Глава 6: Тринадцатое число, металлическая опора, недопередружба.
1 декабря 2023 г., 16:00
«Срыв покровов запустил во мне тикающий циферблат с уменьшающимся значением. Я стал пороховой бочкой, ждущей краткой искры, чтобы вновь воспламениться. Я жаждал испепелить себя до основания, но продолжал вымачиваться в кипящем масле, переставая быть пригодным. Хотелось растечься у чужих ног, омыть острые костяшки масляной жалостью и просить прощения у голубоглазого мученика за все грехи, которыми наградил его мир».
✖✖✖
izzamuzzic — room for one
Трещина с каждым днём расползалась всё шире. Чужая наращённая защита-панцирь расходилась по швам, оголяя внутреннее смятение и отрицание. Бомгю не позволял проникать глубже, пока развороченная старая рана всё ещё кровоточила, а в душе назрел мятеж и хаос. Он подпустил слишком близко, дал забраться в самую глубь, не выдерживая последствий. И по итогу перестал давать ответы на вспыхнувшие пожаром вопросы, подпалённые приоткрывшимся прошлым: «— Они распространили это видео? Это оно стало причиной... инквизиций?» «— Почему ты никому не сказал? Почему не обратился за помощью?» «— Твоя мать знала? Где она сейчас? Где... твоя гитара?» «— Почему… после пережитого ты продолжаешь себя мучить?..» На что получал резкое, неузнаваемое: — Хватит, — Бомгю болезненно кривился, переламывая в пальцах очередную сигарету. В последние дни он вновь переместился на диван, потусторонне листая каналы. Старые комедии больше не привлекали его внимания, как и часть яичницы, которую он лишь без аппетита ковырял вилкой и не доедал; как и Ёнджун, настойчиво душащий его извергающимся маслом. — Я больше не хочу говорить об этом. Писательский эгоизм от удара плети затыкался. Ёнджун одёргивал себя, ругаясь мысленно на тягу к деталям и тонкостям кромешного ужаса, который сосед пережил. Флешка была забрана в тот же день, как доверена, но будь Ёнджун полным отморозком, не смог бы заставить себя просмотреть многочасовые пытки полностью. Поэтому с языка срывалось его волнение, смешанное с вовлечённостью. Желание докопаться до правды, понять, почему справедливость не восторжествовала, и что же случилось после. Но Бомгю вербально вытянул руку и упёрся в грудь Ёнджуна, не подпуская. Только последний не стремился давать заднюю или, напротив, давить сильней; он смиренно ждал, когда чужая упёртость сменится принятием. Оно настигло его беззвучно, одной из следующих ночей, когда только потухающее сознание старшего пробудили кратким стуком в дверь. Таким нерешительным и приглушённым, словно стоящий на пороге хотел бы быть незамеченным. Ёнджун сонно привстал на локте, хрипло отзываясь: — …Бомгю? Во мраке комнаты тонко скрипнула дверь, белоснежная кожа парня — единственное, что явно очерчивалось в кромешной темноте. Он ничего не говорил, стоя в проёме, но Ёнджун отчётливо слышал его голос, отчаянные колебания бархата. Он беззвучно, чтобы не спугнуть притихшего соседа, отогнул край одеяла и показательно отвернулся к стене, оставляя ему выбор. Не настаивая, не оголяя его нуждающуюся в ком-то душу, не обвиняя в слабости. Ёнджун позволял Бомгю самостоятельно ослаблять вытянутую руку и шагнуть ближе, попробовать это сделать. Как положено в обычных человеческих отношениях любого рода. Без насилия и боли. Без лжи и обмана. Ёнджун чувствовал, как отпор слабеет с продавливаемой под чужим весом кроватью. Чувствовал, как Бомгю боролся с собой, бездыханно замирая и притворяясь, будто его не существует больше. Ёнджун чётко чувствовал затылком его несмыкаемый, пристальный взгляд. Чувствовал, до дрожи чувствовал скрип совсем рядом, шелест постельного белья, жаркое дыхание на позвонках. Чужой горячий лоб, щекочущие кожу ресницы, влагу на них, работающее на износ сердце. Ёнджун чувствовал его каждым атомом своего тела, почти слышал мысли, хаотично снующие по черепной коробке от твёрдого «держись от меня подальше» до виноватого «прости, я не должен, не должен…». Он беззвучно извинялся на каждом рваном вдохе, шумно сглатывая от путаницы в голове, от накатывающих незнакомых чувств, от тёпло-бежевой заботы, которая была их соучастницей. Ёнджун понимал всё это невербально, переживая тот же тайфун и внутри себя. Опять же, не так уж сильно они и отличались. Только Бомгю вырос в боли и предательстве, а Ёнджун… в безбрежной пустоте и кровавых реках. После таких ночных вторжений, Бомгю обычно исчезал до того, как Ёнджун откроет глаза. А потом оба, словно сговорившись, делали вид, что ничего необычного не произошло. Старший был профессионален в этом после событий в ванной, правда, всё равно хмурым взглядом провожал соседа на съёмки. От ассоциаций некуда было деться. Пару недель они прожили в подобном молчаливо-тактильном режиме. Разговаривали беззвучно, одновременно заполняя кофейную банку пеплом, Ёнджун делал себе кофе, не обращая внимания, что сосед мог в итоге присвоить кружку себе, писал самостоятельно, обладая обширным материалом для будущей главы, и не травмировал младшего вопросами, не выковыривал осколки, вынужденно прижившиеся внутри. Охотно отвечал бывшей на сообщения, переключая внимание и вспоминая про жизнь за пределами квартиры. Вновь принимал её звонки, позволяя себе утонуть в женском голосе минут по двадцать в день. Не тушевался притихшего Бомгю рядом, что чертил порошком «후회» и втягивал слоги на каждом лёгком смешке Ёнджуна, не адресованном ему. Под дозой его тон был более правдоподобный: — Я устал говорить тебе об этом, — начал он ворчливо, стоило Ёнджуну закончить очередной робко-скомканный вызов. — Она всё ещё тебя любит. Может, ты уже предпримешь что-нибудь? — А я устал напоминать тебе, что это невозможно. Между нами уже давно всё кончено, просто мы… ну, мы-… — чужой скептически вздёрнутый уголок брови стал препятствием для дрогнувшего голоса. — Мы сохраняем дружеские отношения. Ничего больше. — И зачем? Раз всё кончено? — настаивал Бомгю, нервно тарабаня по столу пальцами. — …Так работает привязанность. Мы с ней не чужие друг другу люди. Она доверяла мне многое, и я ей. Нельзя просто перечеркнуть совместные годы, — Бомгю беспричинно замолк, хотя выглядел так, словно собирался противиться до конца. Он задумчиво жевал губы, наверняка обдумывая аргумент против, но его взгляд, воткнутый тупым лезвием в стол, был слишком потерянно-брошенным. — И что же… ты ей такого доверял? — вдруг произнёс он под нос, выковыривая кристалл соли из трещинки деревянного стола. Ёнджун подвис от прямого вопроса. Но уже набрав в грудь воздуха, его тут же прервали: — Не отвечай, мне не интересно. Всё равно это полный абсурд: расставаться, а потом говорить о том, как многое вас связывает. Так и хули вы расстались тогда? — Всё не так просто, Бомгю-… — А может, всё не так сложно, Ёнджун? — старший ещё никогда не видел его таким раздражённым и взвинченным. Обычно мефедрон делал из парня говорливую мягкую вафлю, прилипчивую и блаженную. Сейчас же неузнаваемо холодно-металлические глаза с голубым отливом копьём пронзили старшего ровно между глазниц. Точный, прицельный удар. — Хватит врать самому себе. Собери, блять, яйца в кулак и разберись со своей несчастной девушкой. Прекрати играть в страдальца, сам отстраняясь от человека, которому ты-… нужен… Оба безмолвно подвисли, оба по разным причинам. Ёнджун был оглушён чужим спонтанным недовольством, собственным непониманием и внутренним отторжением сказанного. Бомгю же… Растерянно потупил взгляд, попадаясь в собственную ловушку. Ёнджуну ли он говорил это или самому себе? Парень влажно шмыгнул, провёл ладонью по лицу и выругался: — Блять, вообще не вмазывает, — зацепил пальцами пустой зип-пакет, выругался вновь и неустойчиво поднялся с места, оставляя старшего в немом недоумении. Хлопок двери завершил нелепый разговор, инициатором которого внезапно стал сам Бомгю. И чего он хотел добиться, какие цели преследовал — осталось загадкой, запертой в чужой комнате.✖✖✖
В издательстве, наконец, трудоустроили его, обозначая успешное завершение стажировки. Редакторы хвалили за хваткость и рвение, назидали не сбавлять оборотов. Ёнджун и не намеревался, прощаясь с новым руководством в стенах издательства, забирая свой белый зарплатный конверт с первой выписанной премией. Уже давно он не чувствовал такого воодушевления, вдыхая всё тот же сырой уличный воздух. Он думал о том, что сможет позволить себе хороший алкоголь уже завтра, на день рождения, может, начнёт копить на что-то материальное или перепечатает, наконец, Лилит. И не только Лилит… Вышагивая по ледовой крошке, обрамляющей коркой тротуар, он размышлял, стоит ли посылать на рассмотрение новую историю про безымянного персонажа «Б». Условно безымянного. Стоит ли признаваться об этом Бомгю, ставить его в известность о том, что сюжет из его жизни станет достоянием как минимум ещё одной пары глаз? Или этот рассказ постигнет та же участь, что и всеотвергнутую Лилит? И Бомгю будет расстроен ещё больше, видя подтверждение ранее брошенных по глупости слов? Неразрешимая дилемма, которую Ёнджун временно выбросил из головы. Он предпочёл думать о грядущем дне рождения, об алкоголе и о том, что разделит праздничный день с Бомгю. Интересно, он всё ещё помнил?.. — Ёнджун! — женский робкий голос окликнул его перед дверьми цветочного магазина. Девушка с длинными лоснящимися чёрными волосами мило куталась в объёмный шарф, пряча румяные щёки. Или скромную улыбку, или своё смущение неожиданной встречей. В её руках был крафтовый пакет, который она от растерянности мяла в руках. — Привет, р-рада тебя видеть! Ёнджун неторопливо приблизился, словно не верил глазам и несдерживаемо улыбнулся: — Взаимно, привет. Что ты здесь?.. — он поднял взгляд на название цветочной лавки, затем опустил на пакет в её руках. — Ах, я брала удобрение для Джонатана. Мне посоветовали попробовать выходить растение таким способом. — Он всё ещё болеет? — поддержал разговор Ёнджун довольно бодро, несмотря на тему разговора. Он прилипчиво рассматривал бывшую: она будто уменьшилась, потеряла пару килограммов, совершенно теряясь в межсезонном пухлом пуховике и шарфе, натянутом по нос. Он осторожно допустил эпитет «милая» к описанию её внешнего вида, стараясь слишком не зазнаваться. — Всё ещё болеет, — стушевавшись, обронила девушка, прижимая к себе пакет с удобрением. Ёнджун вдруг задумался, рассматривая её трогательный облик: может, Бомгю был прав? Может, не про болезненное растение она говорила всё это время? Может, тоскливо поджимала губы не из-за Джонатана, а Ёнджуна, по которому так давно скучала? Скучал ли Ёнджун? Думал ли о ней, жалел ли о принятых решениях? Принятых ею решениях? Едва ли, и не потому, что разлюбил её бесповоротно. Его эго всё ещё заживало после расставания, после собственной раздавленности и нереализованности. Они с ней были слишком разных мастей, чтобы Ёнджун мог спокойно закрыть на это глаза и принять. Но… если верить словам Бомгю, может, они и правда могут попробовать ещё раз? — Ты спешишь домой? Могу я… — он оглядел улицу на наличие ближайшего кафетерия и, уткнувшись глазами на околоприличный, указал пальцем, — ...угостить тебя кофе с выпечкой? Тебе же… всё ещё нравятся ягодные эклеры? — К-конечно! Конечно, нравятся, — она расплылась в улыбке, робко подхватывая протянутый сгиб локтя. Ёнджун невольно наслаждался дуновениями прошлого, ярким цветочным парфюмом, которым определённо пропитается его куртка. Ловил чужой взгляд, сливочно-кофейный, моментально убегающий от робости. Чувствовал, как маленькая ладошка девушки невольно поджимается, как и в старые добрые. Парень пробовал разобрать свои чувства на классы, систематизировать, выделяя что-то, кроме приятной ностальгии. Может, он всё ещё влюблён в неё? Может, он уже готов быть серьёзнее?✖✖✖
Порывы ледяного ветра срывали с головы Ёнджуна тонкий капюшон. В итоге, он просто смирился, что мелкий дождь с примесью мокрого снега облеплял его лицо. Так и шёл, переставая бороться с погодными катаклизмами, думая о последних двух часах жизни. Он был до обидного раздосадован. Нет, не произошло что-то ужасное и сокрушающее. Всё как было, так и осталось на своих местах: бывшая взлетела выше по карьерной лестнице, зарекомендовала себя в столичной фарм-лаборатории как преуспевающий специалист, получила крупную прибавку к зарплате и почти закрыла кредит, который когда-то давно Ёнджун обещался помочь выплатить, как только Лилит выйдет в тираж. Бил грудь, раздувал ноздри и обещал каждый месяц, что преуспеет. Без него её жизнь заметно наладилась: очевидно, никто не трепал ей нервы своими алкогольными выходками, не обвешивал несбыточными обещаниями, никто больше не сидел на шее, при этом бессовестно указывая что и как делать. И нет, она совсем не жаловалась. Не обвиняла Ёнджуна в чём-то, лишь с теплотой вспоминая их совместные будни. И вновь повторяла, что бедолага Джонатан любит его больше. Но когда она с дрожащей улыбкой из вежливости выдавила из себя: «— Как… твоя книга?» — парень предпочёл не отвечать. Он условно обозначил себя работающим на издательство, более серьёзное и крупное, чем до этого, и, не найдя разницы между выражением её лица, что до, что после, замолк. Вероятно, его зарплата с премией вряд ли дотягивает хотя бы до трети её заработка. Вряд ли Ёнджун дотягивает до бывшей. Ничего не изменилось. Чувства не возродились из пепла, настойчивые рекомендации Бомгю не оправдались. Он не просто её не любил больше, он не мог себе этого позволить. Они провели чудесное время вместе, медленно смакуя кофе с эклерами, говорили тягуче долго, без присущих незнакомцам пауз, и казались крайне близкими друзьями, если кто посмел бы судить со стороны. Она сама вспомнила про грядущий день рождения и предложила встретиться завтра вновь, чтобы она смогла передать подарок. Её чуткость и внимание были бесценны для парня. Но когда она аккуратно уложила свою ладонь на его в знак признательности за угощение и встречу, Ёнджун захотел тут же сбежать, желательно прямиком к Бомгю со всеми накопленными аргументами под заголовком: «Ты оказался не прав». А ещё скорее рассказать ему про премию, возможно, напомнить про тринадцатое число. Просто завести разговор, любой, о чём бы то ни было. Разделить общий диван, общий перекур, общее тепло, соприкасаясь плечами. Посмотреть вместе очередную идиотскую комедию. Просто посмотреть друг на друга. Вероятно, из-за этих глупых непонятных желаний шаг Ёнджуна был торопливым. И чем ближе он был к дому, тем стремительнее он становился. Ещё один поворот в закоулок, и он будет в своём дворе, он резко залетел за угол, нос к носу встречаясь с мрачным силуэтом: — Мать твою! — прогремел испуганный бас. Тень от капюшона скрывала почти всё лицо, что старательно оттягивали пониже, но ноты бархата Ёнджун узнал бы из миллиона чужих голосов. — Смотри, куда прёшь, чел! — Бомгю? — он пытался разглядеть его лицо, но он искусно прятался в тени, втягивал голову и чуть горбился, пробуя слиться с надвигающимся на город сумраком. Но стоило услышать знакомый голос, как, словно из раковины, вынырнула чёрная макушка, потом и бледное лицо, пугливо озирающееся по сторонам. Видеть Бомгю за пределами дома было Ёнджуну в новинку: вне собственной территории он казался сжавшимся сутулым параноиком, высматривающим кого-то на безлюдных улицах. Какое ничтожное, крошечное существо. — …Ёнджун? …Совсем в глаза долбишься, задавить меня решил? — пробурчал он уже знакомым тоном, больше не выглядя запуганным зверьком. Но капюшон всё равно натянул обратно. — Прости, я просто… спешил-… — «…к тебе», сглотнул Ёнджун неуместное продолжение. — А ты?.. Со съёмок? Парень кивнул, кутаясь в слишком тонкую для морозной погоды куртку. Вероятно, он тоже тушевался, видя воодушевлённо настроенного соседа, от которого пахло сладко-приторным парфюмом. Ёнджун расценил это именно так, по его неестественно морщащемуся носу. — Хотел забежать за сигаретами. Кончились, — кратко пояснил Бомгю. — Аа… — оба потоптались на месте из-за возникшей паузы. — Мне бы тоже не мешало взять блок… Сходим вместе? Бомгю нерешительно кивнул по направлению, в котором двигался, обходя старшего. Тот поторопился следом, в очередной раз подмечая, что Бомгю прихрамывает. Как прижимает к себе спрятанные в карманы руки, как низко опускает голову, почти накреняясь к земле всем корпусом. Словно его придавливало пасмурное небо сверху или собственная нелюдимость, в естественном её понимании. Под студийными камерами он был довольно людимым. Вставшие перед глазами кадры напомнили про последние ночные кошмары. Видео никуда не делось: исчезнув вместе с флешкой, оно переселилось во сновидения, прокручивающие всё с начала до конца. Может, Бомгю тоже страдал из-за этого? Может, именно поэтому стал прокрадываться по ночам в его постель, чтобы сбежать от настигающего прошлого? Может, искал в Ёнджуне защиту от глумящихся голосов, утыкая влажное лицо между его лопаток? Небольшая, полуработающая вывеска осветила силуэт Бомгю. Тот со второго раза оттянул габаритную дверь и, на удивление старшего, уступил ему путь. — С каких пор ты вспомнил про манеры, а? — Пиздуй давай, — буркнул Бомгю, раздражённо ожидая, пока старший перестанет давить эту довольную усмешку и соизволит-таки пройти внутрь местечкового магазина. Ёнджун обычно заходил сюда ради алкогольного ассортимента, отдавая предпочтения самым низлежащим полкам. Тот ценовой диапазон, который ему подходил. И сейчас его взгляд зацепился за ряд бутылок, в горле моментально пересохло; захотелось залить его чем-то дороже того пойла, которым он травил себя почти месяц назад. Он махнул Бомгю, что зайдёт в другую секцию магазина, надеясь, что младший не покинет его, как только возьмёт пару пачек. Ёнджун потёк взглядом от одного выдержанного коньяка к другому. И зацепился за бутылку hennessy класса vs, который, может и не был таким престижным, но явно ударит по карману, если он решится раскошелиться. — Что? Думаешь, чем угощать подружку? Не крепковато ли? — хмыкнули рядом. Бомгю, по известным лишь ему причинам, решил составить компанию. — Я для себя смотрю. А для себя не крепковато, скорее, дороговато, — старший скосил глаза на подошедшего. — А про подружку, это ты к чему? — От тебя духами разит. И выглядишь шибко довольным. Ты либо трахнулся на стороне, либо сошёлся, наконец, со своей, — его натянуто насмехательный тон шёл вразрез потерянному взгляду. В его мутно-стеклянных глазах отражалась бутылка Hennessy vs. — Рад, что твой нос ещё функционирует. И, на удивление, дедукция, — протянул Ёнджун равнодушно, делая вид, словно увлечён разглядыванием пугающе высоких цен. — Мы случайно пересеклись сегодня, просто посидели в кафе, поболтали, съели по десерту. Ничего такого, — Ёнджун хотел было закончить это нелепое, никому не нужное оправдание, как вновь вспыхнувший вопрос: «А помнит ли он?..» заставил его обронить ещё одну деталь. — …А, ещё она предложила увидеться завтра, на мой день рождения. Сказала, что приготовила что-то. Может, твои слова насчёт её чувств и правдив-… — Понятно, — внезапно перебил Бомгю, сам вздрогнув от резанувшего стеклом голоса. Затем дёрнулся в сторону, невесомо хлопнув старшего по плечу. — Пойду поесть чего посмотрю. Старший проводил его прихрамывающую походку взглядом, пытаясь распутать клубок бессвязных мыслей. Разве не Бомгю всё это время агитировал его быть решительнее, разве не он провоцировал эти разговоры и теперь вот так просто ушёл в молчании, не удосужившись даже дослушать? И самое главное, вспомнил ли про тринадцатое число или был удовлетворён, узнав источник парфюма? Ёнджун не знал, что глупее: уточнять это у самого парня или продолжать терзать себя этим вопросом в принципе. Оставив изучение алкогольного ассортимента, он выдвинулся следом за соседом, вильнувшим за стойку. Ёнджун так и завис за поворотом, не смея прерывать умиротворённое видение. Бомгю встал у разложенных в ряд шоколадных батончиков и крутил в руках тот, что однажды ему купил старший. Даже не зная, как последний, забыв, как дышать, следил за этой картиной со стороны, подмечая очередные, совершенно необязательные для книги детали. Он всегда так забавно дует губы, когда сконцентрирован? И почему это выглядит так невыносимо… мило? Парень не отказал себе в удовольствии рассмотреть это ближе. — Купить тебе? — Ёнджун никуда не смог спрятать хитрую усмешку, когда младший пугливо дёрнулся, и, подбросив батончик, делая им акробатический кульбит в воздухе, вновь судорожно поймал его. — Ёб твою мать, блять! — прошипел Бомгю разгневанно. Он неожиданно пихнул парня в плечо, почти скрежеща сквозь зубы. — Мозги себе купи, идиот! Никогда так больше не делай. И дёргано захромал к кассе, явно намереваясь вылететь из магазина без оглядки. «Да уж... мозги мне не помешают» — раздосадованно подумал Ёнджун, поздно вспоминая, что подобные дурацкие приколы не подойдут для их недодружбы. Не подойдут для Бомгю, который мучается от кошмаров и дёргается во сне, как нервно-больной. После пережитого вообще удивительно, как он сохранил рассудок. Даже его подобие. Ёнджуну, вместо эгоистичных вопросов про число тринадцать, стоило первоначально подумать о чужой хрупкости, чувствительности и травматичности. Переосмыслить своё поведение и не сметь забывать, что Бомгю может развалиться в любой момент, как старый ветхий дом. Он всю жизнь подпирал строение сухими палками, гнилыми брёвнами, не замечая, как весь фундамент постепенно превращается в перегной. Но Ёнджун видит. Ёнджун знает. И ему отчего-то захотелось стать хоть единственной и отчасти бессмысленной, но металлической опорой, выдерживающей падение опасно накренённого фасада. На кассе на него смотрели, как на умалишённого, но стыдно ему было лишь перед одним человеком, который уже пару минут как раздражённо хлопнул магазинной дверью. Пока скан считывал штрих код за штрих кодом, Ёнджун назвал марку сигарет и попросил две пачки. Наверное, это было самое глупое и отчаянное вложение премии в его жизни, он держал увесистый пакет и чувствовал себя вполне удовлетворённым. Осталось только… Ещё до того, как он отворил магазинную дверь, до слуха, сквозь набирающий силу ветер, донёсся возмущённый рык: — …Эй, шлха, кгда транса, а? — какое-то пьяное существо крепко истязало парня, в котором старший моментально признал Бомгю, за грудки, пока его более вменяемый друг пробовал оттащить его полуразборчивым: «Да харе, оствь эту падаль, сама сгниёт». Но тот не оставил хватки, явно выпытывая у дрожащей жертвы любой скулёжный звук. — Прдложить тебе идйку? Как нсчет ебнуть сбя? И мир пчище стнет! — младший сохранял гробовое молчание, стойко терпя издевательства. Не реагировал, просто ждал банальной развязки очередной инквизиции. Ждал пары ударов сначала в челюсть, потом в живот. Возможно, пару харчков поверх. И тогда, когда животным надоест это развлечение, можно будет попробовать встать. Можно попробовать не умереть избитым на уличном асфальте. Его тряхнули, как тряпичную куклу: пьяное животное по виду и росту превышало его физическую силу. — Ну же, назви свою цену, шлха! Пакет рухнул из рук наземь. Больше кулаки Ёнджуна не разжимались, жилы налились свинцом, он и вправду превратился в металлическую опору, целый каркас из титанового сплава. За пару широких шагов приблизился вплотную, не страшась свиньи на голову выше себя. Вцепился в натянутые запястья и рванул от Бомгю с силой, подпитанной адреналином. Перед глазами пульсацией билось критическое значение в полный абсолют: злость кипела, охватывала его разум, разносясь по венам. — Ебальник завали свой, — прогремел Ёнджун с неузнаваемой яростью. Предостерегающе встав между раскачивающихся туш и сконфуженным Бомгю, он был готов вновь разбить костяшки в кровь, как в далёком прошлом. Прошлом, с железным привкусом. — Пока я тебя сам тут не ёбнул. — Н-не надо, не лезь... — сиплый шелест за спиной, тянущие назад, к побегу, сжавшиеся на предплечье дрожащие пальцы. Но голос Бомгю заглушил бухой хохот: — Ты чё, еблан, защщаешь этго пидора? — обезьяний оскал, обнажающий дёсна. Ёнджун утоп в желании окрасить их кровью. — А, я понл, небось сам долбшь эту шлху! Ёнджун всегда был слаб в словесных баталиях, храня слова для бумаги. Используя язык для того, для чего он предназначен. В драках он всегда распускал кулаки первый, зная, что нет слова крепче, чем удар в висок. Тактика, работающая без отказа. — Блять, нет! — крикнули позади, но Ёнджун больше не слышал ничего, кроме бурлящей ненависти в ушах и скрежета собственных зубов. Бухой бугай отшатнулся, взвыл от боли и резко махнул тяжёлой рукой вслепую, цепляя скулу Ёнджуна костяшками. Звенящая вибрация в черепе, десяток дополнительных градусов в кипящей крови и острая необходимость вернуть всё с лихвой, крепким ударом с плеча в торс, сбивая пьяную тушку с ног. Его друг был неустойчивее в ногах, тоже отшатнулся, шлёпаясь на задницу, трусливо отползая от развернувшейся борьбы. Точнее, возмездия. Дальше следовали удары с ноги, пока тело разлёживалось на земле. Ёнджун почти со зверским удовольствием всаживал мыс ботинка в чужую селезёнку, надеясь, что сможет к чертям разорвать внутренний орган. — Хватит! Всё, хватит!.. — сзади в куртку вновь вцепились, пробуя остановить обезумевшего парня. Но Ёнджун ослеп от гнева, желая причинить помноженную на бесконечность боль, что выплёвывали в лицо Бомгю. Кряхтящая туша сплюнула кровь, беспомощно рыская руками по асфальту, ища спасения. Ёнджун безжалостно раздавил надежды найти её вместе с придавленным запястьем, которое он втоптал подошвой в абразив тротуара. Нагнулся к искривлённому от боли лицу, ядовито оскалился перед тем, как заглушить сиплое: «Помо-… гите» крепким ударом по челюсти. И ещё одним. И ещё одним: — Думаю, если ёбну тебя, тварь, мир действительно станет чище… Собственные костяшки узнаваемо щипало из-за содранной кожи. Очередная причина, из-за которой он не испытывал ностальгию по прошлому. В заведённую вновь руку отчаянно вцепились. — Да хватит, блять, хватит уже! — Бомгю что было силы оттянул Ёнджуна в сторону, почти отшвыривая его в противоположное направление. Пугливо озираясь на пьяно-кряхтящих незнакомцев, младший вновь толкнул парня в спину, поторапливая испариться от возможных случайных свидетелей. Последний успел лишь подобрать пакет, как его грубо поволокли в переулок, подальше от места страшной кары. Стоило ли оно того? Стоил ли того Бомгю? Ёнджун не сомневался в этом ни секунды. Если сосед вернулся ради него в скверное прошлое, доверил флешку со свидетельством собственного уничтожения, то и ему было не жаль вновь окрасить кулаки чужой кровью. Старший остановился в переулке, прерываясь на необходимый перекур. Пульс всё ещё бился в висках, постепенно возвращая пошатнувшееся сознание на место. Кулак и скула начинали воспалённо саднить. — Я не просил… — холодно проскрежетал Бомгю, резко пихая Ёнджуна в грудь. — Слышишь, я не просил об этом! Ёнджун впился взглядом в его сопротивляющиеся голубые искры и, затянувшись напоследок, затушил сигарету о бетонную стену. — …И? Предпочёл бы, чтобы я остался в стороне? — жмурясь от надвигающейся головной боли, прошипел Ёнджун. — Чтобы я просто стоял и смотрел, как тебя пиздят? — Да, именно! Потому что пиздят меня! Не тебя, блять, не тебя-… — Бомгю хрипло дышал, словно с трудом, и стягивал пальцами куртку в районе груди, пылко закипая в тени одинокого переулка. — Это мои, блять, проблемы, которые нахуй тебя не касаются, понял? Если возомнил из себя приближённого, только из-за того, что знаешь обо мне чуть больше, чем половина извращенцев в этом городе, то спешу тебя огорчить, Ёнджун, — его влажные глаза пылали голубым огнём преисподней. И сам парень сгорал в нём, давился жаром, давился обжигающей болью в грудной клетке. Ёнджун тоже горел заживо от его слов. — Мы не друзья. Мы никто друг другу, понятно? Ты мне никто. Ты просто долбаёб, который всё никак не свалит, который решил поиграть в благородного рыцаря, блять. Мне нахуй это не надо! И ты мне нахуй не нужен! Собираешься загреметь за решётку за убийство — валяй, меня только в это не втягивай! Пусть девчонка твоя ревёт из-за тебя, гандон ты хуев, а не-… а не я здесь-… — огонь был потушен сиротливо катящимися алмазами-слезами. Гнойные раны зажили, исцелились ожоги, затянулись багровые рубцы. Ёнджун смог вдохнуть полной грудью, отмереть с места и собрать пару алмазов разбитыми костяшками. Омыть свежие раны жидкой солью. Бомгю с опозданием отпрял от чужой руки, отшатнулся и продолжил сиротливо плакать, спрятав лицо в тени капюшона, длинных прядях волос. Спрятав весь стыд от сказанных слов. Выдавливая остаток невышедшей злости: — …Тебе ещё повезло, идиот ты тупорылый, что они пьяные оба были, блять. А так лежал бы со мной в луже, отпизженный и обхарканный. Ты этого, блять, хочешь?.. Н-не трогай меня, отъеби-…сь-… — Ёнджун молча воткнул его в своё плечо, давая спокойно доплакать. Успокаивающе оглаживал его голову поверх капюшона, пока сжатые кулаки Бомгю, наконец, медленно не разжались. Он влажно шмыгнул носом, сипло бормоча в чужое плечо: — ...У твоей девушки просто отвратные духи. Ёнджун шумно хмыкнул, полностью теряя надобность в споре. Он уже получил достаточно, читая между строк. — …Закончил? Пошли домой.✖✖✖
Как и в детстве, Ёнджун обрабатывал раны в одиночестве, слушая размеренно подтекающий кран. Промыл скулу от сгустков лимфы, кровавые корки с костяшек, выдавая боль через шипение. Обеззаразил антисептиком, нашёл в аптечке пластырь и залепил ссадину на лице, чтобы не испачкать подушку в крови. Он задумчиво рассматривал сбитые костяшки, пытаясь вспомнить, когда в последний раз его руки выглядели подобным образом? До каких пор ему нужно было отвоёвывать право на беспроблемное существование насилием? До каких пор его отрочество походило на боевой ринг с растущими ставками и статусом соперника? Голос тихо окликнул его в проёме ванной. — Тебе… нужна-..? — «помощь» стыдливо застряло в пределах приоткрытых губ. Ёнджун, понимая контекст, отрицательно мотнул головой. Но Бомгю не ушёл, так и встав, подперев плечом дверную раму, притих, пробуя слиться с фоном, раствориться на периферии. Правда его тёпло-бежевое волнение нельзя было скрыть так просто. Он опасливо скользил по Ёнджуну взглядом, жуя губы, и выглядел, словно хотел бы сказать что-то, но всё никак не мог заставить свой рот слушаться. — …У меня есть бинты. В комнате… — выдавил из себя Бомгю по итогу, вновь туша взгляд о напольную плитку. — Не нужно, всё не так страшно, — эмоции на лице младшего сменялись одна за одной: он то поджимал губы, то хмурился, то рассеянно осматривал ванную комнату, будто видел её впервые. Ёнджун следил за ним украдкой, осторожно интересуясь: — Ты… снова принимал сегодня что-то другое? — Нет. Сегодня я вынужденно чист, — хрипло ответил Бомгю, зябко растирая предплечья. Ёнджун впервые в стенах их квартиры видел его настолько одетым: тёмная водолазка и джинсы после улицы не полетели с него вместе с бельём. — Кай ждёт партию, а прод не дал мне ничего, гнида. Сказал, что я… слишком много юзаю в последнее время… Так что… Ёнджун, закончив с ранами, поравнялся на проходе с парнем, всё яснее прослеживая его колебания. Он что-то упорно складывал в своём трезвом мозгу, менял последовательности, выбрасывал и начинал сначала. Но излагал он вновь неряшливое: — Т-так что… — прямо в спину Ёнджуна, как только пропустил в зал и фантомно шагнул следом. Старший, прихватив принесённый из магазина пакет, выудил обе пачки сигарет, оставляя их на столе, и снова услышал очередное: — Так что!.. — более смелое, рвущееся из оков рта, но вновь затушенное захлестнувшим смятением. Бомгю пробовал снова и снова, набирая в грудь воздух, нервно вёл ладонью по лицу, по шее, крепко жмурился из-за неунимаемой головной боли и вытягивал из себя каждое слово. Казалось, вместе с мефедроновой эйфорией закончились и их запасы. — …Так ч-что не… обращай внимания на… мою резкость. Мне просто хуёво, очень, и ещё ты… Когда этот мудак тебя ёбнул… Я просто… просто… — он вновь хрипло вздохнул, словно весь кислород в квартире разом закончился, — …исп-... кхм… Перенервничал. Я не хотел… грубить тебе. Не хотел, это всё… совсем не-… — в конце он почти скрежетал сквозь зубы, будто следующая фраза причиняла колоссальную физическую боль. Ёнджун бесшумно приближался к нему, боясь запустить детонатор хоть единым скрипом половиц. Хоть малейшим звуком бешено колотящегося в груди сердца. — Поэтому… поэтому-!.. — …И ты меня прости, — тихо произнёс старший, вручая пакет в его разжавшуюся ладонь. На ней прослеживались множество кровавых полумесяцев от ногтей. В нём самом было не меньше кровавых увечий. Трезвым Бомгю выглядел ещё более болезненным, чем на любых отходах до этого, даже говорил не так складно, особенно правду, с трудом проскальзывающую меж стиснутых челюстей. Трезвый Бомгю был дёрганным, запуганным, словно уменьшившимся в размерах, зажатым в собственные тиски-объятия. Он всё потирал сгибы локтей через ткань водолазки и не мог выдержать даже краткий визуальный контакт. Но последнему далеко не трезвость была виной. Ёнджун находил отголоски этого и в себе, проливая свет на истину за двоих. — За испуг в магазине и за его пределами. Ты… последний, кого бы я хотел ранить. Он мягко растёр острое плечо парня, удивляясь непривычному наличию текстильного барьера. Неловко улыбнулся, думая, что сможет так смягчить сокрушающие последствия слов, но Бомгю так и замер с пакетом безвольно, ни шелохнувшись, ни вздохнув. Ёнджун и сам растерялся после сказанного, попробовал откашлять это неприятное царапанье внутри и побрёл в свою комнату, под тягучее молчание. Но посмел нарушить его, стоя в дверях: — И, кстати, — он говорил приглушённо, словно не Бомгю был адресатом его слов, а глубокое подсознание парня. Бессознательная часть его мозга, которая управляла необъяснимым порой поведением. — Можешь заходить без стука. На этом он закрыл за собой дверь, медленно прокрадываясь к кровати и скидывая одежду по пути. Он старался делать это как можно тише, вслушиваясь в каждый звук за стеной, в шорох пластикового пакета, в удивлённо-восторженное: «— Ка-… кого?.. Куда так… много?» — и, спустя минуту чужого осознавания, Ёнджун впервые услышал с трудом заглушаемый невинный смех, как у ребёнка при виде новогоднего подарка, полного сладостей. Такой приятный, бархатный, ласкающий слух смех, что Ёнджун подвис на месте, прикрывая глаза. Улыбка невольно растягивалась под носом, бесконтрольно и беспрепятственно. Он не сопротивлялся мысли, что трезвый, без примеси похоти и злорадства, смех Бомгю звучал ужасающе… чарующе. До крошечных микроспазмов в солнечном сплетении. Парень укладывался в кровать под самую чудесную колыбельную, хоть и единственную в его жизни: чужое тихое ворчание за стеной, шелест развороченных обёрток шоколадных батончиков… «— И как я работать буду, а?» — и между слов остаточный, приглушённый смех. — «У меня же… слипнется всё, придурок». — Сам ты придурок… — прошелестел Ёнджун умиротворённо, погружая пульсирующую голову в сон.✖✖✖
В этот раз он действительно проснулся не из-за стука: Бомгю воспользовался его разрешением спустя несколько часов, вновь прокрадываясь под скрип деревянных половиц. Ёнджуну больше не нужно было пригласительно отгибать одеяло, подтверждая этим своё согласие на ночлег, поэтому он и не выдал своего пробуждения, пробуя вновь провалиться в сон. Осознание того, что Бомгю пришёл к нему не под властью мефедронового порошка стёрло сон на корню. Теперь, помимо робкого скольжения под одеяло, он слышал и собственное барабанящее сердце, мешающее вычленить более приоритетные звуки. Он мог бы открыть глаза и удостовериться в происходящем, потому что впервые за всё время перед лицом была не стена, а ночной гость, дыхание которого так близко скользило по наволочке. Совсем невесомо оглаживало хлопок, пробуя не выдать присутствие притаившегося существа. Но сколько бы он не маскировался под бездыханного мертвеца, его взгляд, тающие кусочки льда, скатывающиеся по коже, Ёнджун всегда чувствовал крайне отчётливо. Но не так отчётливо, как подушечки его огненных пальцев. Сначала мягко прикоснулись к пластырю на отбитой скуле, к выглядываемой чуть ниже корочке стёртой кожи. Судорожно выдохнули рядом, шумно сглотнули. Затем прокрались пальцами дальше, по впалой щеке к линии челюсти, ведя короткими ногтями к подбородку. Томительно медленно, преступно-боязливо, страшась любого лишнего герца. Бомгю преследовал лишь ему понятные мотивы. Ёнджун боялся даже думать о чём-либо, лишь бы Бомгю не сбежал от какофонии эхом доносящихся мыслей. Но пальцы пропали, оставляя Ёнджуна разбираться в родившемся, совсем не ясном недовольстве. В полном смятении происходящим и непониманием. С холодком на коже после пламенных следов. Негодовал он недолго, лишь краткий миг чужой нерешимости. Столько времени понадобилось бы отчаянному шагнуть с крыши многоэтажки, прямиком вниз, в объятия долгожданной смерти. Пальцы, с нарастающей дрожью, вновь прильнули, обжигая теперь уже… губы, осторожно, почти филигранно исследуя пухлые контуры. Пугаясь даже тихого дыхания спящего, казалось, парня, что использовал последние жизненные ресурсы, чтобы сохранить рассудок и хладнокровие. Чтобы не сбиться с дыхания, как Бомгю, которого с поличным выдавал тремор рук. С каждым миллиметром, с каждым невесомым скольжением оставаться равнодушным к происходящему становилось трудно. Даже не как писателю или журналисту, которым в силу профессиональной деятельности необходимо добиваться развёрнутых ответов, копать глубже, не колебаться, сохранять бесстрастие... А как человеку, внутренности которого лихорадочно перекручивались. Но Ёнджун понимал, что лазейки на эти загадки ему нужно искать уже внутри себя, а не на силиконовой радужке-занавеске. И даже не в глубине глаз цвета выжженной сиены, преследующих его в леденящих кошмарах. Посеяв загадки-парадоксы в коре головного мозга Ёнджуна, пальцы вновь исчезли, растворились в тёмном пространстве плотно закрытых век. Сколько сил Ёнджун предпринял, оставив их таковыми. Сколько сил предпринял, подавляя: «Что ты делаешь?», наперёд предугадывая лишь молчаливый побег. Он смиренно ожидал продолжения, наивно полагая, что оно будет. Хотя, откуда он знал? И почему, собственно… ждал? Пальцы действительно переместились, разоблачая себя на костяшках ноющей кисти, лежащей поверх одеяла вдоль торса. Бомгю аккуратно оглаживал воспалённые раны, и мозг Ёнджуна красочно дорисовывал его недовольно-хмурые чёрные брови, сведённые к переносице. Шершавые подушечки ныряли в углубления между костяшками, оглаживая вверх по сухожилиям и выпирающим венам. А затем замерли около тыльной стороны запястья и нерешительно заскользили в поджатую ладонь, аккуратно очерчивая линии судьбы. Может, он даже искал среди них ветвь про себя? Искал, когда же она, наконец, прервётся? Пальцы скользнули по пальцам, фаланги к фалангам, задерживаясь так на пару секунд. Бомгю дышал с перерывами, будто ждал, что спящий вот-вот разомкнёт веки. Не спеша заскользил между расслабленных пальцев своими, несмело пробуя переплести. Упёрся в крупные костяшки и не стал давить больше, замирая. Собственные действия он наверняка расценивал как электрический разряд грозовой тучи, прогремевшей над мирно дремлющим. Что-то электрическое в этом действительно было: что-то покалывало подушечки, тепло чужой кожи разливалось в ладони. Его хотелось заполучить полностью, закрепив пальцы, а не то робкое подобие, на кое рискнул Бомгю. Ёнджуну тоже захотелось рискнуть, полетев сломя голову вниз, за Бомгю, в будоражащую неизвестность. Он осторожно расставил пальцы, проскальзывая ими до основания чужих. Мягко, но показательно сжал, прося не противодействовать из-за раскрытия, не бояться. Никуда не сбегать. Бомгю рвано выдохнул и тут же затих, плохо справляясь со всеми предписанными ему эмоциями. Его пульс даже без наркотиков был ужасающе высоким и нестабильным, отчётливо обдавая ладонь старшего ритмичной пульсацией. — Ты… — прошелестел Бомгю, глуша бархат подушкой, — …плохо притворяешься спящим. Его пальцы дрожали так крупно, что их пришлось стиснуть сильнее, усмиряя испуганный тремор собственным теплом. И те, наконец, трусливо поджались, смыкая ладони полностью. — Ты тоже… — хмыкнул разоблачённый, — плохо притворяешься.✖✖✖
Утром сцепленный замок уже оказался разворочен. Тепла чужой ладони не было, как и её владельца, который вновь оставил ночные похождения в рамках сумрачного видения. Не сказать, что старший рассчитывал на что-то особенное. Просто отчего-то хотелось после пробуждения ещё раз убедиться, что он не бредит, видя перед глазами умиротворённо спящее лицо. Убедиться, что именно рука Бомгю вложена в его ладонь, что их пальцы всё ещё крепко переплетены. Что Бомгю, наконец, принял его, со всей этой недодружбой. Хотя приставка этого термина была так же спорная, как и связь, возникшая между ними. Но отрицать её полностью было так же глупо, как и пробовать однозначно обозначить её элементарной дружбой, ведь по сути никакими такими друзьями они не являлись. Ёнджун просто втайне писал о нём книгу, которую, возможно, никогда не выпустит. Иногда становился случайным свидетелем того, чего не должен был, и стал заложником своей мечты, невольно проникаясь к собственному персонажу. К человеку, который за ним стоит. Для Бомгю, очевидно, Ёнджун был занудой-соседом, который не смеётся над его шутками и неловко коммуницирует с бывшей девушкой. Который периодически перенимал роль жилетки, спасательного круга, а потом, по щелчку пальца, или же порошковой дороги, вновь обращался в рядового соседа, как в детских сказках. Все эти мутации, в виде наркотических поползновений, вторжений в его личное пространство, ночлег, не обсуждаемый при свете дня, лишь эфемерные изменения, в которых не стоило искать глубинные смыслы. Чужого человека сложно понять. Человека, зависимого от веществ, понять ещё тяжелее. Вероятно, ему самому нужна в этом помощь. Бомгю не нуждался в помощи, не нуждался в понимании, жалости. Ему не нужно было крепкое плечо, чтобы опереться, не нужен был слушатель, чтобы выплакать уже обросшую годовалыми рубцами и ороговевшим эпидермисом боль. Тогда, что Ёнджун мог дать ему, кроме бескрайнего масляного океана? Кроме своих любимых обещаний о выпуске книги, в существовании которой до сих пор не мог сознаться? Своего взращённого в совместной жизни с ним всепринятия? И обязательно ли давать что-то взамен, чтобы называться «другом»? Сколько бы Ёнджун не отторгал от себя прогрессирующее смирение со своей привязанностью, пробуя дать ей хоть какое-то оправдание, кроме слова на букву «д», — всё было тщетно. Для дружбы недостаточно просто знать страшные отголоски прошлого и иногда спасать от жестокого настоящего. Для дружбы избыточно думать о вкусе вишнёвого табака, задумчиво касаясь губ в ванной комнате. У них явно какая-то... недопередружба. Новое понятие, которое полностью Ёнджуна устраивало и спаивало разорванные в клочья звенья логических цепочек. Он оправдал этим и свои необъяснимые порывы, и чрезмерную эмпатию, и вчерашнюю ярость, вышедшую из-под контроля. Он старательно оправдывал этим и Бомгю, который под веществами вёл себя преступно-распущенно с ним, произнося это доверительное, застрявшее в памяти: «тебе можно». Оправдывал его вездесущий, преследующий взгляд, цепкий голубой репейник, его шмыгающий нос между собственных лопаток, даже его тёпло-бежевую заботу во всех проявлениях. Он даже подумал поделиться с Бомгю сотканной пробуждающимся от сна мозгом теорией, как только найдёт его в недрах квартиры. Но ни на общем диване, ни за общим столом или в злополучной ванной его не было. Музыки из комнаты соседа не доносилось, дверь была чуть приоткрыта, и Ёнджун, извиняясь мысленно за вторжение, отворил её шире, не находя парня даже у себя. Зато нашёл кое-что другое. Наказание. Проклятие за проникновение на чужую территорию. В центре импровизированного холста-стены образовался чёрный круг с рванными краями. Его обрамляли свежие надписи, новые безумные заметки: «Мне не стоило. Он теперь знает. Я не должен был, я не должен был, не должен был...»«Теперь нам снятся одни и те же сны, правда?»
«Не могу заснуть. Не могу, не могу заснуть, не могу заснуть...»«Он красиво улыбается. Но почему так редко?»
«Я завидую. Есть кто-то, кто его любит.»«Скорее уходи к ней.»
«휴가휴가
휴가휴가휴가휴가휴가
휴가휴가휴가휴가휴가휴가
휴가 휴가 휴가 휴가 휴가 휴가
휴가 휴가 휴가 휴가 휴가
휴가 휴가 휴가 휴가
휴가휴가»
Ёнджун покрылся ледяным по́том, следуя ворвавшейся в нейроны инструкции, и покинул комнату, пробуя забыть увиденное. Но нельзя забыть то, что поселилось в голове паразитарной пропагандой, нельзя стереть перманент, просочивший краску в подсознание. Сколько бы шагов он не сделал вперёд, сколько бы не тянул руки к Бомгю, как бы эмпатичен и снисходителен к нему не становился, тот твердил лишь единственное, ему необходимое. Он всё ещё хотел от него избавиться, спустя столько времени? Спустя столько пройденных строк, абзацев, глав, которые Ёнджун ему посвятил? Почему он так отчаянно отпирался от него, когда, казалось бы, все преграды давно были стёрты? Недоверие, язвительность, равнодушие и непонимание сменились на спокойный сон под одним одеялом, внемлющие словам уши, яичницей на завтрак... чего ещё ему не хватало, чтобы смириться с присутствием Ёнджуна в его жизни? Хотя бы в качестве соседа? Ёнджун растерянно подумал, что день рождения явно начался не с самой радужной ноты. Не то чтобы он грезил о пёстром празднике и неожиданном сюрпризе с разноцветными шарами и горой подарков. Всё это он видел по телевизору, читал о похожем в книгах, но никогда избалован подобным образом не был. Жизнь вообще предпочитала не баловать его каким-либо излишеством. Кроме излишества в лице Бомгю. Но определённые пункты этого дня уже были расписаны в голове: проснуться рядом с Бомгю; купить с ним торт на его вкус; напиться вместе и дополнительное уточнение с утра — рассказать соседу про теорию недопередружбы. На каждом этапе фигурировало лишь одно лицо, коего не было дома, и всё, что оставалось сконфуженному Ёнджуну — ждать его возвращения. В этом не было чего-то странного, из ряда вон выходящего. Может, Бомгю ушёл по делам, каким-либо; может, позвонил продюсер и назначил на удивление раннюю съёмку. А может, у Кая, наконец, появился товар, за которым Бомгю помчался, сгорая от ломки. Но он же определённо вернётся, он же помнит, он наверняка помнит про тринадцатое число. Ёнджун долго принимал душ, долго брился, невольно вспоминая прикосновения к своей челюсти прошлой ночью и вновь избыточно заостряя на этом внимание. Долго чистил зубы, долго рассматривал своё отражение, повзрослевшее за день на целый год. Разве он не должен светить зубами в такой важный праздник? Разве не должен радоваться очередному этапу взросления? Ёнджун смог бы, оказавшись Бомгю в общем зале, как только отворилась дверь ванны. Он так ожидал увидеть младшего возвращённым, что мозг невольно, всего на секунду, дорисовал его обнажённое тело на диване, привычно растянутое. Даже голос соседа бархатно зашелестел в ушах: «— Для меня прихорошился, Ёнджун-а? Знал бы, что ты в душе, составил бы компанию!» Всего на секунду. Никого не было. Квартира всё так же сквозила одиноким молчанием, обдавая оконные рамы свистящим ветром. «Надеюсь, ты тепло оделся» — подумал бегло Ёнджун, изучая вид из окна: кружащиеся снежные хлопья медленно осыпали внутренний двор. Он и сам вскоре оделся, чувствуя, как конечности мёрзнут в преддверии зимы. Скурил пару сигарет, без перерыва поглядывая на время: близился полдень. Обычно в это время Бомгю уже был в порностудии, раздвинув ноги, и Ёнджун вдруг ужаснулся раздражённо прозвучавшей мысли в голове. Почему он внезапно так разозлился? Почему сверлил входную дверь взглядом, ожидая, когда кто-то её отопрёт и ввалится хоть в наркотическом состоянии, хоть в трезвом. Ёнджун принимал его любого. Ёнджун просто ждал Бомгю. Ближе к трём часам дня позвонила бывшая, напоминая про своё предложение. Парень, скурив в одиночестве половину пачки сигарет, произнёс в динамик смартфона: «— Прости, у меня на сегодня уже были планы... Давай в другой раз?» — обозначая этим границу между ними. Ёнджун уже расставил приоритеты, на вершине был другой человек, которому он не боялся рассказать о своей детской мечте. Который доверил ему свою растоптанную, изуродованную наивно-невинную мечту в ответ. Через два часа, ближе к примерному времени возвращения соседа, Ёнджун самостоятельно выбрался в магазин. Купил свежий торт, колеблясь между вишнёвым и шоколадным с минуту. Остановился на последнем, воодушевлённо предвкушая, как парню придутся по душе пропитанные кофейным сиропом бисквиты. Набрал коньяка из дешёвого сегмента, думая, что никогда ещё не пил с Бомгю совместно. Похоже ли наркотическое опьянение на алкогольное? Оправдает ли это Ёнджуна, если он тоже начнёт поступать безрассудно и развязно? Как льнущий, жаждущий ласки пёс? Стоп-мысли, которые он отлавливал в зародыше и пресекал, не желая идти на поводу разбухающей с каждым днём любознательности. Её он также приписывал к приставке «пере» в термине недопередружбы. В магазине он подобрал свечи с цифрами своего нового возраста. Разноцветные, околодетские «2» и «7» были уложены прямо в холодильник вместе с тортом, ожидая своего часа. Смотря на время, приближающееся к полседьмого вечера, Ёнджун заранее разлил остуженный алкоголь в два бокала и сел за стол, в устоявшуюся со временем позу, вслушиваясь в каждый проворот ключей на лестничной площадке. Он предвкушающе ждал, словно мальчишка, когда его единственный гость празднества наконец явится. Парень осушил свой бокал ровно в семь вечера, увлекаясь новой главой книги. Написал аперитив, веря в каждое напечатанное слово:
«...Я был так близок, казалось, под кожей, в каждом капилляре, но так далёк от понимания, что же он чувствует. Куда прячется от реальности, которая его породила?»
Но, вчитываясь в них после, не он был в каждом капилляре, кровеносном сосуде. Возможно, прямо сейчас в Бомгю был долгожданный мефедрон, который он снюхал с пребольшим удовольствием. Написал вновь краткое: «휴가» и, смакуя, втянул в себя через нос каждый слог. А потом, со всей страстью, отдался Каю, извиваясь под ним на кровати. Выстанывая его имя, всё громче и громче, прося, почти умоляя не останавливаться. Почему-то в этот момент эмаль Ёнджуна скрипела особенно болезненно. Он допил чужой бокал к восьми часам, возвращаясь к писательству. Переносил на бумагу свои кошмары, возможно, даже чужие. Вернее, теперь их общие. Переносил испорченное детство, изуродованное руками взрослых. Снова плакал, скуривая вторую часть пачки сигарет, одиноко отпивая из бутылки залпом. Никого не было. Десять часов вечера. Никого так и не было. Ёнджун писал заворожённо, отгоняя от себя мысли про число тринадцать. Отгоняя мысли, как хотел бы услышать бархатное возмущение рядом или увидеть его творческие сподвиги. Может, сегодня он бы написал порошком: «생일 축하해!» и за вечер снюхал бы всё, пьяно лепеча банальные тосты. Может, сам бы задул горящие свечи на торте, набрал бы крем пальцем от нетерпения, вымазал бы лицо именинника в нём. Вероятно, попытался бы самостоятельно слизать собственное ребячество. Вероятно... Ёнджун бы даже не сопротивлялся. Он так ярко представлял поведение соседа, который всё никак... не появлялся. К одиннадцати Ёнджун опрокинул в себя половину бутылки коньяка, почти закончив с трудно идущей главой. Он вновь переживал чужое мучение, вновь видел вспышки перед глазами, измученное детское тело, выжженную сиену. Направляя всё на бумагу, через пальцы он стремился рассказать о печальном опыте, непредназначенном для чужих ушей. Глушил боль сигаретами и барабанил по клавиатуре, старательно не косясь на время. Ровно полночь. Никого. Никого не было. Повзрослевший на год парень запил угасающий праздник алкоголем. Текст перед глазами мутнел, плыл, растворялся, но он упорно стремился закончить главу. «Желаю себе показать издательству первые пять глав» — пьяно бубнил он в абсолютной тишине, припадая вновь к горлышку. Одиночество не было ему чуждо, совсем нет. Но неузнаваемая покинутость холодила душу, заставляя всё чаще припадать губами к алкоголю. Градус подавлял желание сверлить взглядом дверь, которая вряд ли уже отворится. Ему пора было смириться, что никого не будет. Точнее, кое-кого. Всю свою жизнь Ёнджун воспринимал тринадцатое ноября, как очередной день выживания. Бывшая научила его радоваться этой дате, Бомгю же дал надежду, что всё действительно будет, как в комедийных фильмах. Но сосед не обещал присутствовать, не обещал быть рядом, не обещал делить дешёвый коньяк на двоих. Ёнджун, вероятно, ожидал слишком многого от своего недопередруга, который склонял себя больше к приставке «недо», хоть и вёл себя на «пере». Ёнджун надеялся, что вёл себя на коренное «друг», но, кажется, был больше «недо», раз сосед не удосужился явиться на его единственный праздник. Раз нашёл ему более подходящую замену, более приятный досуг, нашёл мефедрон, грёбаного Кая, секс с ним, кого-то ещё «пере», которым Ёнджун не был. К двум часам ночи парень в пьяном бессознании закончил главу, горько плача. Всё повторялось, стоило засевшим словам вылиться в напечатанный текст. Чёрно-белые буквы преображались в трение кожи, какофонию похабных звуков, стонов, запаха кала. В глаза цвета выжженной сиены, наивно жаждущие исполнения мечты. В тотальное падение ребёнка, в стёртые о драный линолеум колени, в неосознанно-наркотическое подчинение. Ёнджун пьяно нуждался в Бомгю, как никогда. Не ради дня рождения, уже прошедшего, не ради очередных историй, ставших базой для последующих глав. Ему просто нужно было удостовериться, что с парнем всё в порядке. Что он хотя бы жив, что он хотя бы дышит. К четырём часам ночи Ёнджун лежал поверх закрытого ноутбука, буравя входную дверь. Боролся со слипающимися глазами, желая стать тем, кто встретит Бомгю, возвратившегося домой. Отчаянное, жалкое желание именинника. Чтобы не спать, он добил бутылку коньяка в половине шестого утра, встретив рассвет. Постоял у окна, полусознательно скуривая остатки пачки сигарет, и пялился во двор, наивно веря в появление знакомого силуэта. Но никого не было. Неужели он всё ещё не смирился? Семь утра. Лёжа в постели, Ёнджун смотрел на свою ладонь и думал, что в последнее время поступает слишком опрометчиво и необъяснимо. Что в нём слишком много «пере», в нём слишком много мыслей о Бомгю, что в нём слишком много неясного в целом. Он до последнего держал рассудок ясным и бодрствующим, ожидая, что в конце услышит проворот ключа. Скрип входной двери. Долгожданное: «Я задержался, Ёнджун-а, с днём рождения!». Но фантомный голос нагнал его в сновидении, принимая обыденный пятнадцатилетий скулёж. Кошмары никто не отменял, подсознание тоже не сжалилось над ним в его единственный праздник.✖✖✖
Спустя сутки, как Ёнджун остался один, во входной двери зазвенела связка ключей. Тот рывком поднялся с кровати, ещё полупьяно осознавая источник звука, и неустойчиво поспешил к отпирающейся двери. Бомгю неосведомлённо-спокойно скинул свою обувь, подпирая стену спиной. — Где… ты был? — хрипло проронил Ёнджун, впиваясь требовательным взглядом в вошедшего. Бомгю не встречался с его глазами, но по лицу был вполне умиротворён или, скорее, приятно-вмазан, сохраняя равнодушие к душевным переворотам старшего. — Уступил тебе квартиру, как хороший сосед. Не благодари. Как отпраздновали, успешно? — он держал свои голубые глаза строго прикованными к полу. Хоть и улыбался правдоподно-смиренно. — Отпраздновали? — уточнил Ёнджун, делая акцент на множественном числе. Бомгю сбросил кожаную куртку на крючок, пригладил влажные от мокрого снега волосы. Наконец ответил: — Ну, ты и бывше-нынешняя. Вы же поладили? Надеюсь, мой любимый диван не вымазан в твоей сперме? — натянуто-смешливо протянул Бомгю, потусторонне устремляясь вглубь кухни. Кажется, он искал то, что осушил Ёнджун пару часами ранее. — Ну, рассказывай. Что она подарила? Когда ты... съезжаешь к ней? Ёнджун тяжело хмурился, совершенно не соотнося озвученные вопросы с действительностью. Он молча следил, как Бомгю равнодушно оглядывает холодильник, оглядывает пустую плиту без яичницы. Следил, как он выудил шоколадный батончик из кухонного ящика, в котором уместил их все. И старший, наконец, безэмоционально отозвался, скорее вторя циркулирующим мыслям: — Никого не было, — Ёнджун чувствовал себя так глупо, уточняя подобные вещи. Уличая себя в одиночестве, ненужности, в неприглядности. Несмотря на то, что бывшая была готова разделить с ним праздник, он жаждал внимания другого человека, который, наконец, осмелел встретиться с ним взглядом. Обездушенные голубые против погребённых чёрных. Даже сейчас они мало чем отличались. Ёнджун повторил, испытывающе врезаясь в чужие распахнутые глаза. — Никого... не было. Он молча ушёл к себе, надеясь доспать остаток дня в полном одиночестве. Поэтому захлопнул дверь, провернул щеколду, больше не подпуская к себе так близко. Но в душе надеясь, что шорох мусорного пакета означал лишь одно: Бомгю определённо увидел утилизированный нетронутый торт и праздничные свечи. Увидел, что никого ожидаемого в доме действительно не было.
Примечания:
Бездна в комнате Бомгю: https://drive.google.com/file/d/18fdI2lOrT6L0Rvcb48SnSUEYNCu8tD7r/view?usp=sharing
