the neighbour.

                    «Лицезрев его абсолютную наготу, его вседоверие и смиренство, я оказался в ловушке, из которой ещё мог выбраться, если бы... хотел. Он убеждал меня в этом, настаивая на побеге, побуждал нестись без оглядки подальше, но я держал в руках его безвольное тело, внутри которого циркулировал наркотик и шептал бархатным голосом правдивое: «Останься». И я вёлся, как безвольный раб, стирая катящиеся по впалым щекам хрустальные слёзы. Вёлся, обустраиваясь на границе двух миров».

✖✖✖

it's alright — bang gang

      Конец ноября выдался довольно снежным. Ёнджун сменил тонкую кожаную куртку на утеплённый пуховик, а лишнюю кружку кофе двойной дозой алкоголя, к которому вновь пристрастился. Эти эпизоды напоминали ему мефедроновые марафоны Бомгю, и он вновь спотыкался на мысли, что они мало чем отличались. О соседе он старался думать реже, приостановил написание книги, ушёл головой в работу. Благо, в офисе издательства его работать не принуждали, и никто из коллег не знал о его спонтанных пристрастиях напиться ближе к ночи. Никто не видел опухшего лица и век, засаленной копны волос, пятидневную растянутую футболку, прожжённую из-за пьяной задумчивости. Никто не слышал смердящего запаха перегара и рвотного кашля. Никто не видел его серую тень, скользящую по дому, его тремор, его очередной глоток воды из-за похмелья.       Никто, кроме Бомгю.       Он ничего не говорил. Провожал его блекло-голубым взглядом в спину, рисовал на ней узорчатые рисунки, но, стоило Ёнджуну заметить это, дёргано переключался на взрывающиеся хохотом серии комедийного ситкома. Сам он не издавал и звука.       Ёнджун тоже. Ёнджун, влив в себя утренний допинг вместо завтрака, брался за ряд бытовых статей, совершенно игнорируя брошенный молчаливый взгляд в свою сторону. Бомгю, кажется, надеялся, что его пригласят присоединиться и начать новое обсуждение части его жизни. Был вновь готов к этому, по-щенячьи суетясь на диване, когда Ёнджун открывал крышку ноутбука. Но Ёнджун не был готов. Он всё ещё не был слишком «пере», чтобы стать беспристрастным писателем. Чтобы быть хладнокровней. Не таким уязвимым и жалким перед смертельными ранениями другого человека. Перед самим человеком в целом.       Кошмары насмехались над его потугами. Без соседа спалось откровенно худо, даже здесь он слишком привык быть в роскоши — тонкое одеяло не грело так, как огненно-пламенный жар Бомгю. Морозный свист подвывал в оконных щелях, заставляя парня кутаться по самую макушку, но ничего больше не отгоняло ночных глумящихся бесов. Их дуэт с соседом в единой битве был куда эффективнее, порознь не справлялись оба. Просыпаясь в ледяном поту от кадров линолеума в массах цвета выжженной сиены, от мальчишески-детских стонов, от прозрачной смазки с примесью крови, он гадал — как много раз это происходило с самим Бомгю? Может, прямо сейчас его ровно так же трясёт в его кровати, ровно так же окутывает ужас?       И... он тоже хочет сорваться и разделить ночлег с соседом?       Посеянные зёрна «пере» уже проросли, пустили корни, углубились в коре головного мозга, и Ёнджун травил их ядом-коньяком, уже желая забыться лишь разлепив глаза в утренней заре. Он старался не напиваться вусмерть, иначе рабочие статьи превратились бы в хаотичный набор букв, перетекли в фантастический сюжет его бредовых идей и начали напоминать художественную стену в комнате Бомгю.       Что бы он писал, будучи таким же безумным?       «Я тону в масляном океане жалости к нему каждый день»

«Сколько же ему потребуется времени доесть все шоколадные батончики из ящика?»       «Хочу увидеть его глаза. Хочу увидеть его настоящие глаза вживую».

«Интересно, мефедрон действительно срывает крышу с первого употребления, или ещё можно остановиться?»

«Его искренний смех приятно звучит».

      Кажется, они не отличались с Бомгю даже в этом: Ёнджун выскабливал эти мысли на внутренней стенке черепа, добавляя новые, под чёртовым грифом «пере», затирая старые, брошенные сгоряча на первых порах. Он даже не догадывался, что самую первую уродливую фразу: «Я подожду, пока ты сдохнешь» он перекроет отчаянным: «Пожалуйста, хватит так стремительно умирать».       Он запивал каждую найденную в себе черту «пере», иногда действительно перебирая, вспоминая сплетённые пальцы и влажные пряди на затылке. Вспоминая про вишнёвый вкус табака, его искренний смех за стеной, скомканные неозвученные извинения. Ёнджун не знал другого способа как заглушить в груди этот противный скрежет, как усилить давление рёбер-капкана на бойко сопротивляющееся внутри сердце. Как перестать мыслить, как какой-то помешанный «пере».       Так, однажды убедив себя, что спустя недели молчания способен причислить себя к приставке «недо», случилось оно. Допившись вновь до состояния, когда общий стол внезапно стал удобной кроватью, его сокрушили, приткнув к земле. С трудом открыв глаза и разглядев в плывущем пространстве собственное нахождение, он хрипло чертыхнулся, стирая с щеки дорожку слюны, её обильную лужицу на столе. А потом разглядел ещё кое-что.       Точнее, кое-кого.       Бомгю. На придвинутом впритык к соседу стуле. Мирно дремлющего на сложенных руках, возложенных на поджатые к торсу колени. Очевидно, это он принёс плед, накинутый поверх на ёнджуновы плечи. И, очевидно, именно он оставил ему стакан воды, таблетку сорбента и... шоколадный батончик с подсунутой запиской:

«Хотел засунуть тебе это в рот, чтобы заткнуть подтекающую пробоину. Но, надеюсь, ты сделаешь это самостоятельно. Не забудь поесть».

      Вершина комедии, не иначе. Ёнджун усмехнулся единожды, затем дважды, вновь прокручивая шутку в голове, и в итоге глушил смех в кулак, сдавшись. И с этим был пойман в ловушку пробудившегося соседа, сонно потирающего припухшие глаза. Голубые линзы вновь были в обрамлении воспалённых капилляров, и, вероятно, самому парню не нравилось это последствие. И выглядел он потеряно, словно забыл, где находился, словно не намеревался выдать своё присутствие так близко. Кто из них попался в ловушку — вопрос спорный.       Ёнджун, заметив чужое пробуждение, затёр остаток смеха через кашель и с трудом стих, зеркально растерянно суетясь на месте.       — Ты... чего тут-... — подбирал слова старший, утыкая взгляд то в записку-юмореску, то в тёпло-бежевую заботу в виде воды и сорбента, то в самого парня, который пытался слиться со стулом, сильнее поджимая к себе тонкие ноги.       — ...Следил, чтобы подтекающая пробоина не затопила этаж ниже, — он выдержал паузу, испытывающе всматриваясь в идущий кривой линией рот Ёнджуна, который вновь вёлся на комедийные провокации. Бомгю сам с трудом сдерживался, шутливо прыская. Ёнджун проглотил рвущиеся смешки, пробуя принять более строгий вид. Словно в этом нужна была необходимость, словно так псевдомаска «недо» смотрелась бы подходяще его лицу.       — А если серьёзно?..        — ...Просто уснул. Плохо сплю в последнее время, если конечно... — улыбка на его губах тоже погасла, взгляд уткнулся в свои свежестёртые колени, которые он любовно оглаживал пальцами. — Если, конечно, тебе интересно.       Ёнджун увильнул в сторону, хоть и успел словить шальную укора.       — Попробуй поспать в кровати, — натянуто-саркастично протянул Ёнджун, желая скорее завершить разговор. Стараясь не пялиться на парня так пристально, подмечая, что даже он в преддверии зимы всё чаще стал носить бельё и старую чёрную футболку. Такую тонкую и изношенную, что на свет можно было чётко проследить его тощий силуэт.       Бомгю кратко хмыкнул. Тяжело сглотнул. Нервно царапнул ногтём колено.       — А... а я, идиот, думал, не в кровати дело.       Вторая шальная, но уже в голову навылет. В Ёнджуне что-то замертво разбилось, вонзаясь в органы стеклянными осколками. Что-то придушило каждое слово, которыми он намеревался огораживать своё драгоценное «недо». Но, как в старой индийской сказке, золото обратилось в грязь, «недо» в полноценный «недостаток», отравляющий носителя. Ёнджун сам вскормил этого паразита, уподобился ему, закрывая глаза на чужую тёпло-бежевую заботу. На чужое, проглядываемое за дрожащими ресницами израненное «пере».       Бомгю уже успел встать с места, в полном молчании, как его побег судорожно предотвратили. Ёнджун неожиданно, даже для себя, ухватил парня за запястье.       — ...А может, всё-таки в кровати? — он поджал губы, чувствуя, как стыд пожирает его под метающимися голубыми глазами. — Может... в моей будет лучше?       — ...Только если в ней будешь ты, — это должна была быть очередная похабная шутка. Но не в этот раз: хлипкая улыбка Бомгю была по-особенному обречённой. Была откровенным «пере», размазывая шаткое «недо» Ёнджуна в крошки. Один лишь кроватный вопрос поставил точку в его тщетных потугах быть не собой.       В итоге кроватный вопрос закончился тем, что Ёнджун ютил под боком сопящего Бомгю, учась быть продуктивным лёжа. Тело затекло, как бы он ни подпирал подушкой спину, но охрана чужого сна была приоритетнее, чем замлевшие руки и плечи. Хотя, вряд ли можно быть продуктивным в такой ситуации: большую часть времени Ёнджун невольно засматривался на спокойное, почти умиротворённое лицо соседа, щекочущего своим дыханием предплечье, в которое уткнулся носом. Иногда старший касался его волос, объясняя себе это тем, что просто собирается убрать мешающие пряди. А затем вновь искал объяснение на объяснение, кому же, собственно, они мешали. Бесконечный поиск оправданий.

✖✖✖

      — Сегодня тоже никаких вопросов? — вдруг протиснулся голос Бомгю сквозь раздающуюся дробь клавиатуры. Ёнджун сосредоточенно перевыполнял план на месяц, чувствуя себя заметно бодрее. И не только в сократившемся количестве алкоголя дело. Бомгю, к слову сказать, тоже выглядел заметно лучше.       Старший мотнул головой, не отрываясь от печати. Он бы удивлённо уставился на парня, если бы смог оторвать взгляд от несущейся вперёд мысли строки статьи. Бомгю до этого не нарушал его покой, смиряясь с положением временно забытого. Переместился с дивана на стул, скучающе качал ногой и пускал сизые кольца к потолку. В нём было скромное «신뢰»из остатков того, что подкидывал ему Кай, но в целом, по постоянной дрожи и нервным тикам было видно — зависимость ломала его с каждым часом, с каждой уменьшающейся дозой. Может, поэтому он решил заговорить себе зубы, чтобы приглушить голос наркозависимости, вопящий о восполнении мефедрона в крови?       — Тогда... могу я спросить?       Вот тут Ёнджун замер, забывая, чем хотел закончить предложение. Перевёл полный непонимания взгляд на выжидающего парня и после паузы нерешительно кивнул. Бомгю не выглядел как человек, заготовивший список каверзных вопросов, или как тот, кто будет давить на болевые точки. Точнее, уже не выглядел. Для уровня их недопередружбы это был пережиток времени, пройденный этап.       Бомгю говорил вкрадчиво и тихо, словно в квартире были лишние уши:       — Как так получилось, что ты слоняешься по съёмным квартиркам?       Ёнджун нахмурился, не понимая: не очередное ли это завуалированное требование свалить с жилплощади. Ответ звучал сухо:       — В общаге не прижился. Как получается, так и живу.       — В общаге? Ты с родителя-... — начал было Бомгю, как тут же был прерван.       — Я сирота.       Возобновившаяся дробь клавиатуры и пульсация крови в ушах. Застывшая в пальцах сигарета, струящийся к потолку дым. Остановившаяся от покачиваний нога. Перекрытое дыхание и раскрытый голубой взгляд, такой дрожащий, скованный. Сиплое:       — А-... понял, — почти с силой выдавленное. Пара крепких затяжек и полное смятение. Бомгю явно не ожидал такого исхода событий. Ёнджун тоже не ожидал, что так просто об этом скажет. Не ожидал, что сосед этим заинтересуется. — Так ты, получается... жил в приюте?       — До совершеннолетия, да, — Ёнджун устало выдохнул, раздражаясь. Вероятно, именно из-за сбивчивости с мысли или неприязни к собственному прошлому. Он с трудом делился тем, кем был лет семь-восемь назад. Как поступал и мыслил, как рассуждал ради выживания. Пережитый этап отрочества с вечно сбитыми костяшками и недоверием ни к кому давно закончился, но отголоски никуда не исчезли. Ёнджуну тяжело было вторить им, раскрывая правду о своём одиночестве длиною в целую жизнь.       Бомгю, кажется, и сам жалел, что начал разговор: его взгляд всё никак не мог сфокусироваться, а сигарета без дела тлела в дрожащих пальцах.       — ...Ты знаешь почему, ну?..       Он произносил слова так, словно каждое было взрывоопасным. Ёнджун же, полностью теряя концентрацию над статьёй, раздражённо выдохнул то, к чему приходил все юношеские годы:       — Отказ. Очередной непригодившийся ребёнок. Закончим на этом, если других вопросов нет.       Бомгю ещё долго кусал губы, наконец усмиряя любопытство. Больше не нарушал границ, не прерывал дробь клавиатуры и лишь кратко скользил взглядом по профилю соседа, задумчиво и робко. Его предплечья обсыпало гусиной кожей, которая не спадала, сколько бы он ни растирал её, зябко ёжась. И всё размыкал губы, словно вопросы действительно остались, но по итогу затыкал себя сигаретой и хранил напряжённое молчание.       Ёнджун размышлял уже позже перед сном, насколько это было честно. Бомгю доверил ему достаточно, чтобы открыться в ответ, но стояла, словно невидимая преграда, стеклянная стенка купола, которая ограждала их друг от друга. В которую Бомгю сегодня робко постучал, обдавая толстую грань звенящей вибрацией. Но хотел ли он знать соседа по-настоящему, стать на шаг ближе, плевав на барьеры, или спросил для галочки, ляпнул, просто пытаясь завести разговор — останется неизвестно.       Останется, пока стеклянный барьер с голубым отблеском будет преграждать путь.

✖✖✖

      Сегодня Бомгю вёл себя странно. Даже для около трезвого себя. Со съёмок вернулся раньше положенного, с чёрным пакетом, в котором что-то звякнуло, и он, очевидно испугавшись, испарился вместе с ним в своей комнате. Не бросив привычное: «С возвращением меня», не махнув рукой, не издав ни единого звука в сторону наблюдавшего соседа. Кажется, он намеревался заглушить ломку алкоголем и почему-то смущался этого. Это была первая версия.       Но потом, уже спустя минуту, Бомгю вновь исчез из дома где-то на час и, явившись на пороге, торопливо заперся у себя. Прямо в верхней одежде. Под оборотом которой что-то таинственно пряча. Вероятно, Кай выделил ему целый запас на ближайший год, чтобы парень мог спокойно сторчаться. Но Бомгю старался не совмещать алкоголь и соль — опасно. Ёнджун может не успеть прийти на помощь. Вторая версия расходилась с первой.       Когда солнце начало близиться к горизонту, он вновь явился. Одетый, словно намеревался вернуться в порностудию, немного растерянный и будто бы взволнованный. Бомгю пытался делать вид, что ничего необычного не происходит, но скептически вздёрнутая бровь Ёнджуна намекала, что спектакль безуспешен. Особенно то, как он молча прошёл к окну, игнорируя былые места обитания: диван и стул. Как показательно закурил, концентрируя всё внимание на своём профиле, облачённом в истинно-чёрный. Драные джинсы с рваными дырами, футболка с логотипом рок-группы, тяжёлый ошейник. Ёнджун смотрел на него, пытаясь прощупать собственные ощущения, что же это ему напоминает?       Бомгю выдерживал паузу, нагоняя драму. Всё как в сюжете клишированного фильма: парень выдыхал дым по направлению к окну, которое бликовало от приближающегося заката. Крыши домов вдалеке уже были покрыты солнечной магмой.       — Красиво сегодня, — выдохнул Бомгю последнюю затяжку. И не в силах встретиться с впившимся в него непониманием, продолжил, следя за медленно плывущим к горизонту солнцем. — Не хочешь... кхм, не хочешь сходить...       — На свидание? — нервно отшутился Ёнджун, туша и свой дотлевший бычок. Прерванная работа отошла на дальний план, он откинулся на спинку стула и выжидал реакции на юмор, что был ему не свойственен. С каких пор он находил это забавным? С тех, как разглядел в себе это необъяснимое «пере»?       Бомгю, предсказуемо, хохотнул.       — Ну, моё предложение не так далеко от этого. Есть просто... — мягкая улыбка задержалась на его губах, словно забытая, оставленная на лице, — ...одно особенное место, которое я хочу тебе показать.       Ёнджун видел, как он небывало взволнован: сложил руки на груди, чтобы выглядеть увереннее, а сам нервно пощипывал себя за локти. Жевал губы, взвинчено притоптывал, словно спешил куда-то, не успевал. Словно ещё немного, и сам передумает, сбежит в комнату и не выйдет оттуда всю следующую неделю. В представлении Ёнджуна, под ногами парня материализовался канат, на котором он с трудом балансировал.       — Что за место? — старший закрыл ноутбук, встал с места, обозначая этим своё невербальное согласие. Бомгю отпрял от окна, задумчиво погуляв взглядом по полу. И тихо произнёс:       — Место... грустных стульев.       Место грустных стульев, как выразился Бомгю, уже давно никто не посещал. Точнее не мог, ключи от проржавевшего замка на крышу были лишь у вахтёра и дубликат у него. Он достался ему от соседа по лестничной площадке, глубоко пожилого сгорбленного старичка, который был так стар и морщинист, что его улыбка и сощуренные блеклые глаза прятались в складках дряхлой кожи. Но в душе он был добрым и эмпатичным, и как бы Бомгю ни выглядел, сосед всегда сетовал лишь на чрезмерную бледность и худобу парня. Иногда мог занести пирога, который готовила его супруга по выходным. Всегда улыбался при спонтанных встречах и всё спрашивал, есть ли у парня невеста или сердечная подруга? Отчего же он выглядит так одиноко и неприласкано?       Старик вряд ли понимал, что с парнем происходило. Просто добродушно приветствовал его серую тень, подкармливал пирогами и никогда не жаловался ни на рык музыки, ни на иные звуки.       — ...Хотя, может, он просто был уже настолько глухой, — рассуждал по пути Бомгю, забрасывая на своё плечо крупный рюкзак. Там тоже что-то брякнуло. Бомгю дрогнул, закашлялся, рывком всучил Ёнджуну пакет. Внутри было два старых, потрёпанных покрывала. — Пошли.       Ёнджун ведомо плёлся следом. Он не прерывал, не спрашивал про надобность покрывал и странное наполнение чужого рюкзака, всё спадающего с его плеч: просто слушал тихий рассказ парня, который поднимался всё выше и выше по подъездной лестнице.       — Я плохо помню тот период. Мне было двадцать три, я торчал, как животное, на внутривенном и сам спешил на тот свет, но... старик меня опередил, — вряд ли Бомгю догадывался, как Ёнджуна перекручивало от подобных фраз. — Они с супругой, словно в конце романтической истории, умерли в один день. Не проснулись.       На последнем этаже шла крутая лестница на железный подъём, ведущий на крышу.       — ...Но до своей смерти он успел навестить меня. Принёс мне пирога, поинтересовался здоровьем. Он постоянно думал, что я простужен. Видимо, забывал об этом при следующей встрече и снова удивлялся, как худо я выгляжу, — парень схватился за поручни первым и полез, жестом зазывая старшего за собой. Он, чуть кряхтя, продолжал. — В нашу последнюю встречу он отдал мне это, — Бомгю позвенел ключом в руке, устремляя взгляд вниз, на внемлющего соседа, сквозь расставленные на лестничных ступенях ноги. И внезапно ухмыльнулся. — Как видок на мою задницу, неплохо?       — Идиот, поднимайся уже.       Ключ со скрежетом провернулся в замке, впуская в отпертую железную дверь прохладный свист ветра.       — Я был тут лишь один раз, но понял, что предсмертные напутствия старика были действительно дельными, — задумчиво проговорил Бомгю, всматриваясь в открывшийся вид. Ностальгически тоскливый и так досадно заброшенный: место грустных стульев полностью олицетворяло своё название. Серая бетонная крыша, системы кондиционирования, шумные воздуховоды, тонкие деревца антенн. И два стула близь друг друга, направленные на линию лавового горизонта. Солнце начинало медленно таять на границе земли и неба.       — ...Какие напутствия? — отстранённо поинтересовался Ёнджун, заворожённый пейзажем.       Проигнорировав, Бомгю настойчиво потянул парня за запястье, стараясь обогнать солнце. Аккуратно возложил рюкзак около стульев, обтёр их от годовалой грязи и долетающего по ветру мусора и вместе с Ёнджуном поделил два покрывала, раскладывая поверх сидушек. Наконец приземлившись, с синхронным выдохом, они стали провожать небесное светило. Настала необычайно умиротворённая тишина, в которой раздались два чирка зажигалки.       — ...Знаешь, — на выдохе вдруг произнёс Ёнджун, наблюдая, как горизонт медленно омывается огненной магмой. — Раньше я часто бывал на крыше. На крыше сиротского приюта.       Бомгю, затаившись, перевёл на старшего взгляд.       — Это было одно из немногих мест, куда бы не сунулись надзорные-воспитатели. Место с самым большим количеством пятен засохшей крови, — Ёнджун медленно затянулся, давая себе время. — ...Дети довольно жестоки. Брошенные дети жестоки вдвойне. Сначала нас пиздили старшие за то, что мы, юнцы, приоритетнее для семей, а потом мы пиздились между друг другом от отчаяния, чтобы выплеснуть злость. Потому что никто из нас так в приоритете и не был. Никогда.       Новая синхронная затяжка, пауза. Переплетающиеся сизые выдохи. Голубое, сверкающее в поздних лучах сияние.       — Вместо того, чтобы сплотиться на общей обиде, мы обернули её друг против друга. Все друг для друга были изгоями. Все друг для друга были мучителями. В этой прогнившей иерархии каждый пробовал выжить своими путями. Кто-то терпел травлю, кто-то... начинал бить первым. Но никто не выигрывал. Страдали обе стороны. Наверное, мы, сироты, просто по-другому не научены.       Бомгю поджал губы, соскальзывая взглядом к бетонному покрытию крыши. Он не встревал, каждый раз задерживая дыхание, стоило старшему раскрыть рот. Место ли грустных стульев сделало парня таким откровенным и ностальгирующим или потаённое желание отплатить Бомгю за доверие, вверение собственной боли в его руки? Может, Ёнджуну тоже хотелось дать что-то в ответ, даже если каждое слово скользило лезвием по старым рубцам?       — С таким образом жизни, что за каждую ложку каши ты вгрызаешься в чужое горло или пробиваешь себе путь в уборную, или отвоёвываешь обратно загаженное спальное место... к восемнадцати я одичал. Иронично, когда это говорит сирота, не правда ли? Казалось бы, куда уж больше... — Ёнджун хмыкнул, находя это забавным. Бомгю не смеялся. Впервые у них произошла смена ролей.       Бомгю не писал о нём книгу, не использовал рассказанное как базис для вымышленных судеб, тогда почему... он с полным всевниманием впитывал, вслушивался?       — Благо, я смог поступить в университет по государственной программе, и, наверное, это меня и спасло от полного социального падения. Если бы не журналистика, если бы не писательство, если бы не моя... наивная мечта, я бы уже спился. Хотя, не могу сказать, что я полностью преуспеваю... — Ёнджун хмыкнул во второй раз, но уже досаднее, без налёта сатиры. Озвучивать собственные грехи было трудно. Признавать их невыносимо. Но молчаливая прикованность Бомгю тонкой леской вытаскивала из него болезненный нарывающий сгусток. — Так я и учился жизни в обществе, где не было кровавых крыш и сбитых костяшек. Но так, видимо, и не научился, раз... по итогу остался один.       Бомгю, кажется, хотел воспротивиться, уже разомкнул губы, свёл брови к переносице и вдруг обжёгся о чужой холодный взгляд, брошенный и покинутый. Напоминающий о ледяном «Никого не было» в день, когда он жаждал быть с кем-то.       Точнее, кое с кем.       Бомгю сдавленно проговорил:       — Я тоже... не умею жить. Не успел этому научиться, — они вновь одновременно затянулись. Табак окрасился ярко-алым, подобно ореолу тающего, как масло, солнца. — Но хотел бы... — сияющий от бликов небесно-голубой взгляд был плотно переплетён со звёздно-ночным ёнджуновым. Бомгю медленно оголялся, не прикасаясь к одежде. — Я... скучаю по своим пятнадцати годам. Хочу быть по-детски наивным, неосведомлённым, ребячески глупым. Хочу познавать мир сквозь розовые очки, хочу верить во что-то, хочу снова... мечтать. Хочу не понимать всего этого. Хочу играть на гитаре, как раньше, и думать о покупке нового альбома, а не-... Я хочу... быть... я-... просто хочу быть.       Ладонь осторожно коснулась его плеча, мягко сдавила, бережно и аккуратно. Ёнджун сконцентрировал всю чувственность, на которую был способен, в прикосновении, сам напряжённо стискивая челюсть. Чтобы не выдать болезненный стон из-за мучительно занывшей груди. Он произнёс лишь:       — Ты будешь, — сам желая поверить в сказанное. Но Бомгю не умел верить, хоть и выдавил из себя безнадёжно-тщетную улыбку:       — Как жаль, что мне больше не наивно-невинные пятнадцать. Но... — он накрыл своей ладонью чужую, чувствуя обоюдную дрожь, трение кожи, её согревающее тепло. Его голос звучал трепетно робко. — Н-но спасибо. Что веришь вместо меня. И... просто спасибо. Что рассказал.       Не переставая стопориться на словах, задыхаясь от эмоций, он продолжил, до этого лишь немо распахивая рот. Решался. Срывал последние покровы.       — Могу я... попросить тебя отвернуться? Ненадолго.       До Ёнджуна не сразу дошло, о чём его просят и зачем. Он, оставляя выяснение причин, послушно отвернулся, разворачивая корпус прочь. Словно парень действительно намеревался раздеться, прямо здесь, на морозной крыше уходящего ноября.       За спиной скрипнул чужой стул, послышалась молния рюкзака, стеклянное бряцание, шелест текстиля. Минутное затишье. Совсем тихий, еле уловимый звук прокручиваемых прорезей. Как от крышечек пластиковых бутылок.       Неразборчивые звуки не приоткрывали ящик Пандоры, но Бомгю уже через мгновение лишил его этой необходимости:       — Всё...       Ёнджун отозвался на голос, нерешительно оборачиваясь обратно. И заледенел, обездвижился, застыл, не имея сил издать даже звука. Ёнджун замер, полностью пропадая, растворяясь.       — ...К-кай всё равно не играет на ней, а меня разд-дражает, что она без дела у него пылится, вот я и... — пояснял робко парень, пожимая миниатюрный гриф потёртой укулеле. Он наверняка надеялся, что инструмент заострит на себе больше внимания.       Но Ёнджун бездыханно пропал в его глазах цвета выжженной сиены.       Двадцатипятилетний мальчишка с чуть расширенными зрачками, когда-то мечтавший стать музыкантом. Всё ещё немного робкий, неловкий и метающий взгляд в ноги, не выдерживающий затянувшейся паузы. С идущей по швам улыбкой, словно сомнения начали брать верх, и Бомгю замялся, не зная, что делать или говорить. Неотрывный распахнутый взгляд Ёнджуна путал его, сбивал с мысли.       — Что... — горько усмехнулся Бомгю, интерпретируя чужое поведение по-своему. Его взгляд улизнул в сторону, не выдерживая давления. — Выгляжу, как твой ночной кошмар?       Ёнджун с трудом отошёл от наваждения, туманом заволокшее глаза. Он лишился дурмана, вызывающего помутнение в его рассудке. Но потянулся к нему самостоятельно, пытаясь отыскать выжженную сиену за дрожащими ресницами. Повернул за подбородок к себе, чувствуя поначалу лёгкое сопротивление.       — ...Бомгю, — звал он, ненасытно разглядывая чужую радужку. — Бомгю... — Ёнджуну и самому стало совестно за игнорирование зажатого в пальцах грифа старого укулеле. Он сбавил обороты, перестал пялиться так настойчиво и отпрял, пробуя начать заново: — Ты... хотел что-то сыграть?       Выжженная сиена сама нашла его, ненадолго зацепилась, въелась. Бомгю кратко кивнул, невесомо оглаживая струны.       — Я не уверен, что смогу так, как раньше, да и мой голос уже не-... — он замялся, с трудом перебарывая сомнения. — Просто подумал... п-подумал, может, тебе будет инте-...       — Будет. Конечно будет, — зашептал Ёнджун на опережение, боясь спугнуть колеблющееся создание перед ним.       Футболка с логотипом рок группы, виднеющаяся из-под распахнутой куртки. Драные джинсы, массивный ошейник. Пальцы, заведённые над струнами. Переливающаяся в лучах заката янтарными бликами выжженная сиена. Несбыточная мечта подростка, фантомно преследующая его как неупокоенный мертвец. Ёнджун следил, как Бомгю набирается решимости ударить по струнам. Но когда первый звук сорвался из-под его пальцев, бархат заполнил всё пространство, достигнув предела космической видимости.

I meant nothing bad I’m just excited Please don’t cry I try to fight it It’s alright

      Пусть Ёнджун и не был хорош в иностранных языках, но он хорошо чувствовал слово, интонацию и вложенные эмоции. Чувствовал дрожь в его голосе, скованность, затирающуюся с каждой нотой:

And I was in your arms And you were in my arms... And I was in your arms And you were in my arms... It’s alright

      Бархат мягко тёк, подобно лавовому закату. Тонкое колебание струн, высокие ноты укулеле обрамляли его голос, создавая единую гармоничную мелодию. Мелодию, специально для Ёнджуна.

And you might like what I say And you might get what you hate

      Чуть хриплый из-за сигарет, вероятно не такой мощный как раньше, тембр Бомгю всё равно размалывал Ёнджуна в каменную пыль. Он рассыпался, парил по ветру, встречая ноты чувственной песни. Мягко ощупывал, проминал взглядом сосредоточенное на пении лицо, на бегущих по инструменту глазах, на тонких пальцах, в которых сейчас было столько небывалой силы.       Бомгю высокими переливами обнажил самое трогательное, что хотел донести:

And it’s okay to be right here by you It’s alright.

      Когда вибрация инструмента стихла, на крыше вновь зазвучал свист ветра, шум воздуховодов и кондиционеров. Собственный пульс в ушах, активный стук о рёбра. Ёнджун, чуть раскрыв губы, заворожённо всматривался в радужку цвета выжженной сиены. И чем больше он пропадал в ней, тем меньше воли в нём оставалось.       Бомгю говорил ему про бездну. Он имел в виду себя? Если да, Ёнджун был готов с головой в неё провалиться.       — Ну как? — откашлялся Бомгю, убирая укулеле в небольшой чехол.       — ...Я даже не знаю, что и сказать. Я-...       — Я не расстроюсь, если всё звучало дерьмово, просто ска-...       — Нет! — выпалил Ёнджун на эмоциях, сам пугаясь их. Слишком большая концентрация неизвестного состава. — Вовсе нет... я не знаток в таких вещах, но... я бы с удовольствием послушал... что-то ещё.       Бомгю попытался спрятать довольную улыбку, закусив губу, но безуспешно. Лёгкий, прильнувший к скулам румянец выдал его ликующее от похвалы эго.       — Ну вот, блин... а я приготовил запасной план на случай, если тебе не понравится. Ладно, так уж и быть, — Бомгю вновь наклонился к рюкзаку, вытягивая из недр стеклянную бутылку. Бутылку коньяка Hennessy vs. — Держи. Это... тебе.       — Чт-... зачем? — на автомате перенимая бутылку, Ёнджун непонимающе уставился на соседа. Вновь безуспешно растворяясь в его истинном облике, следя, как тонкие чёрные волоски подхватывает ветер, и как ласково оранжево-лиловые отблески солнца омывают его радужку. Выжженная сиена задорно бликовала раскалённым металлом.       — С... прошедшим... С прошедшим днём рождения, Ёнджун.

✖✖✖

      Они просидели так до густого сумрака, и единственное, о чём мог жалеть Ёнджун, — это не отмороженные пальцы и нос. Это невозможность видеть так же ясно чужие глаза, как при свете солнца. Хотя, именно сейчас, с отражением просыпающихся звёзд, его взгляд действительно походил на бездну. Манящую. Завлекающую.       — Не спорь, — они продолжали ребячество по поводу подарка. — Мы выпьем это на твой день рождения.       — Как скажешь, — фыркнул Бомгю, словно не намеревался доживать до февраля. Но улыбка продолжала расползаться по лицу, стоило их взглядам вновь пересечься. Застрять друг в друге безвылазно. Без сопротивления.       — Знаешь, я тут вдруг... понял, как сделать место грустных стульев не таким уж и грустным, — вдруг проговорил Бомгю, вставая с покрывала. Ёнджун издал вовлечённое: «м?», ответом на которое послужил краткий скрежет ножек стула о бетонный абразив. Расстояния между сидушками теперь не было вовсе. Как и между Бомгю и Ёнджуном. — Им было грустно, потому что они были порознь. Теперь... когда они совсем рядом, вместе, им не будет так одиноко.       Плечо к плечу, бедро к бедру: так было куда теплее и комфортнее.       — Верно, — шепнул Ёнджун, надеясь, что пульсация крови не выдала его рваный сердечный ритм. Что Бомгю не почувствует его через слой одежды, не заметит искосый неотрывный взгляд. Но парень увлечённо перебирал мысли в голове, вновь находя подходящую:       — Я, вроде, упоминал, но не договорил, — прошелестел под нос Бомгю, взволнованно теребя пальцы. — Старик дал мне напутствие: посещать место грустных стульев одному нельзя. Иначе одиночество усилится, а он страшно боялся, что я останусь один. Моим компаньоном должен быть поистине особенный человек, который это одиночество одолеет.       Ёнджун замер, ожидая, что его добьют словом, обращённым искренним взглядом, или и вовсе завершат их времяпрепровождение на этом подходящем моменте. Но Бомгю, сам с замиранием сердца потянув паузу, просто уложил голову на ёнджуново плечо и остался так, притворяясь мёртвым. Его дыхание было еле прослеживаемо.       — К-красиво сегодня, — повторился Бомгю, выдавая своё неисчерпаемое волнение, которое Ёнджун выучил до ноты. Сжимал пальцы до онемения, дрожал всем телом далеко не из-за холода и смиренно ждал, когда его вольности пресекут.       Так, вероятно, было бы, если бы в выборе компаньона Бомгю ошибся.       — Очень красиво, — прошептал Ёнджун, припадая головой к патлатой макушке. Глаза обоих на бесконечное мгновение были умиротворённо прикрыты.

✖✖✖

death — mxnarch

      Иногда чьи-то судьбы решаются за одно мгновение: за полёт пули, за время распространения звука, за гравитационное притяжение, за мыслительный процесс и выдвинутый вердикт. Принятие недопередружбы коснулось их обоих, осмыслилось и переварилось, и Ёнджун уже думал, что это финальная стадия, бесповоротная. Но их дальнейшая судьба решилась сном, после которого движущееся вперёд колесо начало сбавлять обороты, постепенно переходя на заднюю и куда-то в бок, по другой траектории.       По траектории в самую расщелину.       В ту ночь Ёнджун просыпался дважды. Первый раз по неясной причине, но на автомате накинул на Бомгю край одеяла и позволил себе оставить руку так, на мирно вздымающейся груди. Под шумные удары его сердца он вновь провалился в сон.       Второму разу была причина. Чужой испуганный вскрик. Ёнджун, плохо соображая, подорвался с кровати, пытаясь во тьме разглядеть сгорбленную спину. Бомгю лихорадочно дышал, почти хрипел от душащего ужаса, на его проглядываемом позвоночнике выступил холодный пот:       — Бомгю... Что-...Всё нормально?       — Н-нормально... норм-мально... — просипел он в колени, явно находясь в противоположном состоянии. — Я-... Мне-... Нужно уйти-... — шептал он под нос, выбираясь из-под общего одеяла. Он исчез за дверью до того, как Ёнджун успел воспротивиться.       Старший ещё не догадывался, что потерял его в эту ночь.       Бомгю медленно отдалялся. Больше не приходил делить кровать, чтобы побороть кошмары, не поджигал сигарет, не сидел рядом, отзываясь с дивана, что: «И так достаточно близко». Подолгу пропадал в комнате, щёлкал замком, который Ёнджун слышал лишь в первые месяцы и не инициировал разговоры, в которые стремился увлечь раньше. Не трогал выдвижной ящик с батончиками, не смотрел старые комедии, лишь оставлял налёт себя вместе с вишнёвым дымом. Ёнджун не понимал, что происходит.       До того, как в их квартиру вновь не стал наведываться Кай. Он был предвестником катастрофы, грядущей и необратимой. Снова его невыносимо горький взгляд, запертая дверь Бомгю, громкая музыка. Он стал чуть ли не ежедневным гостем, захлопывая чужую комнату перед носом Ёнджуна. Последний, правда, не смел врываться, требуя объяснений, не стучал без перерыва, не выводил на разговор того, кто знал больше. Он ясно понимал, что это не его зона ответственности, не его территория, на которую он мог ступить, не нарушив устоявшихся законов.       Но спустя неделю ежедневных посещений Кай вышел к Ёнджуну, который вместо работы над статьёй пробовал вычленить хоть какой-то инородный звук за стеной. Всё время у запертого Бомгю играл лишь грохотяще-рычащий панк-рок, не было слышно ни разборчивого диалога, ни стонов, ни скрипа кровати. Словно бы Кай растворялся за дверьми комнаты. Ёнджун встретил его вопросительно вздёрнутой бровью, но не успев встать, к нему обратились:       — Есть ложка? — небольшой отличительный акцент резанул по слуху. Ёнджун подвис, пытаясь вспомнить, где уже слышал его.       — Прости? — переспросил он, хоть и разобрал каждое слово.       — Ложка. Есть ложка? Забыл сегодня.       Ёнджун, топорно оборачиваясь к кухонным ящикам, кивком указал на один из них. И после с абсолютным непониманием следил, как тот выборочно осматривает каждую ложку. Кай выглядел пугающе-сосредоточенно, когда тщательно вымывал выбранную под проточной водой. Взгляд Ёнджуна, очевидно, спровоцировал рот парня невольно раскрыться:       — Умеешь ставить уколы, хён?       Ёнджун свёл брови к переносице. Качнул отрицательно головой, совершенно теряясь из-за отсутствия какой-либо информации о происходящем. Но потом в голову выстрелил чужой хриплый зов, такой отчаянно-молящий:       — ...Кай-я, быстрее... ну же...       И у Ёнджуна всё встало на свои места, выстроилось в ряд, завершилось. Кажется, даже сердечный ритм на какое-то мгновение, когда их взгляды с Каем вновь пересеклись. Опять этот грёбаный, печально-жалостливый взгляд. Он тихо обратился:       — Пора бы научиться, хён. Никогда не знаешь, в какой момент может пригодиться.       И улизнул в комнату Бомгю, оставляя дверь чуть приоткрытой. Словно, сейчас был тот самый момент, на который он таинственно намекал. Ёнджун никогда бы не подумал, что вновь станет подглядывать. Жизнь ничему его не научила: то событие и так посещало его сновидения, но то, что он увидел сейчас, наверняка останется с ним ещё на пару десятков лет.       Страх окутал его тело, сковал горло, перекрыл дыхание. Ничего не осталось. От Бомгю ничего не осталось, кроме псиного скулежа и бредового лепета: «быстрее, быстрее...». Кроме ватного тела, неясного, утопленного в зависимости взгляда, единственного желания в раскрытом сгибе руки.       Бомгю подпирал разросшуюся чёрную бездну на стене спиной и, не моргая, следил за действиями Кая, что сидел на углу кровати и что-то... варил.       В ложке. Над горящей зажигалкой.       — Что-... вы-... — прохрипел Ёнджун, отмирая. Свинцовые ноги еле передвигались, ведомые нарастающей паникой вперемешку со злостью. Бомгю почти всхлипнул: «Блять...» и зажмурился, отвернул лицо прочь и уже членораздельнее пробормотал:       — Пусть валит... Кай-я, скажи ему сва-...лить...       Но Кай молчал, сосредоточенно наблюдая за пузырящейся жижей.       — Ка-.. какого х-... — Ёнджун навис над парнем, лихорадочно осматривая кряхтящего Бомгю с затянутым ошейником не на шее. С созвездием свежих проколов на сгибе с еле проглядываемой веной, на вяло сжимающуюся-расжимающуюся ладонь, гонящую кровь. На его полусознательное состояние, вероятно, из-за болезненной ломки, её тяжёлых последствий. На стиснутые от выкручивающихся суставов зубы, разваливающееся тело, почти серое лицо. Плоские однотонные голубые глаза.       — Смотри, хён, — проговорил тихо Кай, заканчивая разогревать дно столового прибора. — Ложку я протёр спиртом, воду купил отдельно. Из-под крана не стоит использовать. Старайся всё делать чисто, чтобы-...       Ёнджуну пришлось сморгнуть колющую глаза влагу, когда он смог оторваться от полуживых чужих. Соображалось туго, крайне туго, словно бы парень рядом разговаривал на иностранном языке. Даже его акцент почти подтверждал это.       — Что ты вообще несёшь... я-... я не собираюсь!-...       — Смотри и запоминай, хён, — внезапно жестоко отрезал Кай, смотря на него исподлобья. Даже так его взгляд не лишился оттенка отвратительной жалости. Он вобрал в шприц янтарную жидкость из ложки, надел обратно иглу, поменял позицию на кровати: подсел к Бомгю передом, продолжая пугающий до дрожи монолог:       — Шприц держат вот так, видишь? Срезом иглы вверх. Отступай от свежих проколов, ищи свободные места, где видна вена. Не попадёшь с первого раза — перебивай в другое, — Он говорил это сухим спокойным тоном, притягивая к себе безвольную руку Бомгю. Тот перестал бредово лепетать под нос: «Уходи, уходи, уходи», явно обращённое не Каю, и, сбившись с дыхания, начал лихорадочно облизывать губы. От предвкушения. — Исколешь руки — переходи на вены ладоней. Исколешь там — коли в ступни...       Ёнджун неверяще качал головой, и, почувствовав резкое головокружение и слабость в ногах, безвольно осел на угол кровати, чтобы найти хоть какую-то опору. Земля стремительно уходила из-под ног, стоило тонкой игле лечь поверх синей ветки заколотой вены. Рот безвольно раскрылся, выпуская жалобное:       — Не надо... не-...       Никто его не слышал. Он был за пределом этого мира, бился в бронебойную стену, пытался достучаться даже безмолвным взглядом, но его стёрли, забыли. Исключили. Бомгю рвано дышал ртом, вновь лепеча: «Давай же... быстрее, прошу», вылизывал лицо Кая взглядом, поторапливал просительными подвываниями-стонами. Жаждущее, бессознательное животное.       — Вводи иглу смело, на выдохе, — он продемонстрировал сказанное, заставляя Бомгю болезненно зажмуриться. Ёнджун замер, боясь шелохнуться — вдруг его движение причинит Бомгю ещё больше боли? Его подсознание заботило лишь чужое искривлённое лицо. Кай продолжал. — Если нужно убедиться, попал или нет, оттяни поршень, вот так, — в янтарную жидкость проникли бордовые сгустки. — Если увидишь тёмную кровь — значит, сделал всё правильно. Расстегни ошейник, — Кай обернулся через плечо. — Хён, расстегни ошейник на его руке.       — Чт-?.. — выдавил Ёнджун, не справляясь даже с собственной дрожью. Он судорожно следил за агонией Бомгю, за его часто вздымающейся грудью и боялся, что изношенное сердце парня вот-вот остановится. Кай переключил его проницательным:       — Ему будет больно, пока ты не поможешь ему. Расстегни ошейник.       И Ёнджун механически задвигался, топорно и медленно, боясь приближаться и боясь не успеть этого сделать одновременно. Он рвано дышал носом, словно перед последним прыжком в жизни, трясущимися пальцами ослабляя обхват на чужом предплечье. И только осознал, что сам зашёл в самое пекло, сам оказался в эпицентре атомного взрыва, его ударной волны.       — Ну и осталось дело за малым, — на этом янтарная жидкость по децелу устремилась в тело Бомгю. Тот разово напрягся, но лишь на несколько судорожных секунд, терпя боль от жаркой смеси, плавящей его вены. А затем... расплавился сам. Немо распахнул рот, устремил бессознательный взгляд в потолок и сипло выстонал сдавленный кислород. Обтёк на месте, расслабил сжатый кулак, бездыханно застыл с лицом пластиковой куклы, вечно беспричинно довольной, искусственно счастливой.       Ёнджун всё ещё не верил, что это происходит. Голос Кая стал потусторонним, каким-то далёким:       — Бомгю... Бомгю, дыши, — он делал что-то с ним, обхватил расплытое в эйфории лицо и нервно повторял. — Дыши, Бомгю! Не забывай дышать, мать твою!       Еле слышимый хрип из горла. Блуждающий под верхними веками взгляд выплыл, туманно направился на Кая, и Бомгю дёрнул уголком губ, растянул их в подобии улыбки и вновь закатил глаза, пропадая за рубежом. Там, где софиты слепят его, а массивные колонки почти глушат вой стадиона, полного поклонников. Там, где скандируют его имя с восхищением, поют вместе с ним, плачут от эмоций из-за его чувственных песен, трогательного вокала.       Там, где его любят.       Ёнджуна оставили с пустой оболочкой соседа, вяло обмякающего в чужих руках и что-то удовлетворённо выстанывающего. Кай зажал свежий прокол пропитанной спиртом ватой и согнул безвольную руку, вновь направляя свой тоскливо-жалостливый взгляд на онемевшего Ёнджуна:       — Держи так, давай, — Кай устало выдохнул, передав ватное тело под опеку осевшего ближе старшего. Последний строго прижимал руку Бомгю, лихорадочно всматриваясь в его расслабленно-блаженное лицо. Словно смог бы зацепиться за что-то, вытащить парня из дурмана, привести в чувства. Чтобы не чувствовать себя так паршиво брошенным, оставленным, ненужным. Чувствовать себя ровно так, как предписала ему судьба с рождения. Кай, молча наблюдая со стороны, тихо заговорил:       — Ещё никто не выдерживал так долго, — Ёнджун медленно обернулся на его голос, еле дыша. Вероятно, он сам был не менее бледен, как чистый мефедроновый порошок. — Я имею в виду... ваше сожительство. Обычно все сбегали на первой, максимум второй неделе, но ты, хён... почему?       — ...Я-... — мысли бессвязно разлетались по черепной коробке. Ёнджун не то что не мог сложить пару слов между собой, но и с трудом понимал смысл разговора, чужую вполне складную речь с отличительным акцентом. Может, в нём было дело? Или в том, что сознание Ёнджуна трещало по швам, раскалывалось и мутнело?       — Мне просто интересно, не подумай лишнего, хён. Ты... благоприятно на него влияешь, — Кай кивнул в сторону размазанного по кровати Бомгю, который обтекал взглядом ёнджунов профиль и безмятежно улыбался чему-то своему. — Я даже подумал в какой-то момент, что он не сорвётся. Не захочет вновь сесть на иглу после пережитого инфаркта. Но... Ох, хён, он, вероятно, не рассказывал тебе?       Лицо Ёнджуна было вытянуто от оцепеняющего ужаса. Вместо слов он смог лишь издать сиплый звук, прозвучавший в глотке и заторможенно мотнуть головой.       — Не удивительно. Он не любит говорить о себе. Как и не любит чужаков. Но ты, полагаю... исключение из этих правил, — Кай позволил ему переварить услышанное на мгновение, присваивая одну вишнёвую сигарету себе. Ёнджун даже не мог возмутиться на это, в ушах стоял тонкий писк, в голове — ни единой здравой мысли. Абсолютная, звенящая пустота. Такая же, как и в скользящих по его лицу голубых глазах. — Ты дал ему причину держаться так долго. Он часто говорит о твоей этой... Лилит. И о тебе говорит. Постоянно, — Кай на выдохе обвёл взглядом изрисованную стену, Ёнджун присоединился к нему, цепляясь за свежий вдавленный пигмент:       «Я НЕ ХОТЕЛ ОСТАВЛЯТЬ ЕГО БЛЯТЬ ЗАТКНИСЬ ЗАТКНИСЬ НЕТ Я НЕ ХОТЕЛ!»

«Я не могу спать. Я не хочу спать. Я не хочу. без него.»

      «смогу ли я сыграть снова?»

«мне страшно, так страшно, страшно хорошо из-за тебя»

«когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь когда же ты уйдёшь...»

      Чёрная бездна расползлась в диаметре новыми уговорами исчезнуть. Каким таким исключением был Ёнджун, если его по-прежнему гнали за порог? Оставляли, как неугодного на границе миров, исчезали в мефедроновой пелене, не подпускали ближе. О чём таком Кай говорил с этой невыносимой сострадающей улыбкой, тронувшей его губы:       — Знаешь, мне он никогда не играл. Хотя, думаю, это потому что я не вправе просить об этом, — его взгляд на мгновение потух, парень затянулся, окрашивая кончик носа алым отблеском.       Всевнемлющее молчание Ёнджуна было верно расценено как уточняющее «Почему?».       — Есть выражение: «Никогда не поздно», слышал же? Так вот, чушь это полная, хён. Полная чушь. Вот и я однажды опоздал, затянул, не решился, когда стоило бы. А исправить уже не смог. Только помочь забыться. С детства видел лишь такие способы: быстрые и эффективные... — Кай задумчиво рассуждал о чём-то далёком, неясном. Со своим отличительным акцентом. — Помощь, не оказанная в момент, когда она нужна, имеет короткий срок годности. Дальше её применение бессмысленно.       — Не... понимаю. Разве... между вами-...       — Нет, всё гораздо проще хён, гораздо проще... — он выдохнул, тихо произнося слова. Словно пряча их за вишнёвой дымкой от слуха Бомгю, который увлечённо касался кончиками пальцев челюсти Ёнджуна, пытаясь развернуть к себе за подбородок. Тот вяло подчинялся, радуясь лишь не окоченелому трупу в своих руках, а вполне живому организму, простому, одноклеточному. Бомгю улыбнулся ему особенно-нежно, когда их взгляды встретились.       Кай на фоне прошептал:       — Мне просто его... жаль. Невыносимо жаль, — парень чуть оттянул длинный рукав, обнажив израненную кожу глубокими язвоподобными рубцами. И добавил новый, потушив бычок. — ...Хотя, думаю, ты и сам это прекрасно понимаешь.       Ёнджун не понимал даже того, каким образом его дрожащая рука подхватила Бомгю под спину, удерживая скатывающееся тело на месте. С каких пор разбирал немой лепет: «Уходи, пожалуйста, уходи, уходи...», смаргивая крупицы стекла, режущие веки. И как эти слова коррелировали с оглаживающими его скулы пальцами, к льнущему ближе Бомгю, с его растёкшейся по лицу сахарной улыбкой.       Зависимость его победила. Она всегда побеждает.       Ёнджун судорожно дышал, не сдерживая накатывающих слёз. Ему тоже было Бомгю очень жаль.       Последний обтекал под боком, учащённо дыша. Его рука завлекающе уместилась на напряжённом бедре старшего, вяло поднимаясь к паху. Из растянутого от удовольствия рта начали поступать слышимые, почти разборчивые звуки:       — Эй... Ёнджун-а... п-почему у тебя такое... лицо, а?.. улыбнись, ну же... или м-мне... развлечь тебя? — его пьяно-гортанный смешок заставил Ёнджуна вздрогнуть. Или это потому, что пальцы подобрались к его завязкам на шортах, игриво цепляя их. — Бля я... так хочу снова отсосать тебе...       — Х-хватит, Бомгю-я, — отчаянно воспротивился Ёнджун, оттягивая от себя чужую горячую ладонь. Сопротивление не понравилось мефедроновой дряни, отравившей мозг парня. Тот заворчал, обиженно отпрял от стены, от Ёнджуна, его спасительных объятий. И прильнул к наблюдающему Каю, с этой безнадёжно-жалостливой улыбкой. Бомгю расплылся в его согнутых лотосом ногах и продолжал недовольно жаловаться:       — Кай-я... Ёнджун такой зануда... такой зануда... — его ладонь разместилась на шве джинс со внутренней стороны бедра парня, огладила по направлению к ширинке и осталась там, чуть сжимаясь. — Можно... я хотя бы тебе... отсосу... а, Кай-я?.. можно...       Вместо ответа на его вопрос Кай поднял взгляд на старшего и спокойно заговорил, под скрежет молнии на собственных джинсах:       — Думаю, на этом мы закончили. Кажется, тебе уже пора, хён, — он вновь поверхностно улыбнулся, оглаживая затылок Бомгю. Тот с шумом прильнул к паху парня, через ткань сминая ртом мягкую плоть. Пока что. Кай повторил вновь, переключая замеревшего Ёнджуна. — Хён. Тебе уже пора.       Старший рывком поднялся с кровати, стирая из памяти прокравшиеся под чужое бельё пальцы и блаженное причмокивание на хлопковой ткани. Заперся у себя, ненавидя тонкие стены за отчётливую передачу звука. Голос Бомгю настиг его уже скоро, его похабно-невыносимые стоны разносились вибрацией во всех плоскостях. Ёнджун никуда не мог от него деться.       А так ли он хотел?