски свистящем чайнике. Он рискнул, надеясь, что певец слишком увлечён своим миром наркотических иллюзий, чтобы прерываться на инородные звуки:

Will I take one last breath? Will I hurt when I meet my death?

      Бомгю протянул последнее особо чувственно и отчаянно, словно уже был на адском одре перед властителем преисподнии. В окружении демонов, которых вскармливал собственными руками. И за все эти пороки, которые он тянул за собой в пучину, приспешникам дьявола пора было переизбрать нового хозяина. Фантазия ли Ёнджуна это была, но отчего-то он довольно красочно представлял соседа в облачении тёмного правителя, в окружении демонической прислуги. Вытянутая чёрная корона из сухих шипов и ветвей, лоснящаяся накидка цвета вороньего крыла поверх обнажённого тела, всё тот же… Ледяной, подчиняющий себе взгляд. Голубой, как языки пламени, которые окружали бы его величественный пьедестал.       С трудом выпутавшись из этих ассоциаций, Ёнджун удивился, почему никогда не пробовал себя в готическом фэнтези. И ещё удивился внезапно наступившей тишине, прерываемой противным свистом чайника. Он резво стянул его с плиты и залил кипятком две кружки, поочерёдно размешивая сублимированный кофе. И стал ждать, когда Бомгю традиционно составит ему компанию на общей кухне, полупьяно волочась из своего мефедронового царства. Не поборов желание записать навеянную чужим пением идею про подземный тёмный мир во главе с безумным повелителем, он ощупал плоскости зала взглядом, так и не найдя свой ноутбук. «Странно, ещё утром оставлял его прямо тут…» — успел лишь подумать Ёнджун, перед тем, как услышать потусторонний зов.       — Ёнджун-а! — и нет, не рядом над самым ухом, чем обычно досаждал Бомгю, изводя старшего бесцеремонным отношением. А из глубин собственной комнаты, что более была неприкосновенна. Для старшего её существование и вовсе сужалось в тонкую щёлку. Ёнджун судорожно сглотнул, ожидая, что к нему всё же выйдут, а взывающие голоса лишь отголоски собственных демонов-приятелей. Он упорно боролся с ними, не двигаясь с места. Где его чёртов ноутбук?!       — Ёнджун-а, подойди сюда! — вторил голос, заставивший старшего крупно вздрогнуть. Если это не игры его разума, определённо уставшего и изношенного, то что тогда? Чей голос он слышал? Точно ли соседа, который использовал комнату как тайник, плотно обёрнутый колючей проволокой от чужих загребущих рук? Точно ли сосед, что оборонял себя за её дверьми, позволяя наконец выйти скопившимся причинам для слёз? Что пел в её стенах особенно бархатно и лично? Что употреблял от чужих глаз бóльшие дозы, проводил затяжные мефедроновые марафоны, иногда потрахивался с Каем? Этот Кай… вот кто должен был отворить дверь по первому кличу и метнуться к парню, обхаживая его разбухшие прихоти. Обязательно с этим досадно-горьким взглядом, который никогда не менялся. Интересно, когда они трахались, Кай тоже выглядел так измученно-выпотрошенно?       А как выглядел Бомгю?..       — Ну, Ёнджун-а! Скорее! — в его голосе проскользнула предвкушающая усмешка, Ёнджун невербально понял это сквозь бетонную стену и пару совместных месяцев. Совершенно диких и сумасшедших месяцев.       Ёнджун трясущимися руками сгрёб один шоколадный батончик и чужую кружку кофе, пробуя на ходу придумать причину собственного послушания. «Я предложу кофе или спрошу, видел ли он мой ноутбук…» — мысленно подбадривал он себя, стоя на пороге чужой комнаты. Он не мог справиться с чувством дежавю, словно стоит толкнуть дверь, и он вновь удостоится чести лицезреть что-то гадкое и ужасное. Чужие пороки слишком часто навещали его во снах, чтобы легкомысленно приумножать их.       Выдохнув, он отпер мрачный склеп и провалился. Комната была поглощена сумраком, в свете монитора выдавая свои безобразные черты: сбитая кровать с тонким комком пледа поверх. Развороченный комод, который показывал Ёнджуну язык торчащей парой джинс. Поверх, в ряд стояли оранжевые банки, пустые и полные, ватные диски, бинты, резиновая стяжка и… целый свёрток нетронутых шприцев. У подножия кровати лежала потрёпанная временем книжка, присыпанная чем-то пудровым: кажется, её использовали как ещё один обеденный стол для письма мефедроновым мелом. Стена над кроватью тоже не осталась без наскального творчества, над ней тоже поиздевались, выводя перманентным маркером хаотичные заметки: «Мяу-мяу, давай помяукаем вместе»

«Очередной долбаёб наконец сдался. 0:10 в мою пользу»

      «Хочу вмазаться до смерти.       Встречай меня, дорогая!»

«Тихо. тихо. тихо. тихо…»

      «Ненавижу иглы, почему так трясутся руки?       Где Кай, мне нужен Кай, мне нужна доза, доза, доза, доза…»

«Я почти рассмотрел смерть. Удивительно, у неё лицо моей мамаши»

      «Зачем. Ко мне. Снова. Блять. Селят. Какого-то. Утырка»

«Бесит. Бесит. Бесит. Бесит!!!»

      От последнего, что Ёнджун успел рассмотреть, парень покрылся холодным потом:

«Беги от меня, беги, тебе нужно уйти. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи…»

      — Эй, ну чего встал, — резанул по ушам Бомгю, выводя парня из ступора. Но затхлый химический запах вперемешку с вишнёвым ароматизатором вводил обратно в забвение.       Напротив кровати, залитой светом от экрана, на стуле вальяжно покачивался сосед и плотоядно-удовлетворённо скалился. Ёнджун бы не смог сравнить эту кривую на губах с человеческой улыбкой. Сломанная линия вытягивалась по лицу, дробя его на грани, плоскости, на низкополигональное существо. Голубой отблеск экрана подсвечивал глаза, и те оказались почти неоново вызывающими. Или же это из-за лёгкой чёрной дымки на веках, выделяющей его цепкий взгляд? Шею стягивал увесистый ошейник, по низу через люрексы спускались волны стальных цепей, которые игриво перебирали пальцами. Больше на Бомгю ничего не было, но это меньшее, о чём Ёнджун беспокоился. Он тупорыло пялился то на парня, то на… собственный ноутбук, который без его ведома приватизировали.       — Какого хуя, Бомгю? — парень дёрнулся к соседу, совершенно забывая про кружку, полную кофе. Руку обдало жаром, он раздражённо стукнул керамическим днищем о рабочий стол и зашипел от боли. Шоколадный батончик яростно полетел к кофе. Обожжённой рукой он указал в определённо свой ноутбук, испепеляя не поменявшегося в лице соседа взглядом. — Я, блять, спрашиваю, какого хуя?!       — Так и думал, что микрофон стоит выключить. Поблагодаришь меня потом, что твой ор остался в рамках нашего разговора, — протянул Бомгю, совершенно спокойно и расслабленно. Словно Ёнджун не был в секунде до того, как пересчитать его рёбра. Он мягко окольцевал обожженную ладонь в свою, переводя внимание на мягкое трение. Всего на мгновение это получилось. А потом Ёнджун вспомнил, что происходит:       — ...Что ты несёшь? Зачем тебе, блять, мой ноутбук? — не сдавался парень, вырывая свою ладонь из уже двух тянущих к себе, пугаясь дуновения из чужого рта, остужающего воспалённые ткани. Бомгю томительно разворачивался к нему всем корпусом, продолжая тянуть руки ближе: Ёнджун был зол и напуган эквивалентно, поэтому не мог ни сбежать наутёк, ни напасть в ответ. Он стоял как вкопанный, когда чужие пальцы ухватились за шлевки на его джинсах и притянули ближе. Почти заставляя встать между расслабленно раздвинутых ног. Было ошибкой — неаккуратно мазнуть взглядом между ними и подметить, что парень в бодро-возбуждённом состоянии. Ёнджун вцепился в его запястья то ли от растерянности, то ли от гнева, и вместе с руганью предпринял попытку освободиться от оков, как вдруг пленитель заговорил:       — Хватит брыкаться и послушай. Нам нужно спешить, пока моя репутация работает нам на руку, и на трансляции ещё много людей, — он будто баюкал младенца, несмышлёного сосунка, которому необходимо тщательно разжевать и положить в рот. Он продолжил тянуть Ёнджуна на себя, устраивая его пах на уровне с собственной головой, и метнул взгляд на экран, убеждаясь в чём-то своём.       — Что? Какая к чёрту трансляция, Бомгю? Ты совсем обдолбался? — сдавливаемые запястья, казалось, могли превратиться в труху из-за его ярости. — Какого хуя, что ты принял?!       — Ничего нового, послушай, — протягивая гласные, улыбался Бомгю, искоса наблюдая за активно бегущими строками комментариев. Зритель жаждал зрелища с появлением второго персонажа в кадре и яро требовал перейти к действу:

«НУ НАКОНЕЦ-ТО, ЖДУ КОГДА BADBEAR ВЫЕБУТ В РОТ» «ВКЛЮЧИ ЗВУК!» «ГДЕ ЗВУК? Я ХОЧУ СЛЫШАТЬ ЕГО ВЛАЖНУЮ ГЛОТКУ!» «ОТСОСИ ЕМУ ОТСОСИИИ» «ЧЕГО ТАК ДОЛГО???» «ШЛЮХА BADBEAR СНОВА В ДЕЛЕ???»

      — ...Послушай, Ёнджун, — прошептал Бомгю, отвлекая сконфуженного происходящим парня от секции комментариев, сообщения в которой активно преумножались. Он продолжал томно шептать, мягко, невесомо оглаживая пальцами джинсовые швы по контуру бёдер и ширинки. — Внимательно меня послушай. Пятьсот тысяч вон. Пятьсот, Ёнджун. Через полчаса ты заработаешь пятьсот тысяч вон, просто если постоишь вот так, передо мной.       — Чт-… сколь-... ко?.. — рвано выдохнул старший, полностью выходя из строя. В его моторное масло подлили какой-то разбавленной мути, и все механизмы разом заглохли. В голове была глухая тишь с демоническим эхом «пятьсот». Ему чертовски не хватало всего каких-то жалких пары тысяч… Ёнджун облизал сухие губы, вновь впиваясь дрожащими руками в оглаживающие кромку джинс пальцы. — С-стой… погоди-погоди… это же… что ты собрался?-…       — Слишком много думаешь не о том, Ёнджун. Подумай об оплате аренды на пару месяцев вперёд. Подумай о бутылке хорошего алкоголя. Подумай о Лилит, в конце концов, — змей-искуситель тянул к нему все самые спелые яблоки из Эдемовского сада. Бомгю обладал всеми ключами от замков, которыми Ёнджун себя завешал, и скрежетал, прокручивал замочные скважины. Лязгнула пряжка ремня — парень пользовался чужим ступором, профессионально не глядя, лишая парня одного из рубежей. — Подумай, что не нужно будет горбатиться на стройке каждый день. Подумай о сочном стейке вместо постной овсянки и яичницы. Подумай о… ней и вашем свидании. Просто… думай о ней и позволь мне…       — П-подожди… подожди, мы не можем так-… — сопротивлялся Ёнджун лишь словесно, чувствуя, как дыхание перехватывает от вида чужих действий. От пламенных прикосновений над резинкой белья, томительно прокрадывающихся пальцев под футболку, очертивших втянувшийся живот. Свободной же рукой Бомгю направлял, властвовал на завоёванной территории, укладывая чужую вздрагивающую ладонь себе на затылок.       — Я сейчас включу микрофон, Ёнджун, — оставляя ожогами бархат на раздразнённой коже, Бомгю мягко коснулся губами прослеживаемой венки над ширинкой, и этого было достаточно, чтобы Ёнджуна прошибло многовольтным зарядом. Он шумно выдохнул, невольно зарываясь пальцами в длинные волосы. И боялся даже опустить взгляд вниз, когда почувствовал вибрацию разъезжающейся молнии. — Пока он включён, не говори ничего, не называй своего имени, им не нужно знать, кто ты. Никто не узнает ни о чём, слышишь?.. — пел демон, умело подстрекающий на грех. Ёнджун не знал, как себя чувствовать, не знал, как сбежать, и главное, хочет ли он этого. Или он уже поддался искушению, растущему желанию, разгорающемуся от дразнящего трения чувствительных мест. Он продолжал поджимать чужие корни волос, не разбирая собственные мотивы: он хочет оттянуть или заставить поторопиться прильнуть губами ближе и попробовать на вкус всё его содержимое? Сложно понять то, чему страшно заглянуть в глаза. Особенно сейчас, когда демоническое создание начало стягивать с бёдер джинсы. — Ёнджун, ты понял меня?       — ...П-понял.       — Пятьсот тысяч не потолок. Слышишь? — шёпот отпечатался над резинкой белья. — Ты можешь поднять больше, Ёнджун. Больше, — руки Бомгю ненавязчиво блуждали по бёдрам и тазовым костям, проминая и прокрадываясь всё ближе. — …Ты можешь быть грубее, это понравится им. Захочешь глубже — толкайся до предела. Захочешь спустить — я спокойно проглочу… — каждое предложение обрывало что-то в Ёнджуне вместе с дыханием. Что-то сдавливало пульсирующие виски, что-то умоляло руки упереться в острые плечи и оттянуть от собственного приятно тянущего низа, жаждущего откровенных прикосновений. Жаждущего продолжения зверских мук на глазах тысячи анонимных глаз.       Чем он тогда был лучше них?       Бомгю продолжал пытку, оглаживая медленно отвердевающий член через ткань боксеров. Его шёпот походил на не менее интимные касания: горячее дыхание обдавало резинку белья преступно близко.       — …Пятьсот тысяч, Ёнджун. Никто ничего не узнает. Посмотри на донатную шкалу, видишь значение? Когда мы закончим, оно точно умножится на два. И тебе больше не о чем будет беспокоиться. Слышишь? — руки потянули бельевую резинку на себя, и Бомгю припал губами к тонкой коже над лобком, оставляя влажный поцелуй. — Ты меня услышал?       Ёнджун смог лишь выдавить из себя судорожный выдох, потому что перестал контролировать большую часть собственного тела. Оно подчинялось чужой власти, сконцентрированной в горячей ладони, сжимающей плоть. Обожжённая рука хаотично сжимала чужие волосы на затылке, другая металась то к исследующим его пальцам, то к острому плечу, в вялой попытке остановить происходящий ужас. Но ему не давали трезво подумать даже секунды:       — Я включаю микрофон. Скажи мне «да», если понял, — через ткань набухающую головку обхватили губами, дразняще спустились медленными, смакующими поцелуями по длине ниже и горячо зашептали вновь. — Скажи мне «да», Ёнджун.       — ...Д-да, блять. Да, — смог лишь выдавить из себя порабощённый парень. Чужая рука на краткое мгновение отстранилась и клацнула по клавиатуре, стирая полоску неактивности на микрофоне. Секция комментариев взорвалась тут же:

«ДА ДА ДА НАКОНЕЦ-ТО!» «МЫ ХОТИМ ВИДЕТЬ ЧЛЕН!!!» «СКОРЕЕ БЛЯТЬ ВЫЕБИ ЕГО ПОХОТЛИВЫЙ РОТ»

      Ёнджун не мог вчитываться в наплыв грязи, сквозящей извращённым помешательством, опустить взгляд вниз на парня, наблюдающего за его реакцией. И эрекцией, всё явственней очерчивающейся под крепким обхватом тонких пальцев.       Дыхание перехватило, когда бельё томительно потянули ниже. Чувствительная кожа, жаждущая прикосновений, оголилась, но остудиться ей не дали: Бомгю согрел губами раздразнённые участки, собрал кончиком языка выступившую каплю смазки и мазнул влажным поцелуем по налитой головке, торопливо вбирая её в рот. Ёнджун был погружён в лавовую магму, в вязкую огненную субстанцию вулканического желоба. Его проглотили залпом, всего разом, заставляя кровь вскипеть в сосудах. Рваный выдох уличил его в самозабвенном погружении в огненную патоку, заставив голубые сияющие глаза впиться в него тонкими иглами. И Ёнджун был проклят в тот момент, когда не успел отвести взгляд.       «Тебе нравится...» — насмехалась пара морщинок в уголках сощуренных глаз. «Тебе же это чертовски нравится», — смеялась ямочка на щеке из-за острой усмешки. «Так и думал, что тебе это всё блядски нравится, зануда!» — провоцировал скользящий по всей длине вздрагивающего члена обжигающий язык. Ёнджун не знал, как безмолвно мог соврать или хотя бы не обнажать ещё больше раскрывшийся порок. И если раньше, в рамках сновидений, он лишь казался мифическим и навеянным, то теперь, погребённое в чертогах разума желание проявилось наяву. Поэтому рука, дрожащая от возбуждения, сдавливала и направляла чужой затылок. Поэтому бёдра рефлекторно двигались навстречу пламенному жару, плавясь и сгорая в его недрах. Поэтому картинка плыла, как от пекла в центре сухой пустыни, дыхание рвано сбивалось, перехватывало и исчезало вместе с погружением члена во влажный рот.       Ёнджун наверняка надеялся, что происходящее и есть его очередной эротический сон, содержание которого ему подкинули расшатанные нервы и психологическая травма — дверная щель. Верить в реальность момента удавалось с трудом, чувство невесомости наполняло его каждый раз, когда чужой кончик носа припадал к его лобку. Каждый раз, когда ноющая от возбуждения головка упиралась в стенки стягивающей глотки, бархатно вибрирующей от давления на затылке. Каждый раз, когда Бомгю менял узкий обхват губ на язык и поднимал влажный взгляд, полный подчинения.       Минет выходил развязным и сочным. Бомгю активно вбирал по новой, наращивая темп. Обхватил член у основания тонкими пальцами и чуть стянул, оттягивая долгожданный финал. Его… облезший чёрный лак удивительным образом гармонировал во всей картине: оттенял лобковые волоски Ёнджуна и подчёркивал всю грязноту и сумбурность момента. И похоть, разливающуюся перед веб-камерой и прильнувшими к экранам людям без лиц.       Ёнджун очнулся тогда, когда спустил руку с затылка на увесистый ошейник, и, ухватившись, нашёл ему применение. Он не знал, сможет ли использовать в книге новую информацию, но Бомгю, оказывается, нравилось что-то ещё помимо наркотиков. Удушение. Он понял это по гортанному мычанию, стоило Ёнджуну оттянуть парня за ошейник, чтобы рассмотреть переливы потянувшейся за языком паутины слюны. Рассмотреть влажные, вздрагивающие ресницы. Затуманенный, неясный взгляд и медленно скользящие пальцы на чужом, напряжённом члене. Вид самоласкающего Бомгю был за гранью, он неторопливо растирал выступившую смазку по головке пока вылизывал чужую, обдавая член Ёнджуна обжигающим, возбуждённо-рваным дыханием.       Вероятно, Ёнджун бы так и прирос к одному месту ногами, не желая покидать огненную плавильню чужого рта. Так и застрял в одной координатной плоскости, не сменил направления вектора, обездвижился и застыл. Позволяя соседу бесчинствовать, подавая Ёнджуна собственным демонам на званный ужин. И главное, взращивать в нём мысли, что и сам он с радостью лёг под поварской тесак.       Откуда в его искусственно голубых глазах столько коварства и панургии? Или Ёнджун до этого просто упёрто видел в силиконовой плёнке слишком многое и ненужное?       И он, с трудом вырвавшись из ловушки утягивающей проруби, переключился на взорвавшуюся секцию комментариев, на заполняющуюся донатную полосу, на пиксельное отражение происходящего со стороны. На Бомгю, гортанно постанывающего от поступательных толчков и движения собственной ладони между расставленных ног. На словесную канализацию, зловонным потоком льющуюся из-под пальцев анонимных зрителей:

«НАПОЛНИ ЕГО ГЛОТКУ СПЕРМОЙ!!!» «УНИЧТОЖЬ ЭТОТ ШЛЮХСКИЙ РОТ!» «ХОЧУ УВИДЕТЬ КАК ЭТА БЛЯДЬ ДАВИТСЯ ЧЛЕНОМ» «ДАЮ 50000 ВОН ЕСЛИ ОН ПОТЕРЯЕТ СОЗНАНИЕ» «ЕЩЁ ЕЩЁ ЕЩЁ!» «СКОЛЬКО НУЖНО ЗАДОНАТИТЬ, ЧТОБЫ НА ЛИЧИКО ЭТОЙ ШЛЮХИ СПУСТИЛИ???»

      Ёнджуну казалось это запредельным, не из этого мира, в котором он безмятежно существовал до этого. Из какого же мира был Бомгю? Из подземного царства, кишащего нечистью со смердящим трупным запахом. Чёрные твари, обтянутые кожей, рвущие плоть друг друга в какофонии мученических воплей и визгов. Пожирающие гнилые куски мяса и ненасыщающиеся, требующие больше. И больше. И...       — Давай... — хрипло протянул Бомгю, задвигав ладонью по всей пульсирующей плоти. Его язык медленно скользил по головке, по одной и той же траектории, словно прокладывая путь. — Кончи мне в рот.       Ёнджун был на грани спуститься в подземный мир добровольно и без пререканий. Был готов через пару мгновений исполнить желаемое нечестивой армии и одного демонического существа, возглавляющего их шествие. Он был готов признаться самому себе, что кончить в чужой рот было и его желанием тоже. Если бы только не...       Только если бы не прожил с ним пару месяцев под одной крышей, не делил бесчисленные сигареты и личные разговоры. Только если бы Бомгю не ревел за стеной по ночам, не покупал бы сраную овсянку и не всовывал через силу парацетамол. Только если бы Ёнджун не писал о нём книгу, не тонул в масляной жалости и таинственном приятельстве, неведомо откуда выявленном.       — ...Ост-... оста-... — скрежетал Ёнджун сквозь зубы, мотая головой. Бомгю дёрнулся, как от испуга, резко зажав выключение микрофона.       — Какого хера? Я же проси-..! — он замолк, когда Ёнджун невольно подался на шаг назад, пробуя трясущимися руками натянуть бельё обратно. Ему моментально воспротивились: — Эй, ты чего... Мы же ещё не-...       — Мне... не нужны эти деньги, — Ёнджун болезненно заламывал брови, будто всё ещё сомневался. Но каждый раз, смотря на порцию комментариев, гнилым сгустком облепляющих его зрение, он вспоминал, что происходящее реально. Это не очередной нервный сон, который он не мог себе объяснить.

«ЧТО ЗА ХУЙНЯ??? НА САМОМ ИНТЕРЕСНОМ!!!» «ЭЙ, ШЛЮХУ НУЖНО ПОКОРМИТЬ, ПОТОРОПИТЕСЬ!!!» «ПОЧЕМУ ОПЯТЬ МИКРОФОН ВЫКЛЮЧЕН???» «УМОЙ BADBEAR СПЕРМОЙ, НУ ЖЕ!» «КТО ЕЩЁ ХОЧЕТ УВИДЕТЬ, КАК ОНИ ПОТРАХАЮТСЯ???»

      Каждый раз, смотря на Бомгю, он вспоминал утро после пробуждения из недр океана. Вспоминал сдавливающую лёгкие толщу воды, из которой был спасён нимфом. Вспоминал слово «мама», написанное порошком. Вспоминал, что Бомгю тоже живой человек, а не персонаж его новой истории.       И сам он не вымышленный герой чьей-то сказки. Всё по-настоящему. И это самое страшное, с чем он сталкивался.       — Что ты несёшь? Эй... Ёнджун! — тонкие руки потянулись в след за ускользающей фигурой, в ответной попытке ухватиться за ткань натягиваемых джинс. Бомгю растерянно метался взглядом то по лицу соседа, до ужаса бледному от взаимной паники, то по окну трансляции. — Деньги уже есть! Давай просто закончим и получим максимум... — он криво улыбнулся, словно это могло сработать. Словно деньги были тем якорем, который мог удержать парня, приковать к глубине. Но тот лишь вновь мотнул головой, зарываясь во взлохмаченные волосы и попятился назад. — Твою мать, Ёнджун! Тебе же нужны день-!..       — Не такой ценой! — болезненно рявкнул Ёнджун, — Не такой!.. Ценой... — добавил он следом, совсем тихо, вынуждая голубые глаза ошарашено распахнуться. Они стали сияюще-прозрачными, как кристально чистое море, совершенно невинно не понимающими. Как у брошенного ребёнка, которому рассказывают про неведанную ему любовь. Или ласку, или заботу, или... Ёнджун бы не хотел подмечать такого рода деталь, в очередной раз бьющую ребром по затылку. Но это отрезвило плывущий, как раскалённый металл, разум из-за возбуждения, и он рванул к дверям, не в силах находиться больше рядом с этим неопознанным существом. Из какого оно измерения, какими языками владеет и как на пальцах объяснить ему простые вещи — Ёнджун не знал. Он сам себе не мог их объяснить.       Как и выяснить, нравятся ли в итоге Бомгю пресловутые шоколадные батончики.

✖✖✖

      Ёнджун скурил сигарету до того, как выйти из комнаты этим утром. Затушил её о кофейную гущу, которая влажным осадком поблёскивала на дне кружки. И растёр припухшие веки, не сдерживая крупный зевок. Он тяжело спал не из-за кофеина, выпитого почти залпом на ночь. И даже не из-за ледяного душа, в котором пытался смыть с себя пламенные следы чужой слюны и пальцев. Собственную разбухшую порочную жажду, не нашедшую выхода. Блуждающие между извилин мысли, шепчущие ему вернуться и перестать ломать комедию. Перестать притворяться чем-то возвышенным и духовным, чем-то сложнее и многограннее алкоголика-писателя, не выпустившего ни единой книги. Отчего-то собственный голос в голове походил на бархат соседа. Но он не слушал. Старался.       Забаррикадировался в своей комнате, плевав, что ноутбук находится в чужой власти — он почти по-животному боялся возвращаться в царство мёртвых и неупокоенных. И чертовски жалел, что не купил эту грёбаную бутылку коньяка на получку, потому что от желания запить произошедшее хотелось лезть на стены. Но по итогу, как Ёнджун и решил до того, как душевный переворот свершился, в нём была лишь кружка кофе и глубокий раскол, пролегающий с каждым кадром памяти всё глубже и глубже.       Вопросы множились, как трупные опарыши, пожирая кипящий мозг. Каким образом Бомгю всё это устроил? Как это связано с упоминаемым никнеймом «BADBEAR» в комментариях? Про какую такую репутацию он говорил, и связано ли это с его порнографической деятельностью? Или есть некое ответвление истории, которую Ёнджун всё ещё не знает? Парень лишь нервно поджимал корни волос на висках и метался от двух состояний, абсолютно разнополюсных. Он не понимал этой внутренней дилеммы: он до ужаса напуган или любознателен? Хочет убежать или приблизиться? Узнать или оставить всё, как есть?       Стоя на выходе из собственной комнаты, он даже с трудом отпёр свою дверь, перво-наперво проверяя наличие соседа на отлёжанном диване. Никого. Занятый стул за обеденным столом и вытянутые бледные ноги... Нет, никого. Согнутый силуэт над туалетом, вяло показывающий большой палец... Вновь никого. Ёнджун уже было сделал шаг за порог, как чуть ли не раздавил... собственный ноутбук, покоящийся на проходе. Словно его подложили как капкан, в который парень определённо поймался бы.       Ёнджун с натяжкой мог назвать себя жертвой, если сравнивать себя с парнем из противоположной комнаты.       За стеной еле слышимо разливалась гитарная баллада, возможно, музыку забыли выключить, а Бомгю, определённо вмазавшись в сопли, находился в погранично-сознательном состоянии. Может, как лицезрел Ёнджун, рисовал очередные наскальные рисунки. А может, тихо плакал, пряча всхлипы под инструментальную мелодию. Чтобы не идти на поводу у мгновенно раздразнённого любопытства, Ёнджун, прихватив ноутбук, вновь оккупировал стол, оставляя пустой желудок без завтрака. Он слишком привык делить его с патлатым соседом, которого сейчас не было рядом.       Открыл крышку, зажал кнопку питания и вошёл в систему. «Нужно поставить пароль» — напомнил себе парень, желая учиться на собственном горьком опыте. Или приторно сладком. В этом он тоже не до конца мог определиться. После боязливо запустил браузер, прикрывая большим пальцем веб-камеру. Ничего. Вкладки отсутствовали. Следующий пункт: история посещения — парень прошерстил последние переходы, которые заканчивались аж позавчерашним днём, не находя ни единого напоминания о вчерашнем кошмаре. Вновь ничего, стерильная чистота. Всё было до блеска подчищено, никаких сохранённых паролей, никаких сомнительных сайтов в строке поиска. Словно Ёнджуну это всё причудилось из-за изматывающей работы. Словно это был очередной его влажный, необъяснимый сон.       Только вот ясные, как хрусталь, небесные глаза, отражающие переливами искреннюю озадаченность — были высечены на подкорке сознания. Они были самыми живыми и реальными из всего кромешного мрака, произошедшего в стенах его комнаты.       Почему же, трусливо дрожа от воспоминаний и бессильно растирая лицо, чтобы не возвращаться к ним, в Ёнджуне просыпалось это дикое желание... писать. Почему ему так остро необходимо было переложить на бумагу произошедшее, рассказав незримому читателю про исписанные драные обои, про затхлый химический запах, про склад неиспользованных шприцев, ждущих своего часа. Часа, который рано или поздно настанет. Он упорно отгонял от себя эти догадки, возвращаясь к подсчёту использованных баночек и блистеров, разбросанных повсюду. К подсчёту разбросанной одежды, пустых прозрачных пакетиков со следами кристаллов соли. Возвращаясь к обнажённому силуэту во мраке комнаты, изгибы рёбер в голубом отблеске монитора, впалый живот, тощие, но всё ещё жилистые руки. Контрастный рельеф ключиц, тонкая шея, закованная чёрной кожей и металлом, болезненная бледность лица. Подведённые дымкой глаза, острый уголок усмешки. Губы. Жаркий, влажный рот.       — Блять... — шикнул Ёнджун, отвращённо кривясь. Собственные мысли-отрыжки скручивали желудок и активировали рвотный рефлекс. Как он мог так опрометчиво поступить? Как мог дать слабину перед соблазном, похожим на сладкое сновидение? С каких пор стал подкупным и беспринципным, с каких пор собственное достоинство потеряло вес и релевантность? С каких таких пор барахтался в трясине, засасывающей всё глубже? Действительно, чёрт возьми, как он мог так поступить...       ...С ним. С Бомгю, который пугал его своей бежево-тёплой, отталкивающе-неподходящей ему по тону заботой.       Внезапно скрипнули половицы неподалёку, дверные петли. Из соседней комнаты медленно выплыло тело, обёрнутое в тонкий плед, и вялой, неустойчивой походкой поковыляло в ванную. Ёнджун с замершим дыханием наблюдал за исчезнувшим в дверях, а после привычно морщился, слыша глухой кашель и выворачивающийся наизнанку чужой желудок. Капли желчи постоянно оседали на внутренней крышке унитаза, старший перестал пробовать отмывать их — бесполезно. Бомгю рвало с нарастающей периодичностью. Он употреблял всё больше и больше. А его заживший не так давно нос вновь начал резко кровить и забиваться.       Ёнджун не знал, зачем следит за регрессией своего соседа. Зачем всегда настороже в такие моменты, почему хочется проконтролировать блюющего желчью и слюной парня, постоять в проёме, обязательно держа телефон при себе. Вызов скорой теперь шёл главным контактом в списке. Следом вновь шла бывшая. На этом список номеров заканчивался.       В подобные случаи, когда сосед чудом пробуждался после мефедроновых вечеринок на одного, Ёнджуну всё ещё хотелось взглянуть в его естественные глаза, без силиконовых заслонок. Но тот имел привычку держать линзы в собственной комнате, и иногда у старшего складывалось впечатление, что он их и вовсе не снимал. Тайна чужих глаз пожирала Ёнджуна с каждым приближающимся шагом. С каждым пророненным словом вместе с вишнёвым никотином, с каждой личной подробностью, раскрываемой добровольно, даже через скрип стиснутых зубов. А чужое предупреждение о «подумать дважды» лишь хлыстом подстёгивало его желание разворотить подарочную упаковку и добраться до сути.       Как же... хочется знать о Бомгю больше.       Ёнджун рефлекторно подорвался с места, щёлкнув чайник, и стал ждать, пока сосед по традиции закончит заблёвывать толчок и разделит с ним не менее традиционный завтрак. Смотря на дрожащие пальцы, он тщетно боролся с волнением, не зная, стоит ли обсуждать произошедшее между ними. Вчерашнее грехопадение было катастрофической ошибкой: это понимают оба, думалось Ёнджуну совершенно точно и бесспорно. Так же думалось, что мутить и без того беспокойные воды не стоит, по крайней мере, в процессе чужих отходóв. Лишнее сотрясение воздуха для человека, который вряд ли будет в силах поддержать разумный диалог. Трусость или рациональность это были — неизвестно.       Ёнджун предпочёл не заострять внимание на собственном вздрагивании, когда дверь ванной комнаты спустя время резко скрипнула.       — ...Вот же блять, — выдохнул вышедший Бомгю, цвета офисной бумаги, шаркающей походкой направляясь к дивану. Его взгляд, казалось, стыдливо не встречался с впившимся ёнджуновым, который боялся, что босые ступни соседа зацепятся друг за друга. Но туша успешно плюхнулась на мебельную обивку и моментально болезненно закряхтела, боль явно не покидала границ чужого черепа. Всего Бомгю, от пяток до кончиков волос. Его чуть приоткрытый взгляд устремился в потолок, затылок покоился на спинке дивана. И пока он кутался в плед, его голос, осторожно разрезающий напряжённую тишину в квартире, достиг единственного слушателя. — Жаль перевёл зазря батончик шоколадный. Он был вкусный, кстати.       «Спасибо» — сиротливо добавил молчаливый взгляд, искосо направленный на притихшего соседа. Ёнджун так и стоял: подпёр столешницу поясницей и скрестил руки, напряжённо поджимая губы. Но после услышанного никаких «переведённых зазря» батончиков не было. Он получил ответ на один из многочисленных вопросов, совсем необязательных и незначимых, но был так по-детски доволен этим знанием. Настолько, что несдержанно хмыкнул под нос, криво улыбаясь. Удивительно, с какой легкостью Бомгю перекручивал его эмоции вверх дном: расставлял в нерасшифрованной последовательности, генерировал новые, неидентифицированные, и катализировал взрыв чувств широкого спектра от ярости до подчинения.       Даже сейчас, еле заметная улыбка на его губах, облегчённая, появившаяся на выдохе, вытягивала из Ёнджуна что-то, чему он сопротивлялся долго и упорно.       — Есть ещё один. Будешь?       Это неоднозначное приятельство с масляным послевкусием.

✖✖✖

      Растворимое кофе было заменено на «커피», которым он занюхал утренний перекус. Бомгю переместился ближе за мгновение, стоило Ёнджуну отвернуться к скворчащей сковороде. И когда повернул голову, чтобы предложить наполнить желудок хоть чем-то, сосед, притаившись за столом, уже потягивал вишнёвую сигарету.       — Я не-... голоден, — сегодня его голос звучал приглушённо, даже... скромно. Словно Ёнджун не единственный, кто лишён покоя со вчерашнего вечера. И не единственный, кто не смог найти себе места в узких стенах совместного жилья. Он резко закашлялся после затяжки и вдруг обронил. — ...Да и пусть желудок будет пустым. Старик же сегодня придет.       Его покрытые голубым инеем глаза нерешительно забрались на Ёнджуна, с трудом удерживаясь на уровне с его хмурым, непонимающим поначалу взглядом. И трусливо сползли к низу, стоило осознанию в нём проявиться. Привкус масла на корне языка стал Ёнджуну почти родным. Бомгю чиркнул зажигалкой, раз, два, выдавая крупную дрожь. Три, четыре, ругнулся сквозь зубы и лишь на пятый нервно подкурил вторую по счёту сигарету. Нос защекотал вишнёвый ароматизатор, который также природнился в обонянии. С каких пор ему становилось спокойнее на душе из-за этого? С каких пор в компании Бомгю ему стало... привычно?       — Значит потом... поешь, — лишь отозвался Ёнджун, не желая развивать тему, прикрытую соседской дверью. Половину готовой глазуньи он оставил на сковороде, вторую — в тишине проглотил под треск пергамента чужой сигареты. Бомгю не мешал, как обычно бывало под веществами или ребяческой доставучестью, из-за которых Ёнджун списывал с него пару-тройку лет. Тот и вовсе разглядывал что-то через окно, почти не выдавал своё присутствие рядом, лишь хрипло выдыхая очередную глубокую затяжку. На его лице прослеживалась осенняя хандра и серость, в уставших от течения жизни глазах, даже сквозь линзы, Ёнджун высмотрел эту горькую тоску и обречённость. Хотелось спросить, поинтересоваться, что же скрывалось в костном склепе его черепа, какие тайны глушил в себе никотином и отчего держал рот на замке, хотя в своём молчании кричал о чём-то, молил прислушаться.       Но сколько бы Ёнджун ни заострял слух, ни сводил пытливого взгляда-прицела, из чужого рта на финальном сизом выдохе слетел лишь еле разборчивый инородный шифр:       — ...Лилит же обойдётся без подробностей выплаты аренды, верно?       Голубые глаза неотрывно выискивали в чужих что-то, возможно, декомпилятор, способный разобрать суть между строк. И Ёнджун рискнул довериться своему вручную собранному механизму с небольшой базой перевода и кивнул, понимая, что криптографический ключ был подобран верно:       «— Мои истории, сам я... всё ещё тебе нужны, верно?»       — Верно, — добавил он твёрже, впервые за проведённые совместные месяцы наблюдая непривычно-воодушевлённую улыбку на чужих искушенных губах. Вероятно, он неприлично долго разглядывал это необъяснимое явление, лишённый дыхания. Вероятно, Бомгю находил и этот временный ступор чем-то забавным, раз продолжал так легко и непринуждённо, по-человечески естественно улыбаться. Словно всё ещё имел способность радоваться, вырабатывая собственный дофамин. Хотя, Ёнджуну стоило не забывать, что у этого гормона в мозге Бомгю мефедроновое поддельное происхождение. Поэтому он лишь потупил взгляд, чтобы перестать запоминать парня таким лжесчастливым, и присоединился к перекуру, продлевая их уединение. — Лилит с лихвой хватает и того, что ты рассказываешь.       — Это... хорошо. Это хорошо, Ёнджун-а, — он поднёс к лицу соседа пламя зажигалки ещё до того, как тот успел найти свою. Его вытянутую из-под пледа тонкую руку хотелось беспричинно закутать обратно — парень выглядел болезненнее, чем всё это время до. Ёнджун оправдал этим своё маслянистое желание — утешить.       — Придёт старик, и я договорюсь с ним. И после сразу сяду писать. Я что-нибудь придумаю, — он не узнавал ни себя, ни свой твёрдый, окрепший голос. Ни своего кипящего желания найти решение сложившейся ситуации, ни ответственности за чужое понурое состояние. Он ещё никогда не был таким устремлённым и несгибаемым. Даже с бывшей, найдя в ней однажды зону комфорта, он расслабился и обездвижился, предпочитая притвориться камнем. Ожидая, когда же вода потечёт под него, поглощая коньяк ночами в компании черновой Лилит. Когда Ёнджун шёл на дно, жизнь бывшей не менялась — она всё так же оставалась птицей высокого полёта, ему недоступного. Бомгю же не просто присоединялся к его погружению, а устремлялся в глубину первым, словно указывая путь.       Может поэтому Ёнджун испугался? Что его моральное умерщвление впервые разделяли?       Может поэтому ему так хотелось Бомгю спасти?       Удивительно, как чужая жертвенность ради его интересов делала из Ёнджуна воина-победоносца. Его непоколебимая уверенность расцветала в каждом последующем слове:       — ...Я всё ещё хочу знать историю про линзы.       Ни ради книги, ни ради Лилит, ни ради писательского любопытства — всё это читалось в его открытом взгляде, обращённом лишь к Бомгю. «Я хочу знать тебя» — уверял он безмолвно, пока сосед буравил тлеющий табак своей сигареты. За пеленой струящейся дымки было слишком много мыслей, чтобы Ёнджун пробился через их плотность. Бомгю уже отсутствовал, был недоступен извне, лишь посеревшими вмиг глазами впечатался в тусклый огонёк. Добравшись до полоски фильтра, он медленно погиб.

✖✖✖

      Старик-арендодатель не изменял себе: всё та же клетчатая рубашка, всё то же обманчиво-добропорядочное выражение лица, из-за которого хотелось проявлять вежливость за его возраст и залысины. Пока он не делал вид, что поведение поманившего его в комнату Бомгю его как-либо удивляет. Как и поведение Ёнджуна, стиснувшего покрепче челюсти, добавляющего громкости телевизионному вещанию. Его брови всегда были строго неосведомлённо нахмурены, когда он был на глазах очевидцев в компании патлатого.       Но, как помнил Ёнджун, стоило его члену оказаться в чужой глотке, он довольно пыхтел и инициативно участвовал в процессе, словно весь месяц лишь об этом и грезил. Бомгю однажды хмыкнул, что «...таким, как он, нужно высвобождать своих демонов, чтобы самому в него не превратиться», и Ёнджун не понял тогда, оправдывает ли он старика или таинственно недоговаривает. Для него арендодатель уже и так был демонического происхождения, которое по невыясненным критериям крайне отличалось от происхождения Бомгю. Демоны могут быть разных каст. Или же Ёнджун излишне оправдывал соседа.       Прошло около двадцати минут какой-то мелодрамы, и началась приторно-навязчивая реклама про какой-то спортивный тренажёр, которую, как Ёнджун надеялся, прервёт отворившаяся дверь соседской комнаты. Обычно, оплата части аренды не занимала у Бомгю много времени, но сегодня он задерживался: сначала на десятиминутную рекламу, потом на вторую, через полчаса идиотского фильма, сквозь ванильный саундтрек которого ни черта не было слышно. Очевидно, Ёнджун не намеревался вновь становиться сведетелем этого демонического слияния, но проконтролировать неизвестность хотелось до стиснутых желваков. До нервного тика, который вынуждал его стопу отбивать активный такт по половице. До иссохших глаз, которыми он буравил чужую недвижимую дверь. До писка в ушах, которыми он старался уловить любой инородный звук. Но слышал лишь отголоски чужого довольного пыхтения, которое хотелось как можно скорее заглушить крутящейся рекламой.       Очевидно, оплата части аренды не должна была так непозволительно затягиваться. Очевидно, почти выпавший из-за только приоткрывшейся двери Бомгю, обнаженный и вымотанный, не должен был прихрамывать. Не должен был торопиться в туалет, стискивая рот. Очевидно, после минета, арендодатель не должен был прятать завязанный, использованный презерватив, пока нёс его до мусорки.       Очевидно, Ёнджун дрожал из-за страха за собственный скудный капитал, а не из-за пламенной ярости, сжирающей его, пока старик протирал взмокший лоб. И ему не нужно было так гневно втискивать конверт с деньгами, чтобы не выдавать обратного. Своей первородной неоспоримой злости.       — В этом месяце у меня были трудности... с деньгами, — заскрежетал он, откашливаясь, чтобы привести свой тон к около дружелюбному. Ему всё ещё нужно было остаться в этой квартире, а не поддаваться отчаянному непониманию. — ... Но я смогу отдать остальное уже через неделю. Всего пара тысяч вон, я сразу же верну всё, как только...       — Держи, — старик даже не слушал его, кратко заглянув в конверт и вытянув пару купюр, протянул их в ступоре вставшему парню. — Этого достаточно. Держи давай, пока я не передумал.       Противный тонкий звон раздался между извилинами. Ёнджун чувствовал себя обездушенной болванкой, неспособной на рациональное мышление. Неспособной даже протянуть руку и принять обратно деньги, с которыми он был готов распрощаться. Но это звенящее: «Почему?» строго приковало его конечности, пугающее: «Что происходит?» заледенило кровь, а «Что всё это значит?» обнажило искрящиеся провода-нервные окончания. Ёнджун неверяще нахмурился, пялясь то на протянутые деньги, то в удовлетворённо-пустые глаза в обрамлении старости и морщин. И он не выдержал:       — Что-...       Резкий кашель со стороны ванной, заглушенный в кулак. Молчаливое наблюдение, острый голубой взгляд, направленный на насупившегося старика, и вздёрнутый подбородок — провокация. Ёнджун мог поклясться, что услышал хлыст кожаной плети, когда старик недовольно цокнул и вытащил ещё пару купюр, почти втискивая их в руки оцепеневшего парня. И словно ошпаренный поторопился на выход, находиться в поле видимости блекло-холодных глаз стало невыносимо. Арендодатель кряхтяще натягивая куртку, прикрывал свой трусливый побег сухими оправданиями:       — Разовая скидка. В прошлом месяце вы неплохо сэкономили на... э-... электричестве. Поэтому... Кхм, ну что ж, мне уже пора. Бывайте.       Ёнджун так и стоял и слушал застрявший в ушах хлопок входной двери. Он действительно мог поверить в легенду про электричество, так как почти не находился дома и не использовал ноутбук — работа стала вторым домом, в который с каждым днём не хотелось возвращаться. Если бы только не одно «но», весомое и явное, бельмом маячащее в раме ванной комнаты. Бомгю помялся в проходе, обхватив себя руками и безмолвно поплыл по направлению к кухне, не пересекаясь с Ёнджуном взглядом. А он искал его глаза, искал в них разгадку произошедшему, искал опровержение домыслам, на которые наводило чужое поведение. Но ему не было суждено оказаться неправым в эту злополучную минуту.       — Что ты-... — купюры в сжавшихся пальцах слышимо захрустели. Телефон старшего пару раз повибрировал в угнетающем напряжении, но не вытащил тонущего в ярости парня. Он грозно шипел, обращаясь к далёкому, отвёрнутому от него силуэту. — Что ты, блять, сделал?!       Мужские плечи вздрогнули, сизая паутинка дала рябь — Бомгю нервно курил, опираясь свободной рукой о стол. По его дрожи в голосе не было понятно: плачет ли он или рассержен, подобно соседу, или и вовсе давит безумный оскал. Бархат осипше скрежетал:       — ...Лучше спроси, чего я не сделал.       Ёнджун рефлекторно сглотнул, когда парень перед ним, осыпаясь вместе с пеплом сигареты, тлеющим и чахнувшим, обернулся серым видением. Все эмоции, на которые он был способен, смешались на его лице, собирались влагой в уголках покрасневших глаз, трещали по швам во рваной, со скрипом натянутой усмешке, скрывались в колкой дрожи, бегающей по вздрагивающим конечностям. На пояснице и бёдрах розовели свежие следы чужих пальцев, присоединяясь к только рассасывающимся со съёмок гематомам. На нём никогда не было живого места. В нём самом ничего живого не было тоже.        — И что же? — еле прошелестел Ёнджун, пропуская мимо ушей возобновившуюся вибрацию смартфона. Его трель заглушалась бесперебойно колотящимся сердцем, надрывно ноющим в груди. Заглушалась даже тихим шёпотом, самым приоритетным звуком в эти секунды:       — Не сопротивлялся, — Бомгю вновь глубоко затянулся, неустойчиво покачиваясь на месте из-за слабости в ногах. Ждать вердикта стало не невыносимо: патлатая голова всё сокрушимее наклонялась к земле, вжималась в плечи, не выдерживая многотонного пригвождающего взгляда. Может быть, где-то глубоко внутри, он теплил надежду на благодарность. За жертвенность и неравнодушие. За тёпло-бежевую заботу. Ёнджун же не мог благодарить за такое её проявление: идущее во вред благодетелю, разъедающее токсинами изнутри и превращающее в перегной. Ёнджун не мог благодарить за то, в чём не нуждался. Бомгю, спрятав болезненно скривлённое лицо за отросшими патлами, продолжал что-то оправдательно шептать: — Ты говорил, тебе не нужны мои грязные деньги. Но против своих же ты ничего не имеешь, верно?..       — Я же, блять, говорил-... — на каждый приближающийся шаг Бомгю невольно вздрагивал.       — ...Зато теперь у тебя есть лишние деньги. Купи своей девушке букет и извинись за пропущенные звонки. А ещё ты наконец можешь продолжить писать, и...       — Я же, блять, сказал: не такой ценой!! — рокотал свирепо Ёнджун возвышаясь над сгорбленным парнем. Тот втягивал голову в шею и отчаянно окольцовывал себя руками, словно огораживаясь от соседа за непроницаемой оболочкой. Его льющаяся злость почти не наносила увечий по идущей трещинами защите. — Кто тебя просил об этом, а? Решил уберечь мои колени и сам встать на свои?! Ты — не цена моего спасения, Бомгю, мне это нахуй не надо, понятно?!       — Нет... не понятно. Мне не понятно, — патлатой головой сокрушённо помотали. Подняли трупно-окоченелый взгляд полный мёртвой надежды и брошенности. Полный стеклянного блеска сиротливо бегущих слёз. Его тихий ответ раскрошил твёрдость Ёнджуна в алмазную крошку. — Я не вставал на колени, я уже давно с них не поднимаюсь, Ёнджун, — слова хриплым отчаянием срывались с трясущихся губ. — Может, я наконец нашёл этому применение? Может, я просто хотел быть полезен? Почему ты просто, блять, не возьмёшь да и не используешь меня по назначению, почему?!       — Да потому что нет у тебя никакого назначения, Бомгю! Ты - не товар, не вещь, чтобы я тебя, мать твою, использовал! Ты, блять, живой человек, ты же, чёрт возьми, мой дру-... м-мой-...       По ощущениям Ёнджун навернулся на лестнице и, ломая рёбра и позвоночник, полетел кубарем вниз. Боль от осознания захлопнувшейся ловушки поглотила его, тщетная борьба против внутреннего неприятеля была с крахом проиграна. Он захлопнул рот, чтобы не выдать большего и для себя неизведанного, предпочитая надеяться, что Бомгю не поймёт его внутренней борьбы. Наверно, Ёнджун был единственным, кто страдал от подобных дилемм. Наверняка, Бомгю был далёк от таких тесных людских понятий, но и сам старший уже давно их себе не приписывал.       У Ёнджуна не было друзей. Приятелей, товарищей или коллег. Не было близких, не было старых знакомых больше, лишь единственная бывшая, оставленная где-то в прошлом. В настоящем у Ёнджуна был лишь сосед, с которым он условно знаком пару месяцев. У которого, он готов признать, хороший музыкальный вкус, отвратительный юмор и острый язык. У которого тело исписано, как холст, космическими оттенками, ореолами и галактиками, а само оно тонкое, бледное, изношенное. За его голубыми линзами скрыта вековая усталость и опустошение, бесцельное течение жизни, тщетность. Одиночество. Ёнджуну не стоило находить в них отголоски себя.       У Ёнджуна в жизни был лишь сосед, который любит вишнёвые сигареты, его утреннюю яичницу, шоколадные батончики и проклятый мефедрон. Который болтает без умолку, дай только повод, качается на стуле и снюхивает со стола солевые кроссворды. У которого каждая история на вес золотого слитка, у которого в комнате кладбище на одну персону, у которого взгляд сейчас... девственно-испуганный. Такой искренний и чистый, как ледяная прорубь, трескающаяся под давлением. И Ёнджун погружался в неё самозабвенно, не страшась смертельного обморожения. Протянул ладонь к чужому плечу, чтобы научиться поддерживать. Протянул вторую, утягивая самого заледеневшего Бомгю к себе, чтобы вспомнить, как работают простые объятия.       Толчок в грудь вышел удивительно крепким. Ёнджун отшатнулся на пару шагов, хрипло откашлялся, чувствуя, как руки моментально захолодели, лишившись тепла чужой кожи. Сам он тоже чего-то лишился, когда вновь протоптал свой путь по иссушенным слёзным путям к опустевшей проруби. Сквозящая пустота. Вакуум с бледно-голубым оттенком.       — Держись от меня подальше, — прошелестел Бомгю, плавно пропадая из поля зрения под вновь раздавшуюся вибрацию смартфона. Ёнджун и без его рекомендаций знал правила игры, но бездумно нарушал их, выдумывал новые. Он хотел бы забыть о секундной слабости мгновением ранее, забыть о желании прижать парня покрепче к себе и без слов объяснить пару простых истин. Объяснить, что Ёнджун не нуждается в его жертвенности, что ему жаль его отбитые истерзанные колени, и что... сам он не против присоединиться к нему, сровняться, быть на одном доступном уровне.       Быть ближе. Даже стоя на коленях вместе с ним.       Бомгю вряд ли нуждался в таком приятеле. В ком-либо. В Ёнджуне в целом. Последний, очнувшись от хлопка соседской двери, раздражённо скривился от непрекращающейся трели и спохватился смартфона, не глядя принимая вызов.       Бывшей стоило бы сдаться ещё месяц назад, когда он отказался от её финансовой помощи.       — ...Я же просил тебя, не-...       «— Добрый день, Чхве Ёнджун, верно? Вы недавно откликнулись на вакансию автора-публициста, мы возобновляем набор, для вас всё ещё актуально?»       Ёнджун опустошённо пялился на зажатые деньги в руке, оглянулся на закрытую соседскую дверь, вслушался в тишину квартиры. И прошелестел совсем беспомощно:       — Актуально... — судьба всегда была к нему беспощадна. Кажется, это их с Бомгю и объединяло. Ёнджун скрежетал сквозь стиснутые зубы, чтобы скрыть сорвавшийся всхлип, сбежавший вместе с редко-позволяемой слезой. Хотелось, правда, позорно реветь, скулить и получить ответ на единственный вопрос: «Почему сейчас? Почему только сейчас?». Но вместо этого, он лишь сжимал влажные веки, давя обречённую улыбку: — Конечно, актуально.