the neighbour.

                    «Говорят, человек — существо адаптивное, подстраивающееся. Человек привыкнет к аду на земле, если альтернатив не останется.       Я же не мог привыкнуть даже к блаженному вдоху из-за бегущего по вене химического соединения. К закатывающимся тускнеющим голубым глазам, к растекающемуся по лицу наслаждению, эйфорическому умиротворению. Я не мог привыкнуть оставаться за бортом этого мира, слыша глухой хлопок запертых дверей перед носом.       Я был так близок, казалось, под кожей, в каждом капилляре, но так далёк от понимания, что же он чувствует. Куда прячется от реальности, которая его породила?»

✖✖✖

yakui the maid — continium

      Тусклая однодневная жизнь раскрутилась, разорвав замкнутый круг овсянки, бетонной крошки и голоса соседа, лично или через стену. Ёнджун с головой ушёл в стажировку, которая была лишь необходимой условностью. Последний раз отметился на стройке, не лукавя, благодаря за вызволение из жизненных трудностей, и с головой ушёл в сбор материала для статей. Отвлекающих факторов не было: Бомгю уже вторую неделю находился в затяжном марафоне с их последней беседы, днём пропадая на съёмках, а вечером в стенах собственной комнаты, обязательно выкручивая громкость колонок на максимум. Словно заслоняя звуком своё пребывание в доме, он даже не пел больше, оставляя за собой лишь намёк на жизнь. Призрачное присутствие.       Но Ёнджун продолжал улавливать его боковым зрением, скользящим между своим убежищем и ванной.       Бомгю стал выглядеть хуже, лицо осунулось из-за отсутствия естественной потребности в еде, яичница оставалась нетронутой и в итоге выбрасывалась. Всё заменялось порошком: пища, вода, сны, коммуникации, время... сосед. Его нос кровил ежедневно, судя по оставленным салфеткам на раковине. Выражение лица не менялось, точнее, отсутствовало вовсе: безэмоциональное фарфоровое изваяние. Глаза теперь скрывались не только за линзами, но и длинными прядями, Ёнджун ловил лишь его профиль, который к нему не обращался. Бомгю перестал вторгаться в его узкий мир и к своему не подпускал, редко скользя на периферии. Не проявляя интереса на возобновлённую деятельность, на отсутствие смен на стройке и возвращению к печати на ноутбуке. Не останавливаясь, не задавая вопросов, он освобождал желудок от желчи, вытирал нос и возвращался к закрытой химической вечеринке под надрывное гитарное соло. Песни за стеной сквозили отчаянием и беспомощностью, как никогда до. Каждый раз, когда сосед пугал его своим новым пределом, — доза продолжала расти дальше. И Ёнджун не знал, в какой момент ему потребуется оторвать руку от пульса и набрать скорую, которая, очевидно, в этот раз не успеет.       Бомгю был поглощён мефедроновым употреблением. Или, сказать точнее, мефедроном поглощён.       Ёнджун тонул в одиноком волнении, напоминая себе, что спасение утопающего дело последнего. Про спасение Бомгю не было и речи — старший считал себя прагматичным реалистом. Хоть и с каждым совместным днём подобный типаж переставал подходить к лицу. Рядом с таким соседом Ёнджун стал непозволительно эмпатичным.       Ему оставалось наблюдать, как сосед в определённое время после студии с трудом отпирал парадную, втягивал себя через порог и, маятником раскачиваясь, по стенке отправлялся в свой бункер, чтобы продолжить употребление без гостей. Без свидетелей. Без Ёнджуна, молча провожающего его тень взглядом.       Стажировка, благо, привносила в его скудные будни немного удовлетворения — первые статьи были без серьёзных правок одобрены редакторами, и в целом он производил приятное впечатление — так хотеть работать мог только Ёнджун. Особенно после всего пережитого. И ему отчего-то так хотелось поделиться этим именно с Бомгю, оттянуть его от очередных солевых дорог и усадить рядом, внемля любой истории, которую он захочет поведать. Он же... всё ещё захочет?       Пока лишь приходилось смывать желчь в унитазе и стирать капли крови, стелющиеся по пути до соседских дверей. Вновь привыкать есть в одиночестве, готовить на одного, поджигать сигарету своей зажигалкой. Смотреть телевизор одному. Без вдохновения пялиться на текст, по которому безумно скучал, но пришёл ни с чем. Совсем один, брошенный и ненужный. Ёнджун подлетел слишком близко, чтобы сохранить восковые крылья. Пламенное солнце не терпело нарушения границ, теперь он знал это, разбившись, подобно Икару, об острые прибрежные скалы.       Сегодня он работал над статьёй, в тишине скуривая вторую сигарету подряд. В голове звоном раздавался рокотящий рок, словно сознание желало явления отсутствующего звена. Фантомная память, как при ампутации конечности. Вместо строк об открытом ветеринарном центре в их районе стелились смутные абзацы про необъяснимую тоску. Про привязанность, которой тяжело дать обыденное название. Он слишком многое знал про Бомгю, чтобы не быть включённым в его узкий круг. Но он также знал, что ещё многое предстоит узнать, чтобы действительно соответствовать этому почти вырвавшемуся «друг».       Хотел ли он удостоиться такой чести или просто отстранённо вести личные интервью с Бомгю, оставаясь беспристрастным — мучительный выбор из двух зол. Ни первое, ни второе не оставляло его равнодушным. Ни первое, ни второе не давало чувствовать себя в безопасности. Можно ли было чувствовать себя так с Бомгю, у которого взгляд потеряно блуждающий даже в стенах жилища, у которого нервный тремор, выдаваемый в истончённых пальцах, у которого нос натёртый и нерабочий из-за беспрерывного употребления, которым он себя душит? И заочно душит Ёнджуна, что напрягал слух из-за каждого шуршащего передвижения за стеной, из-за каждой паузы между нескончаемыми грохочущими рок-протестами. Чтобы проскользнуть между зубьев тонкого механизма, между ржавыми шестерёнками и поршнями, вновь достав до ядра. Дотянуться до Бомгю хотя бы с помощью звука.       Почему же тогда Ёнджун его не издаёт?       Обнажённое «друг» вырвало язык с корнем, парень запретил себе подобные помыслы и разучился элементарно говорить, потому что с Бомгю... хотелось говорить только из-за этого. Вследствие устоявшихся околодружеских отношений, а не вопреки им.       Поэтому, не имея больше слов в запасе, которые могли бы обелить его ранимую, развороченную душонку, Ёнджун делал вид неосведомлённого немого. Делал вид, но не был им. И в этом была проблема, потому что Бомгю нужен был стоп-сигнал, чтобы ослабить мефедроновую удавку.       Ёнджун не знал, как избавить человека от зависимости. Что предоставить взамен, во что заставить поверить и к чему пристрастить ещё, чтобы испробовавший сильнейшую эйфорию на вкус повёлся на его тщетные уговоры. У него ничего не было для Бомгю, кроме скомканного понятия «друг», которое отвергли. А у Бомгю всегда была дорожка мефедрона и дружок-торчок, навещающий его затяжную тусовку в последние дни. И лицо у него вновь было горько-печальное, стоило взглядом наткнуться на Ёнджуна, работающего за обеденным столом. Почему же... почему он выглядел так, словно именно Ёнджуна ему было жальче, чем полусознательного парня, притащенного под руку домой.       Он искал ответы в написанных абзацах, потерянные из виду подсказки, рассыпанные между букв белыми кристаллами. Отрывался от статьи, возвращаясь к тексту, перевалившего за несколько десятков страниц, и тоскливо набирал пару рассуждений, не подкреплённых самим главным героем. Оглядывал пустующий стул рядом и добавлял холодного опустошения словами, сплетая их в одно, два, три предложения. Разворачивая, вытягивая из себя слои сомнений и предрассудков, страх, туго переплетённый с запретным интересом, чувствуя, как комок в горле тяжело сглатывается. Нож предчувствия давил с каждым днём всё сильнее. И спустя пару дней, как начал наведываться Кай с его этим отвратительно-извиняющимся выражением, Ёнджун насторожился. Потому что в определённое время их не было, не было волочащегося тела без памяти и воли, которое висит на Кае и как помешанное лепечет то о дозе, то о грязном минете прямо на пороге. Не было запертых дверей, разрывной музыки, нарастающих стонов, пробивающихся между агрессивным гроулом. В этот день всё пошло не по плану, когда Ёнджун привык видеть Бомгю лишь на мгновение, радуясь, что он прожил хотя бы ещё одни сутки. «Радуясь». Удивительно, как это слово вырвиглазно соотносилось к чему-то, связанному с Бомгю.       Он не знал, что за чувство его повело. С момента, когда в дверях должен был появиться Кай и его ноша, прошёл долгий час. Ужасающе долгий и пугающий. Ёнджун не знал, схватившись за ручку двери, куда хочет пойти и что увидеть. Но накинул куртку, проверив наличные — причина купить лишнюю пачку сигарет его оправдала. Но не утолила желания удостовериться, что с соседом всё в порядке.       «Я никогда не буду в порядке», — напомнил шелест бархата, и Ёнджун вздрогнул, понимая, как в эту секунду он жалок и бесполезен. Бомгю отрёкся от него, уединился со своей зависимостью и не нуждался в друге, которого Ёнджун не знал, как отыгрывать. Как примерить роль того, с кем ни знаком, ни даже наслышан издалека. И такой ли он друг, если продолжает прикрывать первородное волнение покупкой сигарет?       Дыхание резко спёрло. Внезапно он перестал задаваться какими-либо вопросами. Отворив парадную, Ёнджуна волновала лишь одна туша, одиноко лежащая пластом на лестничной площадке. В позе ползущего в окопах, Бомгю вяло тянул руку в сторону двери и неразборчиво мычал, безрезультатно пробуя встать. Но он не мог, не в его состоянии. Лицо покоилось на бетонном грязном полу, растёртое о рельеф в поверхностные ссадины: скулы, нос и лоб пострадали больше всего. Одежда вымазана в дорожной пыли и то ли в мусорных отходах, то ли рвоте, Ёнджун старался не разглядывать. Он как вкопанный встал в дверях, не дыша наблюдая за немой картиной: жалкий и никому не нужный парень кряхтел и бормотал что-то под нос, почти припадая губами к холодному полу. Словно у них началось соитие. Приглушённые смешки, трение одежды о бетон и блуждающие по поверхности пальцы: интимное свидание, свидетелем которого Ёнджуну не стоило становиться. Не стоило видеть так низко падшего соседа, обдолбанного в сопли, что не мог справиться с собственной координацией и телом. Не мог просто справиться.       Ёнджун повис в масляной субстанции, как мутированный экспонат в формалине. Весь мир растворился в нём, перестал иметь значение, стал обтекаемым и скользким. Только Бомгю продолжал иметь острые углы, площади трения, чёткий силуэт. Только Бомгю был в приоритете, Ёнджун спустил себя с цепей и подлетел к обмякшему телу, подхватывая под руки. Рывком поднял, сгрузил на себя, не думая о брезгливости и пятнах рвоты уже на собственной одежде. Бомгю смердел чем-то зловонно-химическим, пускал слюну из приоткрытого, блеющего что-то рта, и еле держал голову на весу, пробуя разглядеть своего спасителя.       Ссадины на вымазанном в грязи лице налились лимфой и точечным воспалением. Ёнджун же был соткан из отчаянной злости, не имеющей определённого очага. Из-за чего он так горько скалился, заламывал брови и чувствовал подступающую колкость в веках, смотря, как Бомгю ватно заваливается на него и бессознательно скользит затуманенным взглядом? Из-за того, что сосед превращает себя в подобие человека, безвольную куклу, набивая пустое пластмассовое нутро порошком? Из-за того, что его ноги с трудом двигаются, язык заплетается и не воспроизводит связанные мысли, которые иссякли, а сам Бомгю норовит осесть на пол, вновь обездвижитьcя, следуя какому-то наркотическому протесту?       — Чт-... куда т-ты-... меня-... не п-пойду... — сопротивлялся в бреду парень, но лишь словесно, повисая на шее Ёнджуна безвольной тряпкой. Тот не придал значения, волоча тощего парня через порог в квартиру, на ходу судорожно думая, как облегчить его участь. Или свою. С тех пор, как они живут под одной крышей, их судьбы плотно взаимосвязаны.       Ёнджун не намеревался церемониться: сбросил парня на диван и, не обращая внимания на его слабо отпихивающиеся руки, принялся стягивать с него вымазанную одежду. Сначала шла потрёпанная кожанка с полувырванными металлическими кнопками: Бомгю враждебно мычал ругательства и принялся крутиться, но так медленно и неряшливо, что лишь помог в освобождении из рукавов.       — Отъе-... отъебись... бл-лять... не трог-... мен-...       Дальше Ёнджун, всё ещё пребывающий в состоянии аффекта, потянул через его голову чёрный лонгслив с подобным торчком-панком на принте, стараясь не цепляться взглядом за новые телесные увечья. Свежие кольца гематом на предплечьях, бордово-красный лишайник-засосы, слепок чьих-то зубов на груди и рёбрах, полумесяцы впившихся ногтей и отпечатки пальцев на боках и талии. Можно ли привыкнуть к такому зрелищу, даже видя подобное ежедневно? Ответ был у Бомгю, который скучающе осматривал собственное тело, как нечто инородное и ненужное, каждый раз, когда Ёнджун имел неосторожность интересоваться поначалу его состоянием. А тот лишь отрекался от себя, деперсонализировался, ведь иначе, как он выражался в подобные моменты, не смог бы «вылизать чью-то задницу на камеру или подставить собственную». А потом подтверждал своё обесценивающее отношение, туша между пальцев табак сигареты. Рубцы на коже фаланг намекали, что парень уже давно перестал что-либо чувствовать.       — С-сука, я сказ-... ал, х-хватит, блять, не-... нет-... отпусти-... — Ёнджун упорно игнорировал наркотический бред соседа, ровно до следующего момента. Тонкие пальцы впились в его запястья, словно от этого зависела жизнь. Словно Ёнджун делал что-то мучительно страшное, когда, расправившись с ремнём и молнией, принялся стягивать джинсы с его узких бёдер. Распахнутые от страха голубые водоёмы наполнились влагой, изливаясь ручьями по саднящим скулам, дыхание хрипло сбивалось, Бомгю отрицательно мотал головой и продолжал измученно лепетать, ломая Ёнджуна с каждым словом:       — Прошу-... пожа-... луйста-... только не снова-... только не-... хватит... хватит...       Его истошные мольбы прошибли парня на ледяной пот. О чём он говорил? С кем вёл разговор? От чего пытался отчаянно спастись, находясь в абсурдной безопасности? Ёнджун причислял себя к последнему невольно, но выдал эту новую особенность в осторожном отступлении, успокаивающем тоне, стирающих слёзы касаниях:       — Хэй... посмотри, посмотри на меня, — ладони подхватили горячее лицо, направляя на зов. — Ты дома. Ты дома со мной, слышишь?       Голубые мутные воды с трудом фокусировались на взволнованных, ввинченных глазах, на глубокой чёрной радужке и нашли в них спасательный трос, потянувший наверх. Ближе к необходимому кислороду, ставшему дефицитом для работающего на износ сердца. Бомгю хватал ртом воздух, хрипел, судорожно в панике метался по лицу перед собой, наконец признавая парня. Соседа. Дру-...       — О!-... Ён-... Джун-а... это ты-... — он блаженно растёкся в улыбке, смаргивая остаток влаги с ресниц. Та обсыпалась хрустальными осколками по скулам и вновь исчезла под подушечками ёнджуновых пальцев. — А я дум-... думал, они-... а это ты-... Это ты-... — бессвязно бормотал парень, беззаботно распластавшись по дивану. Он засветил зубами, словно и не намеревался беспричинно разреветься мгновением ранее. Стягивающие запястья пальцы исчезли, Бомгю томно протянул, полностью расслабляясь:       — Тогда-... можно, тебе можно-... — его бёдра приподнялись выше, позволяя Ёнджуну беспрепятственно закончить начатое. Тот стянул драные джинсы, бельё парня, собирая в охапку грязные тряпки. И намеревался уже запустить стирку, как машинально откликнулся на чужое мычание со стороны оставленного без внимания парня.       — Что тако-... Блять, Бомгю, какого хуя! — пригласительно расставленные ноги нехотя сдвинули и вновь промычали:       — Какая-то долгая... у тебя прелюдия, Ёнджун-а... Ты разве не с-собираешься... меня... трахнуть...       — Ты совсем ебанулся? Конечно же, блять, нет! — Ёнджун сконфуженно встал в дверях ванной, сминая ком одежды в руках. Чужое разрешение «можно» обрело другие краски, которые совершенно парню не нравились. Что было в его голове всё это время? Что стелилось перед глазами навеянным веществами пеленом? Старшего распирало от незнания и растерянности, пока он наполнял барабан стиральной машины, вслушиваясь в каждый скрип дивана. Стоило выбрать режим и запустить процесс, Ёнджун подорвался от грохота и недовольного стона, в котором вновь фигурировало его имя.       — Блять, ты... — скрежетал старший, подхватывая свалившегося с дивана парня. Его острые колени если и пострадали от удара, то сквозь космические гематомы не было видно тяжести последствий. Обнажённое тело охотно льнуло ближе, обжигая кожу шеи пламенным шёпотом:       — Знаешь, я должен... сказать тебе «спасибо», Ёнджун-а... — он ткнулся носом в плечо, глуша рвущийся смех. Ёнджун знал, что в такие моменты ему смешно вряд ли будет. — Благодаря тебе... и собранным на трансляции... деньгам, от которых ты отказался, я-... могу убить себя быстрее!       И вновь смех, вспарывающий грудную клетку без анестезии. Хирургическое вмешательство ржавым лезвием, что не рассекает, а рвёт, тянет мясо за собой. Ёнджун со второй попытки проглотил вставший ком, не зная, вина ли это или ярость. Жалость или гнев. Кипящее масло или вулканическая лава, сжигающая в своих патокой двигающихся массах. Ёнджун, стиснув челюсти, погрузился в эту испепеляющую неопознанную субстанцию, действуя на автопилоте: вновь перекинул руку парня себе через плечо и молча поволок в ванную, не отвечая на его нестихающий смех чем-либо.       — Сегодня было так весело, Ёнджун-а! — продолжал тот, перебирая хаотичные воспоминания в одурманенной голове. Он находился в каком-то обезумевшем мире, делясь его частью с угрюмым парнем, устраивающим его задницей на прохладный бортик ванной. Зажурчавшая вода не мешала его еле складному рассказу. — На съёмках нужно было принять пятерых. Одновременно, прикинь. Я сначала ахуел знатно, так как единственный пасс по плану, но потом мы заюзали что-то крышесносное всей командой, меня накачали попперсом и так смачно выеба-...       — Оставь меня без подробностей, — отрешённо прервал Ёнджун, заткнувший помпой слив. — Сколько в тебе?       Он вернулся к обмякающей туше, помогая встать и переступить через бортик в заполняющуюся ванную. Бомгю охотно подчинился, продолжая с энтузиазмом вещать о рабочей рутине:       — Пробовались трое. Но я не настолько растянут, чтобы принять столько одновременно, пришлось обрабатывать ртом и руками. Кто-то даже умудрился тереться своим стояком о моё плечо. Забавно, мне это напомнило сраного мамашиного ёбыря.       Бомгю неустойчиво качнулся, стоило ногам коснуться воды, и уткнулся носом в ёнджунову ключицу, посмеиваясь с собственных бредовых мыслей.       — ...Блять, я про дозу. Сколько в тебе миллиграмм? — он оттянул от себя повисшего парня, требовательно давя на вздрагивающие от смеха плечи, чтобы тот, наконец, успокоился и сел в набирающуюся ванную. Бомгю послушно опустился на дно, придерживаясь руками за торс, бёдра Ёнджуна, явно не для того, чтобы сохранить равновесие. Он облизнулся, пошло улыбаясь:       — У ребят были свои таблы. Какие-то разноцветные е-шки. Я таких даже не видел, удивительно. Такие яркие, круглые... — он заговаривал зубы, медленно проскальзывая пальцами под подол футболки старшего. К его несчастью, последний был неподступен, оттягивая от себя руки подальше и тяжело хмурясь. И как бы Бомгю ни дул губы, обиженно мыча под нос, как бы ни провоцировал то на конфликт, то на секс, Ёнджун старался абстрагироваться от его рассказов, от его блуждающего затуманенного взгляда, его липнущих рук и змеиной улыбки. Ёнджун, выпутавшись из окольцовывающих бёдра объятий, вильнул за куском мыла и вспенил его в руках. В душе, очень глубоко в душе, он надеялся, что мелкие ссадины и потёртости на лице парня не будут сильно щипать. Визуально выглядел так, будто намеревался добавить ещё, грубо отмывая грязь с щёк и лба не затыкающегося Бомгю:       — Надо почаще юзать экстази на съёмках. Бля, я реально думал, что сердце не выдержит, когда кончал. Картинка, уверен, получилась просто ахуенная, надо пересмотреть, как смонтируют. Составишь мне компанию? — Ёнджун был на грани поддаться желанию намылить его гадкий рот. Правда, что было хуже: нескончаемая тирада парня или собственный рой мыслей о нём — неизвестно. Он предпочёл мнимо поддерживать диалог, нежели пропасть в сгущающемся волнении из-за видимых на лице травм и невидимых душевных, заетых цветными таблетками. На вопрос Бомгю отрицательно качнули головой:       — Это потому, что ты зануда. А прод, между прочим, меня хвалил сегодня. Трахать только не стал, сказал, я слишком вмазанный. Ну и зря. Ты точно не хочешь потрахаться, Ёнджун-а? — он смыл его пошлую ухмылку ладонью, набрав воды и обмыв пену.       — Ты знаешь ответ.       Бомгю насупленно обтёр своё лицо, вновь требовательно наклоняясь к Ёнджуну через бортик ванны. Смотреть на парня с такого ракурса для последнего было невыносимо: слишком свежие воспоминания всплывали силуэтами, освещённые ноутбуком. Слишком много ощущений откликалось в паху, которые Ёнджун старался игнорировать и переключаться на мозг, рациональный и трезвый. Но он был атакован острием ухмылки:       — Да не ломайся, мы же оба знаем, что тебе это понравится. Тебе же понравилось трахать мой рот. Я не прав? Ну же, Ёнджун-а, одно твоё слово и-... — вода брызнула из душевой лейки, очевидно, слишком внезапно для заигравшегося Бомгю. Ёнджун сохранял тяжёлое молчание, омывая сидящего парня, с трудом заткнувшегося и утихомирившегося. Струйки заскользили по покрытому мурашками телу, Бомгю медленно протёр лицо, вновь зачёсывая влажные патлы назад и, Ёнджун мог поклясться, обиженно фыркнул:       — Ты так холоден сегодня, Ёнджун. Разве так себя должен вести... напомни, как ты тогда сказал?.. Друг? — новое слово-триггер словно электрошокер впилось в неподготовленного подопытного, и Ёнджуна затрусило, позволяя хищнику прокрасться ближе. Блуждающие пальцы Бомгю вновь зацепились за карманы домашних спортивок и потянули на себя. — Хочешь поиграть в друзей? Хочешь, Ёнджун-а, хочешь?       Ёнджун от крепкого притяжения покачнулся, упираясь в бортик. Согнутую некоторое время спину прострелило в пояснице, и он шикнул от боли, временно возвращаясь на землю. Подальше от змеиного голубого яда, отравляющего хитрым ликующим прищуром. Бомгю, найдя ахиллесову пяту соседа, настойчиво бил по нему, утягивая парня ещё ближе за руки и предплечья.       — Разве друзья не идут на уступки друг другу? — он пьяно хихикал, стоило завалившемуся за борт одной ногой Ёнджуну ворчливо выругаться. Спина ныла, голова пухла от токсикации соседом, а альтруистическое дело встало, стоило младшему раскрыть свой рот. Ёнджуна пугала собственная растерянность больше, чем намокшая штанина и горячая ладонь, опасно приблизившаяся к паху. Бомгю же, явно празднуя победу в своих утопленных в эйфории мыслях, продолжал наступление:       — Что насчёт дружеского перепихона? — завязки на спортивных штанах казались финишной прямой. Лентой, которую нужно разорвать. Бомгю приблизился к неряшливо завязанному бантику. — Я буду о-о-очень дружелюбным.       А затем, прикусив эглет, потянул, развязывая узелок. Но шнурок резко выдернули из его рта, обозначив проигрыш. Ёнджун откинул его ладони от себя, с трудом уместился перед ним, плевав на намоченную одежду, и пожелал как можно скорее закончить начатое. Добрыми делами вымощена дорога в ад, а Бомгю был слишком опытным путеводителем, чтобы Ёнджун не ускорил своё путешествие в его сероводородные котлованы.       — Сиди, блять, смирно, — раздражённо выругнулся он, игнорируя несходящую усмешку на чужих губах. С момента, когда их взгляды сравнялись, уголки его рта лишь растягивались шире — Бомгю открыто забавлялся над ним, его найденной слабостью и впивался в неё, пробуя раскусить плотную скорлупу. Ёнджун же упорно не позволял этого сделать: в равнодушном молчании омыл его волосы ещё раз, выдавил из тюбика побольше шампуня и принялся растирать его по волосам, чуть привстав на месте. Длинные волосы требовали большего внимания, чем короткие его, Ёнджун невольно увлёкся процессом, круговыми движениями втирая пену в корни и пропуская её через пряди. Бомгю что-то помыкивал нечленораздельное, подавшись вперёд и склонив голову, не препятствуя. Его горячие ладони вновь коснулись соседа, но последний был слишком вовлечён в растирание мыльной пены, чем в поджимающиеся пальцы на напряжённых мыщцах ног.       — Бля, а это приятно, — довольно протянул Бомгю, прикрыв глаза. — Не думал, что ты, друг, доставишь мне удовольствие так быстро.       — Завались хотя бы на секунду, — холодно скомандовал старший, не отвлекаясь от массажных движений на чужом затылке. Бомгю плавился в его руках, как соевый воск: держал бесстыжие глаза прикрытыми, губы чуть разомкнутыми от приятных ощущений, а голос интимно приглушённым, лишь смысл слов оставался несмываемо-грязным:       — Для этого мне нужно занять свой рот. Что насчёт твоего члена?       — Нет.       — Зануда. Зану-да-а, — голубые глаза чуть приоткрылись, остро стреляя в занятого парня. Тот не поддавался на провокации, не реагировал на отсутствие расстояния между ними, на разместившиеся на плечах руки. На бархатный смех, наркотическое безумие и ловушку-улыбку, такую же лживую, как и его химически-навеянное состояние. Ёнджуна сложно было подкупить этой пародией на человеческие эмоции, он вряд ли нашёл бы в этом что-то очаровательное и обаятельное, вряд ли с трудом отвёл взгляд, вряд ли продолжал не дыша смотреть на улыбку парня перед собой. В его состоянии нет никаких шансов одурманить подобным старшего. Последний, правда, задумался о трезвой версии подобных действий и собственных откликающихся ощущениях, походящих на одобрение. Осознание ударило в колокол и вернуло в испытывающую реальность. — Ёнджун-а зану-уда-а-а.       — Господи, — бессильно протянул тот на выдохе. Младший скривился и важно вытянул палец, явно намереваясь зайтись пьяной тирадой:       — Можешь не рассчитывать на благодать всевышнего. В этой квартире со мной ты обречён на тяжкий грех.       Ёнджун выгнул бровь, осматривая парня, как умалишённого:       — Это... типа, глубокая мысль или очередной подкат?       — А ты как думаешь? — заливистый смех подтвердил теорию о плывущем мозге, которую выдвинул мысленно Ёнджун. Он показательно закатил глаза перед тем, как направить душевую лейку на голову парня и смыть пышную, взбитую пену. Возможно, даже чересчур взбитую. Возможно, Ёнджун немного увлёкся этим процессом, имея неосторожность мазнуть взглядом по притихшему парню, расплывающемуся от наслаждения. Даже сейчас, когда поток воды скользил по его лицу вместе с щёлочью, Бомгю был небывало мирным и покорным. Руки сжимали ёнджуновы плечи, держа шаткое в его состоянии равновесие: его вело то в одну сторону, то в другую, поэтому Ёнджуну пришлось смириться с этим положением дел.       Он вслепую промывал его затылок, смывая пену с загривка и, вероятно, давил так настойчиво, что Бомгю в какой-то момент ткнулся подбородком в его плечо и полностью окольцевал руками шею. Ёнджуновы же руки невольно повисли в воздухе.       — Ёнджун-а, — протянул Бомгю умиротворённо, горячо выдыхая. — Знаешь что, Ёнджун-а...       — Ну что ещё? — устало выдохнул старший, возвращаясь к чужим волосам. Шампунь уже был смыт, но ему нужно было отвлечь себя хоть чем-то, чтобы не заострять внимание на чужом кончике носа, скользящем по ключичной косточке. На чужом тихом признании, без налёта насмешки:       — Без тебя я помираю со скуки.       В такие слова страшно поверить. Такому Бомгю верить страшно вдвойне: особенно, когда он звучал пугающе трезво. Но Ёнджун знал наверняка: умирает сосед не от скуки. И сам старший к чужой смерти не имеет никакого отношения: медленное умерщвление происходит без его участия.       — Охотно верю, — хмыкнул Ёнджун, сохраняя хладнокровие. Делать это, чувствуя горячий отпечаток чужих зубов в основании шеи, было довольно тяжело. — Можешь перестать кусаться?       — Можешь перестать ломаться? — за отпечатком последовало жаркое дуновение, мажущий поцелуй выше по шее, из-за которого Ёнджун поджал плечо и рывком отстранился. Отстранился, правда, формально, Бомгю потянулся следом, не распуская кольцо рук. — Эй, я в поисках твоих эрогенных точек.       — Тебе нечего искать, отвали, — началась визуальная битва: надменные чёрные против хитрого голубого прищура. То, что их дыхание сплелось между собой, оставалось на фоне: Ёнджун держал марку невозмутимости и самообладания, пока по его стойко выставленной защите били старыми приёмами:       — Признайся, девушка бросила тебя, потому что ты был занудой? — Бомгю облизнулся, предвкушая чужой разгром. Хотя, «предвкушать» что-либо в его состоянии было так же чуждо, как и любое логическое рассуждение. Ёнджун относил парня к царству животных, представляя на его месте тявкающего бездомного пса. Тот льнул похоже, продолжал вымазывать в слюне и нарушать личное пространство, пробуя дотянуться до лица хозяина.       Как говорится, собака — лучший друг человека?       — Не лезь не в своё дело, — с трудом увернувшись от прильнувшего Бомгю, Ёнджуну пришлось подставить скулу под мазнувший поцелуй. Бомгю низко посмеялся, прижимаясь щекой к щеке, и бархатно зашептал, щекоча раздразнённую кожу:       — Нечестно. Я же рассказываю тебе всё, — тонкие пальцы обхватили лицо Ёнджуна, требовательно обращая к себе. — Я рассказываю тебе.       Ёнджун продолжал думать о прирученном, подобранном на улице псе. Рассуждения о животном отвлекали от действительности, какое бы зверство в ней не совершалось: чужие губы разгульно блуждали по его линиям челюсти, подбородку, медленно пропитывая парня ядом через эпидермис.       Как собака поймёт, что человек — тоже её лучший друг?       — Ты сам хочешь этого, — прошипел Ёнджун, впиваясь в его влажный затылок и оттягивая, стоило горячему дыханию опалить слишком близко. Влажные голубые глаза испытывали его на прочность, которая сухой крошкой осыпалась с Ёнджуна с каждым ударом чужого сердца. Они были тесно прижаты друг к другу, чтобы не сосчитать сто десять ударов в минуту. Это предельно опасное значение — единственное, что пугало Ёнджуна по-настоящему. А не эти вялые попытки выкрасть поцелуи, не эти второсортные подкаты, цепляющие подначки и провокации.       Если Бомгю любит тяжёлые ошейники, значит ли это, что он стремится быть на привязи? Стремится стать прирученным кем-либо?       — А ты хочешь? — прошептал Бомгю в чужие губы, чуть скалясь от боли у корней оттянутых волос. Он застыл в ожидании ответа, впиваясь голубыми сверлами-глазами в соседа, не знающего, как соврать. Потому что правда лежала на поверхности, правда, которую нельзя завуалировать, прикрыть бесстрастием и невовлечённостью в чужую, леденящую до дрожи, жизнь. Выживание. Или, сказать точнее, проживание последних дней.       После стольких разделённых разговоров, которые Ёнджун боялся прервать собственным дыханием, разве мог он врать о равнодушии и незаинтересованности? Врать в лицо человека о «Да кому ты нужен!», что обнажал душу добровольно, демонстрируя самые гнилые её части. Даже если сам Бомгю хотел этого, Ёнджун всё ещё был в ответе за того, кого приручил. Но вместо внятного однозначного ответа он утонул в голубой проруби и тихо произнёс:       — Меня взяли в издательство.       Пальцы на затылке разжались, опустились по загривку ниже, больше не причиняя боли. Бомгю замер, казалось, обездвижился, рассматривая в Ёнджуне лукавство.       — ...Что?       Он выглядел таким невинно-удивлённым, что Ёнджуну пришлось проморгаться, чтобы развеять наваждение. Не помогло.       — Говорю, меня взяли в издательство. Я снова пишу.       «Я снова пишу о тебе», — закусив щёку изнутри, проскулил Ёнджун мысленно.       Бомгю шумно втянул воздух ртом, распахнул глаза и сорвался с цепей, стоило на своё еле разборчивое: «...Правда?» получить краткий кивок. Он покрывал лицо Ёнджуна, что не успевал от растерянности уворачиваться, быстрыми смазанными поцелуями, чередуя их с восторженным придыханным шёпотом: «Я рад, я так рад, Ёнджун, это хорошо, очень хорошо».       — Перестань, — просил Ёнджун безнадёжно, отстраняя парня за плечо. По крайней мере, пробуя это сделать, но тот льнул ближе, настырнее, раскованнее. И, найдя чужие губы своими, остановился в хаотичных блужданиях именно на них, крепко сминая. Голос Ёнджуна даже владельцу показался неубедительным:       — Хва-... тит-... — горячее дыхание обоих переплелось между собой, Бомгю пылко зацеловывал его, крепко удерживая лицо парня в ладонях. Обменивался пламенным жаром, сокрушал через грудную клетку сердцебиением и, влажно сминая его губы своими, полностью подавлял волю Ёнджуна к сопротивлению. Тот, находясь в ступоре, зарылся пальцами в волосы на затылке Бомгю, определённо намереваясь оттянуть парня подальше. Намереваясь прекратить очередь чувственных поцелуев, делающихся в порыве. Бомгю действительно походил на виляющего хвостом пса, скучавшего по хозяину. Пса, встретившего его на пороге и вылизавшего лицо от щемящей душу радости.       Когда в последний раз он видел его таким? Когда он в целом видел его таким?       Вероятно, именно это небывалое наблюдение и послужило причиной заторможенной реакции. Вероятно, Ёнджун просто не мог оттолкнуть питомца, что так жадно нуждался в любви. Пришлось стойко терпеть томительные поцелуи, прикрыв глаза. Позволить своим губам разомкнуться лишь для создания видимости вседозволенности. Чтобы не быть слишком безучастным. Не вовлечённым. Он хотел быть лучшим другом для своего пса, что, измазав грязными лапами, напрыгнул на хозяина от эмоций.       Но потом... вовлечённость перешла выстроенные границы. И Ёнджун неосознанно прильнул в ответ. Единожды смял чужие губы, почувствовал на языке вишнёвый табак. Вернулся в недалёкое прошлое, дыша жаром пламенного рта. Встретил чужой язык своим, пребывая в трезвом, абсолютно здравом рассудке. Ну или не совсем, раз разделил влажный глубокий поцелуй, сдавливая чужой затылок. Тонкий писк заглушил вой рационального сознания, требующего остановиться, не набирать обороты, прекратить грубо впиваться в податливые губы, терзая их укусами. Прекратить так смело и пылко впитывать вкус его слюны, ненасытно поглощать льнущего парня, оставляющего полумесяцы ногтей на его плечах. Тихий бархатный стон окатил старшего ледяной водой, он выскользнул языком из чужого рта, с трудом осознавая, что натворил. Что вытворял на протяжении бесконечных секунд, поддавшись на дьявольские уловки. Запретный соблазн был так сладок, что зависимость Бомгю от наркотиков стала Ёнджуну на долю яснее.       Не самое приятное наблюдение.       — Всё-... — выдохнул Ёнджун в чужие приоткрыте губы, удерживая себя от желания поддаться ближе. Бомгю, оставляя глаза чуть приоткрытыми, медленно облизнулся, словно подначивая парня разделить сладкий грех вновь. Но трезвость вернулась в разум Ёнджуна, стоило сглотнуть послевкусие вишнёвого табака. Он с большим усилием пришёл в себя, твёрже произнося. — Закончим на этом.       — ...Зануда, — прошептал Бомгю, расплываясь в улыбке. Последующий тихий смех он подавил, утыкаясь лицом в основание чужой шеи, вновь окольцовывая её руками. Ёнджун кожей чувствовал, как его ресницы мелко дрожат. — Ты зануда, Ёнджун.

✖✖✖

      Зная, как Бомгю тяготеет к расхаживанию голым, старший даже не намеревался предлагать ему бельё: так и уложил на диван, прикрыв пледом и подложив под голову собственную подушку, притащенную из комнаты. Подсунул ко рту стакан воды, вычитав бегло из интернета, что употребляющие эйфоретики нуждаются в обильном питье. Бомгю, ворча, всё же осушил стакан полностью, пьяно распластавшись по дивану после. Ёнджун наивно полагал, что тот сможет уснуть моментально, как только коснётся головой подушки, но Бомгю бодрствовал, украдкой наблюдая за плеснувшим себе недоконьяка старшим, решившим запить всё произошедшее в ванной. Он смочил рывком горло, тяжело сглотнул противно-спиртовой привкус и, скривившись на мгновение, стал ждать, когда голова понемногу полегчает. Но та продолжала подкидывать ему фантомные ощущения на губах, вкус чужой слюны, блуждающего взгляда. Последний был вполне реальным, Ёнджун невольно наткнулся на него: Бомгю лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку и исподлобья следил за его действиями.       — Спи, — строго отчеканил Ёнджун, туша в зале свет. Он уже хотел выключить телевизор, работающий на фоне, как его сипло окликнули:       — Эй, — диван скрипнул. Бомгю привстал на руках, хлопая по месту рядом. — Побудь ещё немного.       «Побудь со мной», — договаривал его приглушённый голубой взгляд. Линзы он вряд ли был в состоянии снять, и Ёнджун не настаивал, надеясь, что парень даже не вспомнит на утро, как вернулся домой. В его состоянии другого и нельзя было ожидать.       Он с показательным выдохом присел на освобождённое место, думая, что и Бомгю закадычно сядет рядом, разделив просмотр телевизора. Но он, выждав паузу, разлёгся на его ногах как ни в чём не бывало. Игнорируя подушку, он подмял бедро Ёнджуна, подсовывая под него руку и крепко обхватывая.       — Что ты, блять, делаешь? — возмутился Ёнджун словесно, натянувшись струной. Он сверлил во влажном затылке Бомгю сквозную дыру, но вряд ли та была замечена удовлетворённо выдохнувшим парнем. Тот вслепую нащупал ёнджунову кисть и уложил её на свою голову, тихо прося:       — Гладь.       — ...Чего?       — Хочу как в кино. Когда мама гладит ребёнка по голове. Хочу понять, каково это, — всё так же тихо пояснил Бомгю, в конце шумно выдыхая. — Хочу понять, что за чувство я бы мог испытывать, имея нормальную любящую мать.       Спустя долгую минуту, пальцы Ёнджуна двинулись, пропуская сырые пряди между пальцев. Массировали виски, линию пробора, оглаживали за ушами и спускались к шее, зачёсывая волосы назад. Ёнджун не смог подобрать слов в ответ, но без сопротивления сдался, исполняя чужое желание. Хоть и не был матерью, не был родственником, не был близким человеком. Даже другом не был. Кем же он был для Бомгю, который позволял касаться себя так близко и доверительно? Разве обычным соседом, что живёт за стенкой и изредка делит пару сигарет за обедом? Разве соседом, что знает слишком много личного и скрытого?       — Я так часто видел это в кино... Как они так правдоподобно играют в семью?.. Разве можно притвориться счастливым... Разве можно, Ёнджун?-... Разве-... — бархат потухал с каждым словом, Бомгю смолкал постепенно, сменяя удовлетворённое мычание на сопение. Старший продолжал даже спустя час, как парень уснул в его ногах. Продолжал, уже выключив фоном работающий телевизор, охраняя трепетный сон. Бомгю вздрагивал, рвано выдыхал и дёргался, поэтому Ёнджун не мог позволить себе шелохнуться, улизнуть из-под разлежавшегося на нём парня. Он устало откинул голову на спинку дивана, игнорируя затёкшую руку и спину. Затёкшие напряжённые бёдра. Неудобную позу. Сиротливые слова парня, врезавшиеся в мозг. Его пальцы до последнего продолжали мягко оглаживать кожу головы, перебирать пряди волос, пока и сам Ёнджун вынужденно не провалился в тревожный сон.       Проснулся он под раннее утро от тупой боли в пояснице и шее, с трудом отрывая откинутую голову от спинки дивана. Ёнджун с кряхтением размял литую из стали трапецию, разлепил глаза, пробуя сфокусировать зрение в пасмурном полумраке утра. За окном оседал мокрый снег, парящий в туманной влажности, делая из улицы мрачное чистилище. Ёнджун, растерев веки ладонями, заметил ещё одну особенность своего пробуждения: притихший бодрствующий объект на другом краю дивана, обёрнутый в плед по самый подбородок. Бомгю болезненно обтекал в углу, следя украдкой за старшим. Вид его не обнадёживал: наркотические последствия во всей красе сказывались на нём. Бледное, трупное выражение лица, тусклый взгляд с еле проблёскивающим разумом, крупная лихорадка, иссушенные губы, которые тот нервозно теребил ногтями, воспалённый белок, обрамляющий голубые линзы. Ёнджун молча поднялся со скрипучего дивана, набрал крупный стакан воды, прихватил нож, небольшое залежавшееся яблоко из холодильника и направился к дрожащему Бомгю, усаживаясь вплотную.       — Пей, — старший, видя тремор чужих рук, сам придерживал стакан у его рта, следя, как кадык парня отчётливо перекатывается от крупных глотков. Бомгю рвано выдохнул, осушив всё до дна, и вновь опёрся о спинку дивана, болезненно хмуря брови. — Живой?       — Жи-... вой. К сожалению, — хрипло проговорил Бомгю, рассматривая закручивающуюся шкурку яблока в спираль. Ёнджун почистил его на скорую руку, разрезал на дольки, вырезав сердцевину, и поднёс к чужому рту кусочек питательных веществ. Хоть какие-то полезные химические соединения среди токсичных ежедневных. — Не хочу-...       — Тебе нужно поесть, ты же знаешь, — строго командовал Ёнджун, настойчиво поднося яблочную дольку. Бомгю скривился, показательно пофукал, натягивая плед по самый нос, и вновь слабо воспротивился:       — Мне такой огромный кусок в горло не влезет.       — Обычно ты кичишься в обратном. Ладно... — поздно сообразив, что ляпнул, Ёнджун откусил половину дольки и вновь протянул её Бомгю, на лице которого расползлась вялая беззлобная усмешка. — Так пойдёт?       — Пойдёт, — сдался Бомгю без войны, позволяя старшему накормить себя. Мягкая нерешительная улыбка скользила на его расковырянных губах, пока старший вновь и вновь откусывал половину кусочка яблока и тянул остальное к чужому льнущему рту. Младший хоть и не сопротивлялся больше, но каждое прожёвывание давалось с колоссальным трудом: челюсть сводило и стягивало. Тело продолжало трусить даже под пледом: отхода́ после экстази вряд ли пришлись Бомгю по вкусу. Но вряд ли любые отхода́ могли бы переплюнуть тот пик удовольствия, который начался в стенах порностудии и закончился романтическим свиданием с подъездной лестницей. Сколько бы Ёнджун не думал об этом, сколько бы не выхаживал парня в такие моменты, наизусть заучивая рекомендации по уходу, он не мог вразумить, как такие последствия не отталкивают от последующего употребления?

Почему зависимость всегда побеждает?

      Что наркотик дарит перед тем, как растереть суставы и кости в пыль, вырвать зубы и волосы, свести с ума, лишить воли и позволить заживо сгнить?       Ёнджун задумчиво подвис, разглядывая полусознательного парня перед собой, который с трудом справился даже с тем, чтобы элементарно прожевать последний кусок яблока. Он глухо закашлялся, скривился от скручивающей тело боли и вновь уткнулся в обивку дивана, пряча за волосами лицо. Будто от стыда.       В возникшей тишине спустя минуту неловко прозвучал вопрос:       — Я... Я сделал вчера что-то, за что должен извиниться? — бархат еле шелестел, утопленный в обивку вместе с робостью, неприсущей Бомгю ни при каком сценарии. Вероятно, память о прошлом вечере без следа исчезла, растворилась вслед за многими другими днями его бренной жизни, которую он разменивал на удовольствие. И, вероятно, как мимолётно прикинул Ёнджун, так даже было лучше. Он усмехнулся:       — А ты действительно извинишься, если скажу?       Он знал ответ наперёд, но посмотреть в бесстыжие голубые глаза с проблеском ненаркотической дерзости хотелось невыносимо.       — ...Нет, — впившаяся бритва-улыбка, хоть и изрядно затупившаяся и потёртая по краю. Ёнджуну нравилось любое проявление эмоций на лице парня, спровоцированных не веществами. А в какой момент он принял эту спорную дозволенность — не заметил. Пока Бомгю так старательно улыбался ему, Ёнджун в целом переставал замечать многое.       Зеркально растянутые губы, невольно переплетённые взгляды, тесное присутствие в рамках, недозволенных другим. Разве они уже не зашли слишком далеко?       — Тогда, ничего такого не было, — лишь произнёс Ёнджун.       Впереди лишь чёрная непроглядная бездна.

✖✖✖

      Ёнджун всегда гадал, что было спусковым крючком. Что сподвигало Бомгю начать затяжной мефедроновый марафон, вдохнуть лишнюю солевую трассу, что провоцировало скрыться в наркотической сказке с несчастливым концом? Но, блуждая в нейронах собственного мозга, кажется, набрёл на одну брешь в чужой зависимости, натянул мнимую упряжку, затормаживая необратимый процесс. Это всё, на что был он способен.       Но даже так присутствие Бомгю под боком веяло чем-то привычным. Его более осознанная речь, вполне внятные слова, не бредово-гуляющий взгляд потусторонне-голубых глаз, ровная походка до общего стола. Парень больше не прятался за дверью, не сбегал на съёмки, вновь втесняясь в жизнь Ёнджуна через день после отходов от экстази. Правда, все отхода он также провёл с Ёнджуном, который позволил ему отлежаться на себе ещё половину суток. На себе — это буквально: всё, что младший припомнил, это зарывшиеся пальцы в собственные волосы. «Погладишь ещё?» — просил он, распластавшись на ногах Ёнджуна. Последний не выдал, в каких ещё случаях касался его головы, особенно затылка, молча разглаживая спутанные после сна и водных процедур волосы. Отчего-то бегающие по обнажённым плечам парня мурашки льстили. Как и его блаженные вздохи, без химической первопричины.       Сейчас именно Ёнджун был первопричиной. И ему понравилось такое положение дел.       Поэтому, даже когда Бомгю почти играючи по-детски вырисовывал яблоко с листочком на столе солевым порошком, Ёнджун безмятежно улыбался под нос. А может, он просто тоже постепенно, совсем незаметно, сходил с ума. Он не думал о своём ментальном здоровье, расшатывающемся рассудке из-за происходящих событий, катастрофических ураганах и чужих передозах, он думал о парне рядом и о том, как его чертовски не хватало.       И не про пустующий без главного героя текст шла речь. Душа тоскливо подвывала о чём-то отобранном, вырванном из рук. Бомгю не воровал его сердце, совсем нет, он, кажется, оборвал все клапаны и вырвал орган, сам пролезая между рёбер. А потом так же внезапно испарился за мефедроновой скорлупой, недоступной соседу. Хотя, казалось бы, порошок прямо сейчас был перед ним в полуметре — Ёнджун мог с точностью рассмотреть каждый солевой кристаллик и при сильном желании набрать их на подушечку пальца, чтобы...       — Ёнджун, — произнёс Бомгю глухо, вырывая старшего из затаившегося наблюдения. Голубые глаза вновь что-то пытливо высматривали в нём, щурились недоверчиво, прощупывали нутро. Он держал трубочку наготове и был в шаге от желанной дозы. Рука мелко задрожала, стоило Бомгю наткнуться на чужое смиренное наблюдение. Или, вернее сказать, чужое любопытство? — Ёнджун, знаешь, как говорят... в любой момент бездна может начать пялиться в ответ.       — О чём ты? — теперь была очередь старшего сощуриться. Метафоры заядлых наркоманов лучше не пытаться понять. Они вряд ли вспомнят их смысл через пару минут. Ёнджун раздражённо вытянул сигарету, чтобы переключиться, и сконцентрировался на ноутбуке с открытым редактором. Есть вещи, которые волновали его куда больше, чем идиотские порошковые яблоки. Он озвучил эту мысль, чтобы обелиться полностью: — Я просто поражён твоими отвратительными творческими способностями.       Бомгю повёлся, оскорблённо фыркнув. Припал ближе к рисунку, по окружности затянул яблочный плод в себя, громко шмыгнув и растерев ладонью нос. А затем, по традиции, присоединился к перекуру, потянувшись к своей пачке.       — Вообще-то, я довольно творческий, — закусив фильтр вишнёвой сигареты сопротивлялся Бомгю. Плед, укрывающий его обнажённые ноги, и вовсе съехал вниз — никто не торопился его поднимать. Картина приняла обыденный вид: полностью обнажённый Бомгю, шмыгающий от зудящего в носу порошка, курит с соседом за общим столом, пока тот держит кисти наготове над клавиатурой. Ёнджун предвкушающе смочил губы, заостряя слух на каждое отклонение в голосе. — Ну, или был, по крайней мере.       — Что, хотел пойти по тропе австрийского художника, но вместо целой нации решил убить себя? — Ёнджун хмыкнул, внезапно удивляясь, как собственное замечание могло показаться ему забавным. На его месте подобное могло изрыгнуться изо рта самого Бомгю, нечто чернушное и суицидальное, вызывающее псевдоулыбку лишь на его лице. Последний вяло пнул его ногу под столом.       — Ха-ха, очень смешно, придурок, — тот передразнивающе скривился, укладывая локти на стол и придвигаясь ближе. — Зато никто, кроме меня, не пострадает. Видишь, какой я гуманный диктатор? Может, мне тоже стоит выпустить автобиографию?       «Оставь это мне», — чуть ли не сорвалось с языка. Ёнджун сглотнул, подавляя следом рвущееся: «Никто кроме тебя? А как-... а как же...», бесформенное и незаконченное. Из всех всплывших реплик не нашлось ни одной для ответа, и Бомгю вдруг продолжил, понимая чужую паузу по-своему:       — Шучу-шучу. Я помню твои слова. Никому моя жизнь не интересна. Кроме... — он глубоко затянулся, явно нагнетая паузу. — Кроме Лилит! — он беспричинно рассмеялся, приподнимая палец вверх, словно нашёл отмычку среди тысячи разнообразных ключей. Словно отыскал исключение из строгого правила, которое воздвигнул Ёнджун ещё парой месяцев назад. Как далёк Ёнджун из прошлого до настоящего? Знал ли он, что теперь не Лилит делила его утренний перекур с кофе, не о Лилит он думал перед сном и не о жизни Лилит писал так увлечённо и ненасытно.       Ёнджун был в каком-то роде тоже зависим, и от этого скован увесистыми колодками.       Он скрылся за монитором ноутбука, имитируя деятельность. Затянул с ответом, синхронно с Бомгю делая никотиновую затяжку. Поразмыслил над текстом, которому не хватало предыстории, некой подоплёки, почему безымянный персонаж «Б» встал на такой путь. И, вуалируя всё в обёртку, которая Бомгю приглянётся, наконец проронил:       — Лилит нужна история из юности, — Бомгю менялся в лице, натягивая важность. Расправился в плечах, облизнул сухие губы, приготовился. Он был в полном внимании, хоть и под контролем веществ. Ёнджун и сам задержал дыхание, и от возбуждённого предвкушения в искрящихся голубых глазах, и от собственной нахлынувшей ностальгии. И от вопроса, копающего куда глубже, чем прежде: — Расскажи о своей. Может, у тебя была мечта? Может, ты хотел бы... стать кем-то другим?       Бомгю издал шумный смешок и откинулся на спинку стула, отводя взгляд. К его остро очерченным скулам внезапно прилила кровь. Ёнджун опрометчиво приписал это к действию мефедрона.       — Ты будешь смеяться.       Ёнджун хотел рассмеяться уже сейчас из-за абсурдности и сюра.       — Я живу с нимфоманом-торчком под одной крышей, член которого вижу чаще, чем собственный. Как ты думаешь, твоя детская мечта переплюнет это?       Бархатный смех был заглушён новой затяжкой. Бомгю томительно тянул паузу, жуя губы от, казалось бы, нерешительности. А затем тихо обронил, устраиваясь удобнее на стуле. Словно решился прыгнуть вниз, стоя на горном утёсе.       — Надеюсь, ты успел подумать дважды.       И стоило Бомгю вновь произнести слово, Ёнджун перестал поспевать за пальцами, набирающими текст.

✖✖✖

naïve — to lose and to die for

      Когда-то Бомгю мечтал быть музыкантом. Мечтал собирать стадионы, писать песни и играть на электрогитаре перед многомиллионной публикой. Мечтал слепнуть от софитов, срывать голос на припевах и резать пальцы о натянутые струны. Бомгю хотел признания и славы, подобно рок-звёздам прошлых десятилетий, хотел прыгать в скандирующую его имя толпу и за кулисами слушать рёв в свою честь.       — ...Я часто представлял это перед сном, — Бомгю обвёл рукой пространство перед собой, словно Ёнджун мог увидеть. А он приглядывался, улавливая каждую дрожь чужого голоса, и бездыханно слушал. И, кажется, действительно видел. — Вытянутые вверх руки, яркие прожектора, оглушающий рык из колонок и я с моей деткой в руках. И наш вокально-струнный дуэт.       В то время Бомгю был амбициозен и целеустремлён, самостоятельно освоил детку, свою первую гитару, по бесплатным видео и, к счастью, подметил, как её пение перебивает материнский пьяный вой за стенкой. И это стало спасением в его пубертатные-подростковые.       — Копил на детку долго, около полугода, если не больше. Сидел со стариками, выгуливал собак, напрашивался на работу в местные магазины, любую. Мог разово помогать в инвентаризации, мог и товар раскладывать. Всяко лучше, чем быть дома с ёбнутой мамашей, — он брезгливо скорчился при упоминании родительницы и в последующем не смягчил черт лица. Казалось, описанные события должны были пробуждать тёплую ностальгию по юности, но Бомгю скрестил руки на груди и напряжённо впился пальцами в предплечья, на уровне еле заметных перламутровых рубцов.       Он поведал о первых аккордах, которые зубрил ночами. Исписанные школьные тетради не конспектами уроков, а нотами. О первой освоенной песне, о первой спетой в концертном зале собственной комнаты, о первой лопнувшей струне и тонкой полоске шрама между пальцами.       — Я с головой был в это погружён. Мне не нужны были наушники, чтобы слышать музыку. И... наркотики мне тоже не нужны были. Всё, что у меня было: моя детка, запертая стамеской комната и маленькая мечта, которую я бережно лелеял, — его улыбка горчила, как цветы эшшольции, взгляд тоскливо потерялся в пасмурном виде за окном, таком хмуром и непроглядном из-за тумана.       Ёнджун потерялся взглядом в Бомгю.       Человек — существо ненасытное. Ему всегда мало, всегда недостаточно, всегда нужно больше и больше. Бомгю не был исключением из этого правила, ему хотелось выйти за пределы своего концертного зала на одну персону, но во внешнем мире на первой линии стояла «бухающая мамаша», заслоняющая путь. Правда такой путь Бомгю не устраивал: ни с кем из сверстников он не водился, прятался за отросшими волосами, чтобы никто не тыкал в «напудренное, как у девчонки» лицо. И несмотря на то, что с возрастом необходимость скрывать гематомы отпала, он по привычке никого близко не подпускал и сам не стремился к общению. В этой плоскости мира он ни в ком не нуждался.       Другой, более располагающей плоскостью, была всемирная сеть.       Бомгю не нужно было думать о смешках за спиной, преследующих его с малых лет, и пудре на лице, с этой ужасной дешёвой отдушкой. В интернете он смог придумать нового себя, собрать новый экземпляр, стерильно чистый. Без алкогольных приключений мамаши, насилия и проплаканных до основания подушек. Завёл аккаунт на стриминговой платформе и, насмотревшись на других набирающих популярность музыкантов на ней, последовал их примеру.       — Так и... появился badbear. Десять лет назад мне казалось это крутым никнеймом, — он усмехнулся и резко закашлялся, давясь воздухом. Ёнджун тоже давился, только воспоминаниями, мелькающими в памяти сообщениями из чата, грязью и полной аморалью. Оба одновременно потянулись за сигаретами, почти не делая перерыва с прошлого перекура. Подкурили от одной зажигалки Бомгю, синхронно затянулись. И последний, задержав затяжку в лёгких, на глухом выдохе продолжил:       — Я начал проводить стримы. Ну, знаешь, вёл музыкальные сессии из запросов чата. Иногда играл на свой вкус, иногда общался с аудиторией в пять, десять, двадцать человек. Потом радовался онлайну в пятьдесят, сто человек. Двести. Всё было постепенно, пока... не вышло из-под контроля.       По мере роста популярности, начали поступать денежные поощрения. Мелкие донаты иногда скрашивали его вечера, а в чате всё чаще появлялся интерес не только к звучащей музыке, но и к самой персоне музыканта. Кто-то из аудитории просил передать привет, помилашничать, рассказать о себе что-то забавное, показать плетёные браслеты поближе к веб-камере. Безобидные вещи, которые парень с радостью исполнял, шаг за шагом увеличивая охват. Улыбался так, что после стрима сводило челюсть, приукрашивал истории из жизни, пробуя врать правдоподобно, и на каждое донатное сообщение реагировал заигрывающе-дружелюбно. Всем нравился фальшивый badbear, которого Бомгю для них создал. И, если честно, он самому ему нравился.       — Наверное, мне стоило задуматься ещё тогда о своей... прогрессирующей мании. Я следил за числом онлайна, как помешанный, расстраиваясь, стоило ему уменьшиться хотя бы на пару человек. При том, что меня стабильно смотрело несколько тысяч, — пальцы, подносящие сигарету ко рту, заметно тряслись. Дрожь нарастала во всём его теле, прослеживаясь в конечностях и нервных лицевых тиках, стискивании зубов.       Ёнджуну оставалось лишь молча ждать продолжения.       После порога в десяток тысяч подписчиков пошли более странные просьбы по повышенной цене: затянуть шею в панковский ошейник, сменить мешковатую одежду на что-то более заманчивое, обязательно оставив как можно больше обнажённых участков. Богатый зритель мог слащаво похвалить его голые ноги, притянутые к груди во время музыкальной паузы, мог доплатить за исполнение во весь рост, дымчатый макияж глаз в гранж стиле, воздушный поцелуй через камеру и кокетничество. Особые активисты настаивали устроить пьяный стрим, при том, что Бомгю на тот момент не пил, и постоянно поднимали ставки, подогревая азарт самого парня.       Этот момент Ёнджуну запомнился отчётливо, голос Бомгю был нескончаемо печальным и сломленным:       — Тогда в свои наивно-невинные пятнадцать я думал, что это всего лишь игра, в которой я непременно выиграю.       Поэтому парень уже вскоре сидел в прилегающей к телу безрукавке из полупрозрачной переливающейся ткани, носил кожаный ошейник, сладко улыбался растущему числу просмотров в реальном времени и совсем... мало играл. А на первом пьяном стриме, который собрал рекордное число просмотров, гитара и вовсе стояла у стены, как бесполезный декор. Он выпил, казалось, безобидную бутылку шампанского, шибко хорошо ударившую в неразвращённый мозг, и Бомгю, раскрасневшись, вёл с аудиторией пошло-комплементарную беседу, томно озвучивая донатные сообщения и не пугаясь новых просьб оголиться ещё. Не пугаясь крупных сумм, прилетающих ради железной цепи, добавившейся к ошейнику, и его похабной имитации послушного пёсика с высунутым языком.       Ёнджун уже было испугался собственных аллегорий, к которым пришёл не так давно, но этот страх был ничем перед продолжением:       — Такой контент стал востребованнее, чем музыкальные сессии. Меня осыпали донатами, вытягивали эротические подробности моей пятнадцатилетней жизни и подстрекали пить что-то крепче дешёвого шампанского, — он влажно шмыгнул, испуганно проверяя нос ладонью. Ничего. — ...А я и делал всё ради публики. Ради бо́льших просмотров. Потому что мало что понимал. Мало что...       Он раскрыл рот вновь, застыв без слов. Рвано выдохнул, словно продолжение встало поперёк горла. Сглотнул, медленно затянулся, смакуя табак. Снова влажно шмыгнул.       Ёнджун по стеклянной в глазах крошке понимал, что не порошок раздражает его слизистую.       — Я стал довольно популярным в определённой прослойке. Продолжал петь за деньги, светил обнажённым торсом, спокойно читал комментарии тех, кто дрочил во время стрима и продолжал заигрывать через веб-камеру, думая, что меня это не касается, — Бомгю резко вздрогнул и вновь обнял себя за предплечья, потерев рубцы. — ...А потом появились они.       Не удивительно, что вскоре на него вышли люди с целью коллаборации, обмена аудиторией, проведения совместных музыкальных стримов. По крайней мере, так было сказано в длинном восхваляющем письме, подцепившем наивно-невинного Бомгю на крючок. Все эти лестные слова про «очаровательную внешность, музыкальный и певческий талант, дивный голос» вкупе с «не хочешь приумножить просмотры и стать действительно популярным?» на леску подвесили Бомгю в воздухе, вырвав из безопасного водного убежища. Внешний мир теперь был открыт для него, так как связавшиеся с ним люди могли приехать из столицы, взяв более профессиональное оборудование, нежели его несчастная веб-камера.       — Это интриговало. Они показались серьёзными, несмотря на их отсутствие в информационном поле. Но для успокоения моего пятнадцатилетнего волнения они представились некими продюсерами для юных талантов. Для набирающих популярность ребят. Я с радостью проглотил это, чувствуя себя впервые в жизни особенным, — он тяжело сглотнул, встречаясь влажным взглядом с потяжелевшим ёнджуновым. — Чувствуя себя, наконец, нужным.       Ёнджун стискивал челюсть и молил себя держаться, не прерывать, не противодействовать. Не сгрести дрожащего от прошлого парня руками и попросить прекратить разворашивать собственную душу. Но ему нужно было каждое слово, каждая хрустальная эмоция — писательский эгоизм требовал большего. Борьба против сострадающего друга внутри себя была на равных.       Бомгю судорожно выдохнул и продолжил, с трудом выдавливая слова:       — И я самостоятельно... прыгнул в пасть зверю. Наивно-невинный пятнадцатилетний я пришёл в назначенное время на съёмную квартиру на окраине города, по их просьбе никому не сообщая, куда я отправился. У меня даже мысли не было спросить почему... я... думал, вау, это, наверно, так секретно, потому что они реально серьёзные и всё такое. Да и кого мне было предупреждать? Бухающую мамашу, которая вспоминала обо мне только когда ей нужны были деньги на бутылку? — парень раздосадованно растёр лицо руками, словно пробуя стереть вспыхивающие перед глазами кадры. Но от них некуда было деться, сколько бы лет не прошло. — Я мог думать только о том, что смогу вырваться из смердящей пойлом квартиры, стать известным и исполнить свою мечту, но...       Бомгю, не моргая, уставился перед собой и затих. В нём ломалось что-то, рушилось летящими балками, креплениями, плитами бетонных стен. Голубые глаза превратились в глухой пустырь, одинокий и покинутый. В них не осталось ничего живого, лишь кладбищенская тишина и густой туман, ласкающий своими объятиями холодные плиты. Сочувствующий друг, сотканный из масляной жалости, начал пробиваться наружу:       — Ты можешь не говорить, если-...       — Д-да, я... не буду... — Бомгю резко подорвался с места, подхватил плед с пола, укрылся им по плечи. Разбито взглянул на Ёнджуна, словно в последний раз, и прошептал перед тем, как засеменить в свою комнату. — Лучше покажу.       Сердце старшего барабанило в ушах, как некое знамение, предвестник апокалипсиса, необратимого катаклизма. Грядёт нечто разрушительное, смертельно-опасное, нечто, что прибьёт колени Ёнджуна к полу, вымазанному в масле. Парень лишь заворожённо ждал, слушая копошения в чужой комнате, скрежет комода, хлопок ящика, чужие босые ноги.       Ёнджун либо предвкушал долгожданный апогей, либо лихорадочно его боялся.       Когда Бомгю появился вновь в его поле зрения, старший зацепился за него взглядом, неотрывно, почти просяще. «Закончи это мучение», — обращался он, ожидая любого исхода. Из-под пледа вытянулась тонкая дрожащая рука с протянутой флешкой. Её корпус был изрядно затёрт и покоцан, словно ей было с десяток лет.       — Ты мог бы найти это в открытом доступе, если бы знал определённые ресурсы. Я упрощу тебе поиск.       — ...Что это?       — ...Ответы, — лишь безэмоционально произнёс Бомгю, совсем потухая. Он забрал пачку, отошёл к окну и поставил Ёнджуна перед выбором:       «Ты же хочешь знать всё?»       Последний покрутил старую флешку в пальцах, перевёл взгляд на силуэт у окна, кутающийся в плед. Проводил сизую дымку к потолку, мученически выдохнул. И подключил физический носитель в usb-разъём. Когда курсор из загрузочного кружочка вновь принял дефолтный вид, на экране отразилось окно проводника, с единственным видеофайлом. Ёнджун колебался, долго сверля наименование: «casting_badbear_xxxkids.k» глазами. Внутренности сжимались лишь от догадки, свидетелем чего он мог стать.       Двойной щелчок по левой кнопке мыши. Писательский эгоизм был воинственным и безжалостным соперником.       И Ёнджуна окатило ледяным водопадом с первых, самых безобидных секунд:       «— Камера пишет? Пишет, отлично. Представься для начала».       «— Кхм-кхм, з-здравствуйте, меня... зовут Чхве Бомгю!»       Неизвестный Ёнджуну мальчик, с чёрной копной непослушных волос, только закрывших мочки ушей, скромно поджал к себе ноги в позе лотоса. Его фигура смотрелась такой крошечной на фоне широкого дивана. Пальцы то нервно перебирали именные бусины на плетёном браслете, то застёжку на кожаном ошейнике. Ногти несменно накрашены, но аккуратно, без сколов. Футболка с логотипом рок-группы заправлена под массивный пояс, джинсы сплошь сквозили рваными дырками. Мальчишка хотел произвести впечатление, вот только... невинно-широкая улыбка выдавала его неосведомлённость. Щенячью надежду. Веру в исполнение мечты.       У этого музыканта-мальчишки были глаза цвета выжженной сиены. Ёнджун, со сдавленным от шока горлом, с трудом узнавал в этом сияющем очаровании своего призрачного соседа, притихшего у окна.       «— Отлично, Бомгю-я, расскажи о себе, своих увлечениях. Что тебе нравится, не нравится. Можно неформально, никто тебя ругать не будет, ха-ха. Вот газировка, можешь смочить горло, сегодня будем много разговаривать, много общаться. Тут в студии полно людей, кто хотел бы узнать тебя поближе...»       Ёнджун насторожился уже тогда, когда робко принятая бутылка напитка при открытии не издала и звука. Бомгю вряд ли обратил на это внимание, с придыханием вещая про свою детку и что хотел бы поколесить с ней по столичным барам и клубам. Бомгю делал глотки, продолжая с энтузиазмом отвечать на вопросы, переходящие в более интимные и непотребные для ребёнка пятнадцати лет.       «— Бомгю-я, ты же уже взрослый, вполне самостоятельный парень, я прав?»       «— К-конечно!»       «— Давай тогда немного о взрослом. Для твоих поклонников будет наверняка интересно. Есть ли у тебя девочка?.. Или, может, мальчик? Расскажи про отношения: это «поцелуи-обнимашки» или что-то серьёзнее?»       В кадре появилась новая фигура, взрослый парень, лицо которого было заблюрено. Но даже размытие не скрыло его похабной усмешки. Он держал две бутылки джин-тоника, обе заранее открытые. Но не торопился делиться, начиная гадкую манипуляцию с голосом за камерой:       «— Эй, не донимай пацанёнка. Он ещё слишком мал для таких вещей».       «— Н-ничего я не мал! Я-... между прочим, выпиваю уже и-...»       Ёнджун сжал рот, чтобы сдержать ругательства. На видео началось натуральное издевательство, завуалированное под дразнящую игру.       «— Да что ты? И такое пьёшь? Или мамочка пока не разрешает?» — и игривый смех, маятником качающаяся банка перед лицом раздутого от негодования ребёнка, решившего защищать оскорблённое, ещё тонкое, как лёд, эго.       За камерой смеху вторили натянуто-осуждающе. Якобы. Всё это было частью игры, в которой Бомгю не смог бы выиграть.       Пятнадцатилетний ребёнок очень хотел соответствовать взрослым парням с дорогими камерами, световыми приборами и высоким статусом. Искусно подготовленная ловушка для детской внушаемости.       Бомгю тянулся к банке, дуя пухлые губы, здорово-румяные щёки, в то время, как взрослый, потешаясь, дразнил и оттягивал пойло назад. Пока Бомгю, потеряв равновесие, не упёрся ладонью в чужое бедро и смущённо вернулся на место, болезненно жмурясь:       «— П-простите, я что-то... что-то себя странно чувствую...»       «— Тебе жарко просто. Ладно, вот, пей. И давай на «ты», ты же не против, Бомгю-я?»       Чужая крупная ладонь похлопала по мальчишеской ноге, цепляясь пальцами за разодранные дырки. Бомгю запивал робость, запивал головокружение, неестественное для безобидной газировки, и, вероятно, списывал всё на ребяческое волнение.       Чужую невинность начали надкусывать стервятники, собирающиеся вокруг. Третье лицо в кадре, присевшее на подлокотник дивана с другой стороны мальчишки. Блюр на лице, дымящийся косяк между пальцев, зазывающий голос:       «— Ты правда освоил гитару за полгода? Круто, у тебя наверняка талант. Я вот к тридцати так и продолжаю любительски бренчать на своей акустике. Ты, кстати, куришь? Хочешь попробовать?»       Разнеженное согласие, залитые лаской уши, розовая сахарная вата перед глазами. Бомгю не обращал внимания ни на руку на своём бедре, ни на резь в горле от первой в жизни затяжки. Ни на навязчивое подхалимство, ни на подстрекательство к распитию. Он тянул почти осушенную банку джин-тоника под очередной тост «за знакомство» с тремя неизвестными, но ставшими из-за наивной-невинности почти родными.       Это понятие у Бомгю было размыто, искажено, испорчено. Как и затуманенный разум, давший сбой в нужный, для выжидающих стервятников, момент.       Парень, чья рука по собственнически прокралась на внутреннюю часть бедра, сквозь блюр отчётливо развернул лицо к камере и кратко кивнул. Словно обозначил старт чего-то. Или конец.       Было явно и понятно со стороны, что алкоголь он пролил нарочно, заляпав футболку обтекающего по обивке мальчишки, на ухо которого другой парень увлечённо что-то нашёптывал.       «— Ай-яй, Бомгю-я, аккуратнее, и себя и меня заляпал!» — ехидство текло из чужого рта, разыгрывающего не виновника, а жертву. Плывущий мозг мальчишки добровольно вёлся, виновато заламывая брови и волнительно ощупывая свою одежду. По тому, как его веки поочерёдно раскрывались, а речь вяло заплеталась, Ёнджун признал в симптомах опьянения наркотические черты. Хотя, всё на это указывало с самого начала, но наивно-невинный тогда Бомгю не знал, что так бывает.       Что так будет именно с ним.       «— Ты такой неуклюжий оказывается, Бомгю-я!»       «— П-рос-... ти-... хённим, я-... не знаю, как-...»       «— Посмотри на себя, вся футболка намокла... пропахнет, надо снять. Давай хён поможет, давай же...»       «— Другой хён поможет тоже...»       Ёнджун с ужасом следил, как два стервятника поджали мальчишку с двух сторон, разгуливая костлявыми лапищами по обмякающему телу. Бомгю, не сопротивляясь, поднял руки, позволяя одному из хищников вплотную стянуть с него футболку, заторможенно реагируя на первый впившийся клюв в нежную плоть. Тот, что сзади, припал ртом к обнажённому плечу, дегустируя на вкус молочную кожу. Парень перед Бомгю настойчиво развернул к себе его лицо с зачатками осознания и продолжал топить во лжи затухающий рассудок.       «— Эй, малыш, как голова? Кружится?» — вопрос не ради благородства. Ёнджун чётко прослеживал широкий оскал через блюр.       «— Да-... ах-х... я не-... не понимаю-... чт-...»       «— Держи лекарство. Вдыхай резво, не бойся. И ноздрю одну зажми. Давай, раз и два. И всё мигом пройдет», — это животное определённо с трудом сдерживало предвкушающий смех. Им попался довольно послушный экземпляр. Деликатес. Падаль.       «— Вот так, малыш, молодец. Ты будешь очень популярным», — вещи медленно исчезали с истязающих плоть парней, с ватно-податливого мальчишки, обмякшего в двух парах рук. Рот Бомгю выкрали, лишая голоса. Усадили на колени на диван, заломили в спине, с аппетитом смакуя позвонки, мягкую кожу, нежные изгибы. Руки стервятников бесцеремонно разгуливали по телу, сжимая бёдра, ягодицы, тянущий пах. Совместно лишили мальчишку ремня, приспустили узкие джинсы, заставив барахтающийся рассудок упереться в чужую настойчивость пальцами.       «— ...С-... сто-... м-мгх-...»       Но сопротивление было непозволительно. Один из стервятников раздражённо прошипел:       «— Дай ему ещё, мать твою!»       «— Да завали, блять, сейчас подействует, или ты его бессознательным выебать собираешься?»       «— Зато брыкаться не будет!» — этим двоим и тому, что за камерой, стало омерзительно смешно. Ёнджуну стало просто омерзительно, и он был на грани завершить собственное мучение.       Бомгю на видео невинно пытался понять происходящее, задыхаясь от жара, от собственных неразборчивых, ещё неясных ощущений, рваного гортанного дыхания и круговорота перед глазами. Он словно падал спиной в пропасть, испытывая от страха эти колючие мурашки на затылке и пояснице. Он растворялся, парил, одновременно сгорал, когда чужие руки забрались под бельё. И неосознанно поддавался, забывая где он, с кем он. И кто он. Не было больше никакого Бомгю. Был вымышленный музыкант badbear, популярный рок исполнитель, колесящий по всей Корее с соло концертами.       Один из стервятников, насытившись вкусом мальчишеских губ, кожи и набухших сосков, поднялся, опираясь одной ногой на диван, расстёгивая ширинку перед с трудом удерживающейся на весу головой.       Вероятно, Бомгю задумался, а стоит ли ограничиваться концертами внутри одной страны. Что, если он станет популярным и за пределами? Куда он поедет в первую очередь?       «— Эй, малыш, взгляни-ка на хёна. Вот так, умница. Открой свой сладкий ротик. А теперь покажи мне язычок», — стервятник с особым пристрастием размазывал собственную смазку по припухлым губам, предоставленному языку, мягким пылающим щекам. Второй стервятник старался получить удовольствие своими путями: тёрся членом о поджимающиеся ягодицы, стискивая их в крупных ладонях.       Перед замыленными глазами Бомгю был будущий райд, как у самых настоящих знаменитостей. Дополнительная бутылка воды, личный стилист, отдельная гримёрка. Гора шоколадных батончиков. Кто-то, кто будет его любить. Что ещё нужно для счастья популярной личности?       В рот настойчиво толкнулись после надоевших игр-прилюдий.       «— Агх-х, хорошо, малыш, давай теперь сам».       Сознание Бомгю больше было недоступно. На его место пришло вещество, плавящее мальчишку, как сливочное масло. Он растекался по дивану, его размазывало раскалённым ножом, делая полностью подчинённым чужим командам извне. Послушный экземпляр, повинуясь надавливающей на затылок руке, стал посасывать налитый член, глуша стоны от трения между ягодиц.       Нет, эгоист писатель не смог выиграть в этой схватке. Его размозжили по стене кровавым месивом, которое хотелось изрыгнуть из себя. Ёнджун остановил видео и, подорвавшись с места, согнулся над раковиной, сплёвывая слюну. Рвотный позыв ещё никогда не настигал его так внезапно.       Силуэт у окна осторожно обернулся, продолжая скуривать сигарету за сигаретой. Он, наконец, прервал молчание, нависшее с первых секунд издевательского ролика:       — Пять пятьдесят три, — глухо проронил он, отворачиваясь. — Промотай, если это-... слишком.       На контрасте Ёнджун успел подметить произошедшие с годами изменения в голосе Бомгю. Некогда звонкий, воодушевлённый ребяческий тон мальчишки-музыканта сменился на глухой низкий бархат уставшего от жизни взрослого, дрожащего и хлипкого. Прячущего вздрагивающие плечи в паре оборотах тонкого пледа.       Но даже такой потрёпанный, почти истерзанный образ Бомгю возрождал из пепла писательский эгоизм. Жажду ответов, до которых оставался единственный рывок в пропасть. И Ёнджун, сомневаясь лишь мгновение, рыкнул от злости и тщетности, вернулся к ноутбуку, стараясь лишний раз не пялиться на застывших бесовских созданий и их кару над непорочным. Отмотав на ползунке озвученное время, старший задержал дыхание перед прыжком и сиганул с разбега в непроглядную расщелину. Видео вновь ожило.       А Ёнджун, казалось, умер. Все внутренности придавило вниз, ком в горле поднялся от вернувшейся мигом тошноты, тело сковало ледяными оковами.       «— Ого, Бомгю-я, сколько инициативы... продолжай-продолжай», — человек по ту сторону камеры подошёл вплотную, выкрадывая самые грязные и отвратительные кадры. Из Бомгю вытрахивали воздух, поставив его колени на пол. На драный дешёвый линолеум. Его руки судорожно цеплялись за пояс сначала одного парня, член которого глушил стонущий скулёж, а потом, стоило снимающему это животное соитие подойти вплотную, мальчишка зацепился для устойчивости и за него, моментально переключаясь. Как примитивный организм, подчиняясь внешним раздражителям. Он уже сам, почти рыча от нетерпения, разворочал чужую ширинку, уже сам, облизывая почти алые губы, вбирал в рот следующий член. Чередовал с тем, что, оставшись без внимания, упирался во втянутую щёку.       «— Хэй, ты, кажется, должен просто снимать, нет?»       «— Ради такого контента можно сделать исключение. Ты посмотри только, как он вошёл во вкус».       Влажный язык скользил то по одной головке, то по другой, собирая густую смазку. Бомгю рвано стонал от грубых толчков, пока его горло вновь не использовали, вцепившись в затылок. Тонкое тело задрожало, но не от удушья, как показалось мучителям сначала, от очередных белёсых полос на линолеуме, свидетельство его подчинения.       «— Ах, а ты, Бомгю-я, оказывается такая похотливая шлюха», — мальчишке игриво огладили щёку перед тем, как хлёстко шлёпнуть. Вернули отшатнувшегося за подбородок, вновь направили под камеру, запечатлев псиное удовлетворение: Бомгю вобрал чужие пальцы со скулящим стоном, позволяя растереть собственную слюну по лицу.       «— Тебе же понравилось, а, шлюха? Понравилось?»       Блаженно-наркотическая улыбка, блуждающие перед собой глаза без фокуса. Зрачки, убившие все оттенки сиены. Лишь чёрная, непроглядная бездна.       «— Д-да...П-понравилось...»       Резкий вскрик со стороны. Перевод камеры за спину Бомгю, к резко отстранившемуся парню, брезгливо снимающему презерватив. Его кардинально изменившемуся поведению была причина. Она же заставила рвотный ком Ёнджуна опасно подойти к горлу вновь.       «— Блять, я весь в дерьме, какого хуя???»       «— Долбаёб, я говорил тебе вставить в него сначала клизму, но ты, нетерпеливый хер, засунул в пацана свой елдак. Давай, теперь подтирай его задницу и продолжим».       Сквозь ругательства и оскорбления, льющиеся на прилипшего к полу мальчишку, беспомощно отползающего, ищущего укрытие своего низменного существования, послышался краткий стук в дверь.       «— Курьер?»       «— Вероятно, открой ему, ты помнишь pass-слово?»       За кадром слышались краткие переговоры, скрип двери, шуршание пакетов. На кадре сгорбленный на полу мальчишка, которого подтирали влажным полотенцем. Он бессознательно пускал слюну изо рта, распластавшись по полу, не моргая, пялясь на новый мыльный силуэт. Наверняка, в его погребённом под наркотиком сознании, он видел нового поклонника, который пришёл за автографом. Наверняка, именно поэтому он пальцем вяло чертил на куске оторванного линолеума незамысловатый узор-подпись.       «— С ним... всё в порядке?» — прозвучал совсем неизвестный, юношеский голос. С небольшим отличительным акцентом.       «— Не суй свой милый носик куда не следует, Камал. Лучше передавай отцу пламенный привет и благодарность за качественный стафф»       На этом входная дверь хлопнула, на видео был кат, кадр сменился: линолеум уже без пятен кала, Бомгю под руку вывели из смежных дверей, всего влажного и дрожащего. Вновь дали «лекарство», чтобы сознание было примитивно-отключено, раскатали по дивану, как дрожжевое тесто, слизывая с кожи оставшуюся влагу, и, обильно залив анус смазкой, продолжили вырывать из мальчишки судорожный скулёж. На видео всё ужасающе откровенно: это не то порно, которым взрослый Бомгю с радостью делился. Это настоящее снафф видео, но, вероятно, с хорошим концом, раз парень смог его пережить.       Смог ли?       Раздвинутые ноги раскачивались в воздухе из-за амплитуды толчков. Прозрачная смазка окрасилась в алый, вытекая из парня под напором члена внутри. Бомгю срывал голос, скребя ногтями по обивке дивана: лак от давления уже скололся. Второй парень долбился членом в его ладонь, сжимая поверх сильнее, и был готов залить вздымающийся торс спермой. Камера перетекала от одного мерзкого вида на другой, подбираясь впритык к застывшему в наслаждении лицу. Бомгю, возможно, казался в его эйфорическом сне гудящий зал, вторящий его голосу. Он не жалел связок, пел так отчаянно и чувственно, как мог, чтобы услышать овации восторженной толпы. Но на видео запечатлели лишь его тотальное падение, умерщвление морали и достоинства. Похороны маленькой детской мечты.       За камерой вновь разнёсся язвительный тон:       «— Ах, вы посмотрите только...» — метающемуся в предоргазменной агонии Бомгю оттянули верхние веки, фокусируя кадр на закатывающихся глазах, — «...посмотрите, какие у шлюхи милые глазки... Такие же коричневые, как то дерьмо, что вытекло из её зад-...»       Резкий щелчок клавиатуры. Руки Ёнджуна были обездвижены, сам он — лишён каких-либо сил. Стал существом, сотканным из единственного желания — рыдать, горько и долго.       Взрослый Бомгю из настоящего закончил его мучения. Призрачно подошёл со стороны и наощупь надавил дрожащим пальцем на пробел. Кадр с оттянутыми веками застыл на мониторе, Бомгю застыл тоже, не в силах повернуть головы к экрану. Он больше не мог взглянуть себе в глаза.       — Ты-... — голос Ёнджуна хрипел, словно только пробившись из немоты. Он сглотнул рвотный ком, сморгнул слёзы, стирая их присутствие с лица, и нерешительно продолжил: — Поэтому ты... носишь линзы?       Бомгю молчал, кутая руку обратно под плед. Вновь отошёл к окну, вновь погрузился в лицезрение сумрачного тумана за окном, обездвиживаясь. Но для пытливого глаза всё было очевидно: вздрагивающие от плача плечи не скрыть под пледом, не замаскировать тихие всхлипы в полной тишине квартиры, не укрыться от человека, который закрался слишком близко.       — Бомгю... — сипло позвал Ёнджун, захлопнув ноутбук и встав с места. Его ноги ведомо стелили путь к застывшему у окна соседу. Он готов был ошибиться ещё раз, быть вновь отвергнутым, но не стал сопротивляться бурлящей масляной жалости. Ёнджун осторожно коснулся его плеча, переходя на шёпот: — Бомгю... — мягко надавил, почти ювелирно обернул к себе, видя, как судорожно тонкие пальцы растирают по лицу слёзы. Как парень в его руках горько скалился, скрежетал зубами, чтобы не выдать унизительный вой. Как тщетно пытался скрыть своё плачевное состояние, сиротливо шмыгая носом. Казалось, коснись его сильнее, требовательнее, и он рассыпется, просочится сквозь пальцы. Ёнджун рискнул, еле слышимо выдыхая чужое имя: — Бомгю...       И на этот раз парень не позволил утянуть себя в объятия. Но разница была, очень тонкая, хрустальная грань, которую Ёнджун разглядел, почувствовал: Бомгю вновь толкнул его в грудь, но... не так крепко, не так решительно. Его ладони так и зависли в районе ёнджуного сердца, которое лихорадочным ритмом взывало сжалиться. Ёнджун подступался ближе, чувствуя, как отпор медленно слабеет.       — Мне... так жаль, Бомгю, — шептал он, невесомо притягивая крупно дрожащего парня к себе, аккуратно и робко. Старшему показалось, лишь на мгновение, что в его руках маленький мальчишка-музыкант с вырванной несбыточной мечтой. Собственные слёзы стали неподвластны, когда чужие окропили изгиб его шеи. — Мне так бесконечно тебя жаль...