Глава 8: Золотая доза, хорошая поза для поцелуев, писательская жадность.
1 декабря 2023 г., 16:00
«В его мире временно живых покойников было пугающе невыносимо. Я ненавидел лязг пряжки ошейника, исчезающую в вене янтарную жидкость, его лицо абсолютного блаженства... и в то же время не мог оторваться от созерцания.
Его мир — страшен и конечен.
Его мир — запределен и непостижим.
Сколько бы я ни пытался описать это состояние наркотического забвения, не мог словами передать то, что вижу. Сквозь его непроглядные безмятежные глаза нельзя было пробраться. Но всё же...
Что же он чувствует?»
✖✖✖
sir sly — bang
Ёнджун пытался забыть всё. Исписанную перманентом стену, тонкую иглу с янтарной каплей, спёртое от наслаждения дыхание, закатившиеся трупные глаза. Гуляющие подушечки пальцев по лицу, блаженную улыбку, противоречащий ей цикличный лепет «уходи». Но всё пеленой стояло перед глазами, даже когда он бодрствовал. Кошмар после пробуждения не заканчивался. Его руки начинали трястись над клавиатурой, стоило решиться исписать пережитое на бумаге — так он намеревался избавиться от преследующего ужаса. Но выходило примитивно и серо, слов не было достаточно, его навыка и насмотренности. Он сам с трудом понимал, в чём участвовал. Как и с Лилит, он не мог описать мир, про который ничего не знал. История про безымянного персонажа «Б» вышла на иной уровень, настолько пропитавшись чужой действительностью и концентрированным горем, что еле осознаваемое, с трудом конвертированное в текст событие выбивалось из общей работы. Совершенно пресное и безвкусное. Если бы... Если бы только Бомгю помог ему, раскрыл карты, расставил всё по полкам. Объяснил бы наконец, что же такого в его мире забвений, что же он чувствует, когда янтарь проникает в кровь, почему... ему так ужасающе хорошо. Ёнджун балансировал между ненасытным интересом и лютым страхом, понимая, что ни с первым, ни со вторым не справляется. Бросив тщетные попытки изложить думы на бумагу, он запил свой творческий порыв коньяком с два пальца, невольно косясь на стоящую в центре кухонного гарнитура бутылку. Hennessy vs стоял как важный трофей, напоминающий тоже о важном. О важном, вновь забытом. Их метало от «недо» до «пере» с неистовой скоростью, каждый раз расшибая только зажившие тела в мясо. Ещё несколько таких колебаний, и Ёнджун превратится в перекрученный фарш. Если не уже, внутри были ощущения крайне похожие. Он старался напиться до того, как придёт Кай, до того, как встретит его жалостливую улыбку, до того, как услышит молитвенный скулёж, поторапливания или невыносимые звуки секса за стеной. В таком ритме он выживал неделю, вторую, подмечая, что гостей на пороге никаких не наблюдалось. Либо у него действительно выходило не замечать присутствие Кая, его проникновения в Бомгю, во всех смыслах. Эта теория разбивалась лишь скользящим до ванны Бомгю, серым и истощённым на вид, прячущим руки за оборот пледа. И он не выглядел возбуждённо-удовлетворённым, не вёл себя, как поражённый ядерным выбросом серотонина, лишь блёкло полз по стене, стыдливо исчезая в дверях. Стыдливо — потому что стоило бросить на него взгляд — он кутался в кокон-плед и ускорял трусливый шаг. Ёнджун опалял горло вновь и вновь, смотря мыльным зрением то на время, то на отложенные после саморедактуры первые пять глав. И вдруг вспомнил про данное себе обещание тринадцатого ноября. Коньяк топил в нём не только страх и тошнотворные воспоминания, но и рациональность. Осмелев на четвёртом глотке коньяка, Ёнджун решился: пан или пропал. Никто же не осудит за попытку, верно? Редакторы его издательства были первыми в будущем списке проб и ошибок. Иногда стоит искать золото там, где не ожидаешь — многие отмечали его слог и периодически просили упрощать, не писать так художественно-красноречиво. Публицистика Ёнджуна попала под влияние его внутренних метаний. Кто-то из редакторов даже шутил, что ему стоило попробоваться в книги, даже не представляя, как парень ликовал в душе в такие моменты. С пятым глотком коньяка появилось исходящее сообщение с прикреплённым файлом: «𝚝𝚑𝚎 𝚗𝚎𝚒𝚐𝚑𝚋𝚘𝚞𝚛.» и слабой, еле проглядываемой надеждой, что он прервёт череду отказов. Что найдётся хоть кто-то ещё, кого история персонажа «Б» раздробит на мелкие осколки.✖✖✖
Ёнджун не помнил, в какой момент оказывался спящим в своей кровати, поверх одеяла, уткнутым в подушку. Он исчезал за дверьми своей комнаты, чтобы больше не наткнуться на острие голубого взгляда, на его болезненно осунувшийся вид, на беззвучно приоткрывающиеся губы с кровавыми корками. С каждым днём смотреть на соседа становилось невыносимее. С каждым днём сам Бомгю задерживался в проходе дольше и словно решался. Но вместо молящих слов издавал хриплый выдох и исчезал, как думал Ёнджун, в ожидании Кая. Вряд ли ему нужно было ещё что-то. Ещё кто-то. Тогда почему на внутривенных дозах он был так изнурительно измучен? Сегодня долгожданный ответ постучался в его дверь, вяло и неуверенно. Ёнджун полусонно пялился в темноту, ожидая, что она вот-вот заговорит. Но прозвучавший голос был бархатно-царапающий из-за хрипа, судорожно молящий: — Ён-... джун... Потеряв счёт времени, последний перестал понимать, сколько дней прошло с тех пор, как он слышал Бомгю в последний раз. Кажется, скоро должно было быть Рождество, но его мало волновал ежегодный праздник. С постоянным распитием сомнительного коньяка каждый день был рождественским. Он вслушивался в образовавшуюся тишину, решив, что ему могло показаться в похмельном бреду. Но хриплый бархат вновь пробежался вибрацией по стенам: — Ёнджун-... прошу-... Тот медленно шёл на зов, всё ещё надеясь, что это очередной дурной сон. Что Бомгю растворится на проходе, стоит отворить дверь. Но его подперевший проём силуэт был пугающе реален. Бомгю трясло от озноба, вело в сторону из-за слабости в конечностях. У него не было сил даже держать голову, его придавило зависимостью, ставящей на колени. — Ён... джун... Ёнджун... — Что тебе нужно? — холодно отозвался парень, намереваясь в любую секунду хлопнуть дверью перед его носом. Он не собирался вестись на провокации чужой аддикции. Как бы избыток масляной жалости ни брызжил из него, ни рвался наружу, прося заменить тонкий плед на острых плечах своими объятиями. Не стоило себе врать в том, что это поможет. — Пожа-... луйста... — Бомгю с трудом выдавливал слова сквозь плотно стиснутые зубы. Словно всё ещё мог бороться с требованиями химии, поразившей мозг. Он обречённо всхлипнул, проигрывая. — ...Вмажь меня, хён... Вмажь меня... На этих словах его колени начало тянуть к полу, ноги крупно затрусились, устремляя парня вниз. Ёнджун успел ухватиться за его плечи, удерживая на месте. Он жалел даже об этом проявлении слабости. Жалел, что покорное «хён» он слышит при таких обстоятельствах, но всё равно тонет в боли стонущего сердца. Оно было куда отзывчивее на Бомгю, чем разум. — Вмазать тебя? — процедил он в лицо скривлённого парня, затыкая ноющий четырёхкамерный орган. — Могу просто вмазать тебе, подойдёт? Кривая крошащаяся усмешка, рассекающие лицо слёзы, безвольное тело и разум, молитвенно возложенные перед Ёнджуном. Бомгю полностью отдался на его суд, приготовился к пуле меж бровей, жаждая если не дозы, то быстрой смерти: — Если летально, подойдёт, — хрипел он, давясь слезами. Задыхаясь от бедствия, от безысходности. От разрушающей его зависимости. — Только-... закончи это. Прошу-... прошу, хён... — Блять, заткнись. Если думаешь, что твоё «хён» подкупит меня, то ты ошибся, — Ёнджун брезгливо скривился, намереваясь закончить этот сюр хлопком двери. Напоследок он бросил: — Набирай своему Каю, он с радостью вколит тебе золотую дозу! Обтянутые кожей костяшки чуть ли не были придавлены в проёме. Ёнджун ругнулся, свирепо впиваясь взглядом в удерживающего дверь Бомгю так, словно от этого зависела вся его жизнь. — Он... не может прийти... сказал, просить тебя... хён, я не хотел... я не хотел... — Бомгю, глухо рыдая, обнажил оба сгиба рук из-под пледа, бледные, исхудавшие. И исколотые настолько, словно парень ставился ежедневно по двадцать раз, разрывая вены к чертям. Воспалённые пятна подкожных кровотечений обсыпали его руки, тёмно-бордовые сгустки и высеченные зудом царапины. Вот только он не мог колоться сам, лишь пробовать перебороть страх, подчиняясь командному голосу зависимости. Мог изничтожать собственные руки, безрезультатно обкалываясь, и, вероятно, реветь от тщетности и нарастающего тремора. Он... горел заживо от ломки, сколько уже дней прошло? Ёнджун уже давно потерял им счёт, лишь догадываясь, в каком отчаянии был парень перед ним. И в каком отчаянном состоянии теперь находился сам. Ёнджун сглотнул масляный ком, рассматривая нарывающие проколы в неподходящих местах, разрывы сосудов, багровые очаги безуспешных инъекций. Рассматривал следы предопределённой битвы, поле, усыпанное проигрышами Бомгю. Он пытался отвоевать у зависимости хотя бы Ёнджуна, но не справился даже с тем, о чём писал на собственной стене. Теперь Ёнджун понял. Он должен был уйти раньше. До того, как его посетила мысль: «Этого бы не было, если бы колол я». До того, как истёк маслом, которое заменило ему жизненно необходимый кислород. До того, как увидел Бомгю в таком раздробленном, уничтоженном состоянии перед собой, от безысходности принимая участь спасателя. Горе-спасателя, который может предложить лишь одну боль на замену другой. Или может минимизировать её, если сдастся. Если преклонит колено, поравняется с Бомгю, который от бессилия опустился ему в ноги и горько плакал, умоляя старшего прекратить эти пытки. Если Ёнджун встанет на колени по своему желанию, сможет ли он потом встать? Он не хотел тратить время на эти рассуждения, касаясь мокрого лица Бомгю. Их взгляды столкнулись, их колени тоже. Они оба были придавлены к полу, но обоим казалось, что вместе они могли бы попробовать сделать шаг. Даже если это шаг в преисподнюю. — Шприц... шприц, которым ты... — «истязал себя, уродовал, мучил» — Ёнджун перебрал слова в голове, опуская уточнение и вовсе. — ...Его ещё можно использовать? Бомгю, оживая на глазах, активно закивал. Он хрипло затараторил, лихорадочно дрожа. Паразит-зависимость тряслась от предвкушения. — Да... да, он там... у меня. Ёнджун поволок его под руку в комнату, надеясь, что не причиняет боли нарывающим ранам. Усадил на развороченную кровать, целый военный госпиталь, с разбросанными использованными впустую иглами и единственным набранным шприцем. Окровавленные ватные диски, стоящий запах химии и спирта, бурые пятна на постельном белье... разросшаяся чёрная дыра в центре стены, пожирающая другие надписи. Её посыл не изменился, но Ёнджун не вчитывался больше — бессмысленно. Он уже был занят тем, что крепко затягивал предплечье Бомгю ошейником. «Лучше бы ты просто носил его на шее», — скрипнул он зубами, боясь встретиться со судорожно вцепившимися в него голубыми глазами. Бомгю придерживался за его плечо свободной рукой и лепетал под нос невыносимо лживое: — Я правда-... правда не хотел этого, хён... спа-... спасибо... — но старший знал, с ним разговаривает красноречивая зависимость правдоподобным голосом парня, который похоронен в своём теле. Он старался не вслушиваться в слова, в спешке летящие с искушенных губ: — Хён... пожалуйста... быстрее... — скулил он, сбиваясь с дыхания. Горячий шёпот обжигал основание шеи Ёнджуна, но он сосредоточенно удерживал изуродованный сгиб руки и, чуть дрожа, прикладывал иглу к еле проглядываемой за воспалёнными созвездиями вене. Он по-наученному выдохнул. Замер, чувствуя пульсацию в висках, жаркое поторапливание на шее: — Смелее... давай... И надавил, чувствуя, как острие иглы легко входит в жаждущую плоть. Произвёл контроль, боясь шевельнуться даже на миллиметр. Он не слышал, как собственное дыхание лихорадочно сбилось, как заскрипел зубами Бомгю, впиваясь пальцами в его плечо. Зато увидел бурую кровь, омерзительно обрадовался удачной попытке и осторожно нажал на поршень, вливая янтарь в натянутое тело. В шею сдавленно выстонали. Пальцы разжались, потекли по спине вниз, повисли вдоль туловища безвольно. Бомгю медленно выдохнул накопленную боль, утолённую жажду, разрывающую его на части, стыд, рухнувшую мораль. И так же медленно, спустя мучительно долгую паузу, вдохнул кислород, смешанный с запахом Ёнджуна. Коньяка, который он пьёт. Сигарет, которые он курит. И провалился в беззабвенный мир, где они были лишь вдвоём, работая над книгой, определённо ждущей успеха. Мир, в котором Ёнджун заворожённо писал историю о ком-то, кто смог победить и выбраться. О ком-то, кто был похож на него самого, более здорового, ухоженного, подходящего... И хоть глаза этого «кого-то» были Бомгю ненавистны, Ёнджун смотрел в них с особой теплотой, с особым пониманием. Какое прекрасное видение чужой исполнившейся мечты. Ёнджун аккуратно вытянул иглу, наконец задышав свободно. Руки начало трясти ещё больше, адреналин бил через край, он подхватил обмякшего парня и, подкладывая под его голову подушку, уложил. Лишь высохшие дорожки слёз напоминали об адских муках, в остальном его лицо было блаженно-желированным. Губы трогала счастливая улыбка полного умиротворения и безмятежности, веки чуть приоткрывались, без сил закрываясь вновь. Бомгю в очередной раз оставил его, смертного, одного, и возвысился, отдалился. Ёнджун сам отправил его к райским воротам, залив в бак янтарной жижи. У него появились смертные дела на земле, в смердящей химией комнате, на грязных простынях. Он вывернул всю аптечку, которая у них была. Отыскал просроченный троксевазин, смешав его с заживляющей мазью, и в течение ночи втирал в измученные сгибы рук. Чтобы... было куда бить в следующий раз. Ёнджун тёр сонные глаза, напоминая себе, что путь назад теперь закрыт. Он втирал новый слой снова и снова, пока рассвет не тронул израненную кожу. Успел заклеить кровавые корки пластырями, чтобы Бомгю не расчёсывал их в бреду, и обессиленно лёг рядом, продолжая держать его запястье и невесомо оглаживать острую косточку, проваливаясь от изнурения в сон. Утром его встретили бодрые голубые глаза и запах вишнёвых сигарет, Бомгю сидел на кровати рядом и медленно курил, выжидая. Ёнджун не расшифровал выражение его лица, привстал на локте, осматривая пространство. Он машинально искал свои сигареты, понимая, что их и в помине тут нет. Грёбаные приобретённые привычки. — Я так понимаю... — прохрипел Бомгю низко, откашливаясь, — ...я всё-таки приполз к тебе? Не удивительно, что в его голове каша вместо мозгов, мефедрон растворил все извилины, превращая их в однородную субстанцию. Ёнджун радовался лишь тому, что тот ещё умудрялся складно говорить, когда действие наркотика шло на спад. — Приполз, — подтвердил Ёнджун, скашивая глаза на чужую сигарету. Курить хотелось невыносимо. — Ясно... — потусторонне прошелестел Бомгю, горько хмыкая. Вновь затянулся, ловя чужой скользнувший взгляд. Нашёл ладонью свою пачку, протянул парню. Все пути назад уже отрезаны. Ёнджун, не успевший сбежать вовремя, коснулся запредельного — вишнёвый ароматизатор поселился на корне языка вместе с терпким табаком. Он утолял не только потребность в никотине, но и потребность в Бомгю, в его таинственном, неизведанном мире. Теперь Ёнджун знал, каковы на вкус его сигареты, не через поцелуй, не через запах. Перекрытый выход позади забылся — шаг вперёд быстро сменился на бег. Рассказов оказалось мало, Бомгю нужно было пропустить через себя, чтобы до конца понять.✖✖✖
Середина января осыпала улицы белоснежным снегом, на который Ёнджун не мог смотреть без презрения. Дорожные колеи походили на мефедроновые трассы из прошлого, а сугробы — на порошок с горкой на ложке. Даже свежий морозный воздух пах иначе, химически-мерзко. Зарплатный конверт лежал в грудном кармане пуховика, деньги были, но ничего, кроме очередной бутылки коньяка, он не взял. Сигареты ему услужливо предоставляли, аппетита не было, а алкоголь он пил исключительно на ночь, вместо снотворного. Иначе кошмары не позволяли ему подремать и часа. В каждом из них он самолично убивал Бомгю, всаживая в него шприц с янтарной жидкостью. А тот лишь счастливо улыбался, испуская последний вздох с прозаичным: «наконец-то». В ежедневную рутину вписался пункт, пропахший мефедроном. Ёнджун безэмоционально кипятил в ложке янтарь над зажигалкой, давал ему остыть, игнорируя плаксивое: «Ну Ёнджун-а!». — Пока горячо — колоть не буду, — упирался он, потому что вычитал: так будет менее больно. Интернет удивительным образом подкидывал ему способы облегчить Бомгю остаток жизни. Будь то фильтры на шприцы, чтобы минимизировать загрязнение янтаря, или венотонизирующие мази, помогающие сохранить то, что ещё было цело. Ёнджун был сосредоточен на его руках больше, чем на собственном голоде, отдыхе, разуме. Его ментальное состояние стремилось к отметке критическое, но апатия к происходящему вокруг не позволяла ему бить тревогу. Он уже стоял на коленях. И не видел смысла подниматься. Они с Бомгю стали практически однородным организмом, функционируя в паре — идеальный симбиоз. Бомгю нужна была доза, Ёнджуну — её последствия: он пытался перевести эйфорические трипы в текст, перебираясь в его кровать с ноутбуком. И пока Бомгю был в мире своих грёз, старший писал и писал, пробуя нащупать вслепую, подобраться ближе. Собственный опыт тоже сказался на тексте в лучшую сторону, став более пугающе реальным. Удивительно, как Ёнджун находил в этом позитивный момент. Как писатель он наткнулся на святой Грааль, впервые становясь одним из главных лиц собственной истории. Но как человек... Когда эйфория сбавляла обороты и выпускала Бомгю из своего омута, тот мог распластаться на вытянутых ногах Ёнджуна и подолгу смотреть, как он пишет. Но недавно он произнёс: — Хочу помелироваться. А то всё отросло. Края его белых прядей уже давно касались плеч. Ёнджун удивился смене привычного ритма и уже на следующий день разводил окислитель с пудрой. После того, что он делал с Бомгю, смешивать новые неизвестные химикаты было не так страшно. Они притащили с кухни два стула, поставили лицом друг к другу, пододвинули почти впритык. Бомгю уселся торсом к спинке, вытянул через неё руки и принялся оттягивать края пластырей, рассматривая собственные сгибы: заживающие кровавые нарывы контрастировали с новыми красными точками, еле заметными: — С каждым разом всё лучше и лучше, — тянул он довольно, комплементарно. — У тебя лёгкая рука, Ёнджун-а. — Не трогай пластыри, — строго отрезал старший, садясь за его спину. Тот показушно цокнул, оставляя руки в покое. Ёнджун размешивал густую пастообразную субстанцию в пластиковом контейнере и игнорировал обращённые переливающиеся искры вполоборота: — Отчитываешь меня, как настоящий старший брат, — Бомгю завёл какую-то грязную игру, правилами которой не намеревался делиться. Не то чтобы Ёнджуну было дело до его псевдопозитивного настроения, искусственной бомбы дофамина. Но всё равно старательно игнорировал усмешку на его губах, словно она могла хлестнуть его плёткой в любой момент. — Мне всё-таки стоит обращаться к тебе на «хён»? Ёнджун вздрогнул. Вероятно, теперь уважительное «хён» было не чем иным, как неприятным триггером. — По имени достаточно, — произнёс он тише обычного. Словно выдал что-то сверх дозволенного. Бомгю зацепился за это, как надоедливый репейник, шкодливо щурясь: — А как же панибратское отношение, все дела? Разве мы достаточно близки, чтобы ты мне позволил такое? Ёнджуну резко захотелось нервно рассмеяться. — Будто ты когда-то спрашивал. — Верно! — подхватил парень, вытягивая из домашних шорт пачку сигарет. Шорты и те были ёнджуновы, но разрешения об их эксплуатации тоже никто не спрашивал. Обнажённая спина младшего внезапно подалась назад, и он бессовестно улёгся затылком на чужой пах. Его глаза ехидно блуждали по хмуро нависшему лицу. — И всё же Ёнджун... Мы близки? Как считаешь? — тонкие пальцы вытянули вишнёвую сигарету. Бомгю прикусил её, но фильтром наружу, обращая оную к другому парню. Уголки его губ заигрывающе растягивались. Ёнджун уже проиграл эту битву, когда скользнул взглядом к желанной дозе никотина, но не намеревался проигрывать дважды. Равнодушно, насколько позволяла внешняя невозмутимость, приблизился к опасно затаившемуся парню. Потянулся к фильтру, обхватил губами и без сопротивления заполучил дар себе. Как подношение. Или же... сам Бомгю был им? Его голубые глаза лучезарно искрились. На внутривенном он был куда тягуче-раскрепощённее, хоть это значение в нём и без того зашкаливало. Он поднёс к Ёнджуну огонь зажигалки, не сводя взгляда. Самонаводящийся прицел. Затем облизнул губы, когда парень выдохнул в сторону первую затяжку, и вновь переплёлся с ним взглядом. Расстояние между ними беспричинно не увеличивалось. Было сложно уловить даже его дыхание. Бомгю замер, переставая моргать. Лишь впитывал чужой взгляд, взаимно неотрывный, цепкий, крадущийся. Язык медленно заскользил по губам, младший приглушённо обронил: — Хорошая поза для поцелуев. На что получил неосозноваемо-задумчивое: — Вполне. И неотступный, внимательный взгляд. Давящий, тёмный, воинственный. И Бомгю был впервые тем, кто отступил. Ёнджун успел лишь заметить явный перекат его острого кадыка до того, как он рывком встал, огибая старшего. И принял первоначальную позу, словно разговора никакого не было. Но были его явные последствия: спина, покрытая мелкими мурашками. Ёнджун не понимал собственного желания коснуться их, прощупать подушечками пальцев. Убедиться, что имеет некую власть над затуманенным рассудком. Хотя, стоило ли этим гордиться? В тишине он расчесал влажные волосы парня, выбирая пряди для выбеливания. Половина копны волос сыпалась в ноги, оставалась на расчёске и между пальцев, и Ёнджун досадно подметил, что мелировать было практически нечего. «Как получится» — равнодушно протянул Бомгю, наматывая влажную прядь у лица. Пока она тоже... не осталась на его пальце потянувшимися волосками. — Я попробую... делать пряди тоньше, — Ёнджун пытался выбраться из натянутой атмосферы, пытался отвлечь Бомгю от собственной дрожи. Тот отрешённо угукнул, скидывая комок волос на пол. Старшему вдруг показалось, что сменить тему будет хорошей идеей: — У тебя... правда был сердечный приступ? Бомгю дёргано обернулся. Его подбородок был с вызовом вздёрнут. — Кай растрепал? И что же он ещё тебе интересного поведал? — Только это, — увильнул Ёнджун, упираясь пальцами в его макушку и возвращая голову, как было. Проредив пару слоёв волос и вытянув тонкие нити прядок, он начал покрывать их резкопахнущей субстанцией. — Врёшь. Неужто ты не вынюхал все подробности моей жизни у него? Где твоя писательская хватка, а, Ёнджун-а? — Нет, не вынюхал. Я терпелив, — отстранённо проговорил он в ответ, стискивая в зубах сигарету. Чёрные прядки всё больше покрывались коконами фольги, внутри которых происходила магия. По крайней мере, старший надеялся на это, чтобы не лишить Бомгю последних волос саморучно. — Да ну? — скептически протянул тот. — Я просто надеюсь, что однажды ты сам мне всё расскажешь, — твёрже проговорил старший, сконцентрированно промазывая пряди. Каждый упавший в ноги волос провожался досадно-расстроенным взглядом. — Не думаю, что Лилит нужно это, — поймав момент, когда Ёнджун вымешивал остатки окислителя, Бомгю закинул голову, устремляя свой пристальный взгляд на соседа. Он будто пытался подтвердить собственную теорию до того, как парень раскроет рот. Но Ёнджун не задумываясь ни на мгновение проронил: — Это нужно мне. Бомгю лишь рассмеялся, заливисто, насмешливо. Неверяще. Показушно-пылко, словно высмеивал каждый неосторожно прозвучавший звук. Закашлялся, захлёбываясь хохотом, отбивая по спинке стула ладонью. Ему было смешно. Ему было просто невероятно смешно. — Вот это ты выдал, Ёнджун-а! — Бомгю стирал выступившие слёзы, наконец утихомириваясь. Постепенно выравнивая дыхание, всё ещё остаточно прыская и снова взрываясь от смеха. Он просто не мог остановиться. Не мог принять. Лицо Ёнджуна не менялось, оставалось таким же непроницаемо строгим. Несмотря на внутренние увечья, нанесённые лезвием чужого высмеивания. Он чувствовал себя подобно герою романа, отвергнутого после признания. Правда, признанием и не пахло, Ёнджун не видел ничего смешного в констатации факта, как и не видел ничего странного в желании узнать о Бомгю всё. До самой крупицы. — Хэй, сделай лицо попроще, — он снова запрокинул голову, высматривая в Ёнджуне изменения. Но ничего не было: тот отстранённо занимался его волосами, пожёвывая тлеющую сигарету. И реагировал на искрутившегося соседа сугубо: — Сиди ровно. — Зану-уда-а! — тянул Бомгю нарочито обижено, пробуя вывести парня на эмоции. Но у Ёнджуна уже был план по прикрытию его говорливого рта - собственная полускуренная сигарета, отданная внезапно невоспротивившемуся парню. Может, дело было в банальном: «Заткнись», которое грубо бросил старший, не церемонясь, или в последующем аккуратном прикосновении пальцами его к губам, при передаче сигареты. А может, в контрасте его слов и действий — оксюморон, усмиряющий Бомгю мгновенно. Позже, когда Бомгю смыл окислитель, зазывая перед водными процедурами Ёнджуна с собой и получая традиционный отказ, он вновь растянулся в его ногах. Теребил в пальцах обновлённые белые пряди и улыбался под нос, явно смакуя последние выхлопы мефедрона в мозгу. Ёнджун увлечённо набирал очередную страницу и успешно игнорировал блуждающие голубые переливы. Слишком привык к ним. Или недостаточно, раз до сих пор чувствует каждое отклонение от траектории. Бомгю начал скашивать глаза на его губы с тех пор, как вишнёвый дым стал посещать лёгкие обоих. Вероятно, именно сочетание собственных сигарет и чужой персоны привлекало его внимание. Или этому были иные причины. Такие же, по каким Ёнджун подтвердил наличие хороших поз для поцелуев в их недопередружбе. — Как... Лилит справляется? — прошептал младший осторожно, явно боясь нарушить череду печати. Ёнджун тяжело выдохнул. Врать выходило всё совестнее, и ему пришлось совместить истину с долей фальши: — Пока не справляется... — кажется, его внимательный слушатель был раздосадован. Бомгю заломил брови, приподнимаясь на локте. Ёнджун предотвратил бунт ещё на этапе рождения мятежа. — Но это временно. Сильными становятся через боль, ещё немного, и она обязательно... выберется. — Выберется... — тихо повторил Бомгю, подминая бедро парня под голову. Так было комфортно ему больше всего, а ещё Ёнджун рефлекторно зарывался пальцами в его волосы, массируя. Слишком много совместных привычек. Неразрывных связей-цепей. Бомгю, покусывая губы, проговорил: — Хотел бы я, чтобы автором моей судьбы был кто-то вроде тебя. Может, мне бы тоже придумали более оптимистичный конец. Ёнджун вздрогнул от слов, скользнувших параллельно истине. Нужно было рассказать парню прямо сейчас о том, что часть его летописи-жизни уже была в чужих руках. Нужно было сознаться в бессонных ночах, проведённых мыслями о его прошлом, в напускной холодности, необходимой как защита от раскрытия. Признать, что слова, брошенные в прошлом, незаслуженные и неоправданные... Что сам Ёнджун стал тем, кто залпом хочет Бомгю прочесть. Ёнджуну нужно было лишь осмелиться, раскрыть себя, признать собственную зависимость, помешательство на соседе... но вместо этого он вновь пропустил сквозь пальцы пряди длинных волос. Вновь лицезрел его умиротворённую улыбку. Вновь решил промолчать.✖✖✖
placebo — centrefolds
Ёнджун неторопливо курил за зданием издательства, подмечая, что привычные сигареты стали казаться пресными. Его угостил коллега-редактор, нагнав в холле и поздравив с очередной прибавкой к премии. Но нагнал он его не за этим. «— Насчёт твоего письма, — начал он воодушевлённо, но Ёнджун не сразу понял, о чём конкретно речь. Отосланные главы затерялись в памяти, подкошенной алкоголем, затерялись в длинном списке исходящих с прикреплёнными рабочими статьями. Редактор неловко потоптался на месте. — Прости, я совсем закрутился, не отписался сразу. Но ты же понимаешь, наше издательство занимается исключительно публицистикой-...» «— А, ты об этом, — Ёнджун вздрогнул, наконец осознавая контекст, и, чтобы скрыть расстройство, равнодушно махнул рукой. — Не стоит объяснять, я понимаю. Не впервые встречаюсь с отказом, мне просто хотелось послушать мнение со сторо-...» «— Подожди, дослушай! — редактор тараторил, словно опаздывал куда-то, ярко жестикулировал и источал экспрессивное возбуждение. Ёнджун машинально перебрал варианты возможных наркотических веществ с таким эффектом и тут же дал себе мысленную затрещину. Он начал забывать, что эмоции окружающих могут быть неподдельными. Редактор приложил к груди ладонь и охнул. — Понимаешь, я не компетентен для чтения подобного материала, я больше вовлечён в научпоп и подобного рода научные исследования, но... у меня есть один знакомый из столицы, который работает главным редактором в издательстве N. Я переслал ему твой текст чуть ли не сразу, просто совсем забыл...» «— Переслал текст в N? — заторможенно переспросил Ёнджун, ошарашенный уровнем озвученного издательства. Всего секунду он был напуган. А потом из прошлого обрушилась лавина воспоминаний с отказами местных издательств: теплить надежды на долгожданное одобрение было идиотически глупо. Ёнджун прыснул со смеха. — Спасибо, конечно, за веру, но не стоило-...» «— Так стоило же, стоило! — редактор эмоционально вспыхнул, почти ослепляя Ёнджуна широкой улыбкой, белой, как светоотражатель. — Разве ты ещё не получил ответ? Не получал распечатки из N? Знакомый интересовался, когда ты сможешь дать обратную связь!» Сердце замерло. Ёнджун встал без дыхания, не имея представления, о чём его спрашивают. О чём ему говорят. В пустой свистящей тишиной голове, не рождалось ничего, кроме одинокого «что?». Пульс пугливо, нерешительно начал возвращаться, отбивать мелкую дробь в висках, медленно ускоряясь. Одинокая мысль, осмелев, спрыгнула с языка: «— ...Прости, что?» «— Тебе должен был прийти ответ! Проверь почтовый ящик и отпишись мне, ладно? — редактор одобрительно похлопал его по плечу и поспешил в свой офис, на прощание бросая: — Поздравляю!» Ёнджун уже почти курил фильтр, думая, что редактор просто попутал слова. Вероятно, вместо громогласного «поздравляю» он хотел сказать банальное «пока», или «прости, что так вышло», «получится в следующий раз». Но Ёнджун не мог пожаловаться на погрешность острого слуха или звуковые галлюцинации, которыми не страдал, но и принять это за действительность было крайне трудно. Он просто не мог поверить в успех истории соседа с пилотной попытки. Разве так бывает? Всё, что связано с Бомгю, с самого начала перевёрнуто вверх тормашками, иррационально и не подвержено логике. Его спонтанные идеи, мысли, перманентная чёрная дыра в комнате, мелированные пряди, покупка овсянки, секс втроём, парацетамол, место грустных стульев, демонстрация собственного уничтожения... Ёнджун не мог предугадать его действий, последующих решений. Манящий ящик Пандоры, материализующий новый замок после открытия предыдущего. Ёнджун стремился подобраться как можно ближе, глубже, забраться в самое недро, в самую суть. Стремился понять, каким предстаёт мир перед его глазами, каким он его чувствует. И как он изменяется, когда по венам разносится янтарный мефедрон. Самая запредельная загадка, на которую приходилось смотреть со стороны. Но как он может писать о чём-то, не зная этого? На опыте проверено, что дело это гиблое и бессмысленное. Стоило ли тогда?.. Стоило ли тогда становиться настолько ближе? Настолько опасно и безрассудно? Ёнджуна пугливо передёргивало от таких мыслей, которые посещали его с нарастающей частотой. Чем больше он участвовал в наркоупотреблении Бомгю, тем толерантнее становился сам. Порошок, инъекции, ошейник вместо жгута и мефедроновый запах больше не отвращали так же, как и раньше. Человек привыкает ко всему, если его припрут дулом пистолета. Но никто не держал против Ёнджуна оружие, чтобы он так просто разменивал свою жизнь на увядающую чужую. С такой лёгкостью и отдачей. Словно намеревался простоять на коленях рядом с Бомгю до конца их жизни. Прозвучавшее в голове «их» лишь подтвердило ёнджунову зависимость. Он просто не мог от Бомгю отделиться. Голова была переполнена мыслями. Как и всегда до этого в целом, но в битком забитой соседом черепушке появилась крупица надежды, что слова редактора ему не причудились. Он ускорил шаг, желая поскорее искоренить её из себя, опровергнуть новым «отказано» и вернуться к Бомгю, чтобы снова не решиться ему рассказать. Почему вливать в его тело мефедрон было проще, чем признаться в существовании безымянного персонажа «Б», его полной копии? Вероятно, потому что первое было слабостью Бомгю, а второе... слабостью Ёнджуна. Парень залетел в подъезд, шарясь по карманам. Ключ от ящика заскрежетал в замочной скважине и со скрипом распахнул узкую заслонку. Ёнджун вгляделся в тёмное пространство, лицезрея... абсолютное ничего. Пусто. Либо ответ задерживался по логистическим причинам, либо адрес получателя был некорректен. Хотя отделу кадров известно его место проживания — иначе откуда бы ещё редактор узнал? В любом случае стоило спросить у него в первую очередь. Может, был иной способ связи с неизвестным редактором из N. Ёнджун совершенно упустил из виду тот факт, что он был не единственным, кто проверял почту. У кого был ключ от ящика. Был не единственным, кто трепетно относился к его писательским достижениям. Или же забирал доставленную Каем закладку на дне почтового ящика. Ёнджун покрылся холодным потом, находя входную дверь приоткрытой. Равнодушно оставленной как есть, после возвращения ещё одного жильца. Он явно торопился, скидывая по пути обувь, куртку, водолазку прямо на пол. Тянул за собой шлейф вишнёвой сигареты, из-за которого у Ёнджуна началось слюноотделение. Бомгю так и стоял полураздетый около общего стола, явно не шевелясь с тех пор, как рискнул заглянуть в конверт. Ёнджун повторил ошибку Кая и тоже вовремя не решился. Теперь оставалось бездыханно ждать вердикта застывшей фигуры, натянутой струной. Его руки шли крупным тремором, откидывая очередной лист. В его ногах была история, которую он до прочтения знал наизусть, и, судя по количеству бумаги, младший уже подходил к финалу пятой главы. Ёнджун скрипнул половицей, заторможенно двигаясь ближе, словно ещё мог что-то исправить. Но его присутствие игнорировали, продолжая испускать сизый дым и рвано, судорожно вдыхать затяжки. Одна, вторая, обнажённые плечи вздрагивали по нарастающей, их хотелось укрыть пледом или объятиями, Ёнджун метался между обоими вариантами. Но второе вряд ли ему дозволили бы: Бомгю влажно шмыгнул и, очевидно, не от порошка. Ёнджун так сильно захотел воспроизвести в жизнь эти согревающие объятия, объяснить всё по-человечески, утешить, но, опоздав однажды, помощь может не пригодиться. Разве Кай уже не говорил ему об этом? Почему учиться на чужом опыте так сложно, так непоказательно? Какие бы яркие, наглядные примеры нам ни приводили, мы не поймём и слова, пока не почувствуем на себе. Про необратимый вред тех же наркотиков твердят со школьной скамьи — показывают впечатлительным детям ампутированные сгнившие конечности; окоченелые, пока ещё живые, трупы; последствия наркомании во всей её кладбищенской красе, а потом дети вырастают и перестают... бояться. Перестают видеть рамки, когда кто-то сподвигает попробовать что-то весёлое и модное. Но что весёлого в том, чтобы умереть раньше ровесников? Что модного в том, чтобы обменять рассудок на химический заменитель и погрязнуть в одиночестве? Хотя, одиночество — слово спорное. Наркоману не нужен друг, у него уже есть свой, самый любимый и близкий, самый прилипчивый и навязчивый — сладкая зависимость. Грешный плод. Отравленное яблоко. Ёнджун сглотнул. Последний лист полетел в ноги, такой же белый, как тонкая кожа парня. Его голос, тихий, хриплый, прозвучал как отголоски надвигающейся бури: — «Мальчишка-музыкант с вырванной несбыточной мечтой»... С вырванной, хах. Разве не красочнее описать это как «вытраханной»? Сурово, но правдиво, читателю понравится, — Бомгю обернулся, обнажая слёзы, покрасневшие влажные глаза, голубое небесное ложе. Обнажая развороченную грудь, вспоротые лёгкие, хрипящие на рваных вдохах. Обнажая истерзанное строками текста сердце, каменеющее от полученных увечий. Чтобы защититься от того, кто пробрался непозволительно близко. — Бом-... гю, послуш-... — Знаешь, этот наркоша «Б» напоминает мне кого-то до боли знакомого. Не подскажешь, кого же? — он плакал нескончаемо. Но не выдавал это речью, не позволял всхлипам пошатнуть его приумноженное ехидство, его лезущий наружу гнев. — Уж до чего история душещипательная, такую случайно не придумаешь. Да ты явно гений, Ёнджун-а... так виртуозно пиздеть мне всё это время. — Я не-!.. — Ёнджун развёл руки, словно Бомгю держал его на мушке и был готов выстрелить. Старший не сопротивлялся, лишь пробуя оправдаться, не уворачиваясь от словесных ударов. — Что ты там пизданул недавно? Что терпеливо будешь ждать, пока я доверю тебе все свои секреты? Что это тебе «нужно»? — вспомнив это, он вновь рассмеялся, горько, надрывисто, сквозь слёзы... мотал головой, словно боролся с самим собой. Боролся с выращенной попусту верой, что слова соседа могут быть правдой. — Так вот для чего, Ёнджун-а... Вот для чего. А я всё, блять, гадал, что же ты за альтруист такой, смотрел на тебя и не мог понять, отчего ты со мной нянькаешься. Так упорно терпишь. Снисходительно спускаешь всё с рук. А ты просто... использовал меня, не так ли... Ёнджун резко шагнул вперёд, вспылив: — Да нет же! Я бы ни за что-... — А я ведь и правда... идиот, я ведь и правда подумал, что мы-... Что все твои слова, действия... что это что-то значит. Хотя бы эту твою... дружбу, видимо такую же лживую и бутафорскую. Какой же я... — идущая по швам улыбка, идущий по швам Бомгю. Слёзы осыпали пол около его стоп, осыпали разбросанные листы, пропитывая болью реальную историю, изложенную чёрно-белым текстом. — Какой же, блять, наивный идиот... ничего не изменилось с пятнадцати лет... — Бомгю, выслушай... — А нахуя? Думаешь, я поверю хоть единому твоему слову, если ты полгода только и делал, что пиздел мне? Про Лилит, что якобы вкладываешь в неё мои переработанные истории. И где же она, Ёнджун, где моя Лилит? Про кого ты говорил мне всё это время, а?! — он вскипел, обрушая на парня яростный искрящийся взгляд. Его трясло от злости, от очередного предательства, которое допустил сам. Трясло от града слёз, их необъятного количества, трясло от вновь рухнувшей веры, от своей глупости довериться, позволить прижиться за рёбрами, в самом уязвимом месте. — Я... я просто не знал, как... Наверное, ждал момента... — Ёнджун подбирал слова, словно играл в сапёра, сопоставлял комбинации, высчитывал что-то и вновь подрывался: — Пока я сторчусь, да? Чтобы у меня уже не возникло посмертных вопросов? Как говорится, нет тела, нет и... авторского права? — Бомгю давился смехом, глухим кашлем, слезами. Давился отторгающейся привязанностью, выталкивая её из лёгких, как мокроту. — Проебать столько попыток сделать мне золотой укол, не так уж ты и умён, Ёнджун! Или ты просто не получил того, что тебе нужно, да? Не всё выяснил для своего этого грёбаного персонажа «Б»?! Ёнджун мог лишь отрицать все умозаключения и захлёбываться в обрушенной морской лавине. Он брыкался в вихрях, водоворотах, чувствуя распирающую воду в лёгких, солёную до горечи. Но всё равно медленно подбирался ближе, шаг за шагом, слыша под стопами хруст бумаги собственной истории. Их истории. Бомгю стал его невольным соавтором, даже не догадываясь, какой вклад привносит. Потому что Ёнджун беспричинно молчал, боясь признать, как ошибался. Боясь уличить самого себя в найденной аддикции. Настоящей зависимости от Бомгю. Тот продолжал, взмахивая руками, разрывая нутро настежь, выкручивая наизнанку: — Что тебе ещё нужно от меня?! Что тебе нужно, чтобы наконец свалить от меня подальше?! Что ты хочешь, блять, знать? Про мамашу? Как она по итогу сдохла, замёрзнув бухой в снегу?! О, обязательно напиши, что ей было абсолютно похуй, где был её сын несколько дней, как ей было похуй, когда меня ломало, рвало в кровати, когда я просил помощи. Я умолял её меня прикончить! А эта сука просто взяла и сдохла первее! Бросила меня одного со всем этим дерьмом... броси-... ла-... — слёзы разрезали его лицо, разрезали Ёнджуна, полосовали лезвием по живому, оголённому, остро чувствующему. Боли было столько, что старшего придавливало к земле, кренило на колени, выбивало воздух из сдавленной груди. Его расчленяли без анестезии, отрывали куски плоти, оставляя после уродливое месиво. Ёнджун впервые не хотел слышать то, что некогда бархатный голос произносил. Он даже не успевал сопротивляться, не мог, не был в силах. — ...Твоя писательская жадность насытилась? Уверен, что нет, конечно нет, блять! Дай подумать, что же тебя может ещё здесь держать, хм! Каким образом я выжил? Самое вкусное, Ёнджун, возьми ноутбук, записывай, давай! Записывай, что спас меня мелкий барыга, который и поставил дурь этим уродам! Который успел до того, как я задохнусь собственными рвотными массами, оставленный умирать в одиночестве от передоза. Кай еле вырвал из моей воспалённой кожи бандаж... Я помню, ты касался их. Ты писал, блять, об этом. Ну что, теперь ясно откуда эти шрамы? — Бомгю окольцевал белёсые рубцы на предплечьях пальцами, словно скрывая от скользнувшего по ним взгляда. Больше Ёнджуну не позволено смотреть. Он почти рычал, раздражённо и нервно. — Теперь ты доволен? Теперь ты наконец свалишь?! Ёнджун, остановившись в метре, отрицательно качнул головой. Он уже упустил эту возможность — уйти. Да и вряд ли бы её использовал. — Сука... ну конечно... — нервный смех в ноги, дрожащие плечи, опущенная голова. Бомгю медленно подкашивало от бессилия, от нового удара под дых, который он вряд ли переживёт. — Конечно, ты же такой же, как они... такой же ненасытный ублюдок... — Бомгю, хватит, всё не так! — вспылил Ёнджун, не стерпев сравнения с мразями, изуродовавшими чью-то юную жизнь. Но у младшего было своё мнение на этот счёт: — А в чём, блять, разница, а? Заставил поверить, что моя никчёмная жизнь никому не интересна, дал на замену Лилит, мою отдушину, мою единственную веру в лучшее... А сам подобрался ближе, чтобы оттяпать себе самый лакомый кусок. Играл тут какого-то, блять, друга. Правдоподобно играл, очень правдоподобно. Тебе никогда не нужен был я, Ёнджун... тебе нужно было написать книгу. Нужно было исполнить мечту. Но я не нужен был! Зачем ты... лгал мне?.. зачем... — Бомгю глушил рёв в ладонях, прячущих мокрое лицо. Прячущих разбитые надежды, взошедшие на иссохшей почве. Спустя десять лет парень решился довериться, решился попробовать ещё раз приоткрыть сердце и вновь сгорел дотла. Самоподжог — он сам виноват, что вложил в руку Ёнджуна ключи от всех замков. Раскрыл ему все карты, все козыри, забывая, что поставил на кон собственное сердце. Оно болезненно трепыхалось, проигранное и разбитое. Голос Ёнджуна продолжал рвать его на части: — Я не врал!.. я... в этом я не врал, Бомгю... прошу, выслушай меня! — Заткнись! Заткнись! — сорвался Бомгю на отчаянный крик, затыкая уши руками. Даже звук из чужого рта простреливал в голове сквозное ранение. — Исчезни уже, сгинь! Сгинь!-... Ёнджун долетел до него за пару шагов, заковывая в объятия-кандалы. Сцепил его крепко, сдерживая брыкания, и излился оправданиями, слезами, сочувствием: — Я никуда не уйду! Не уйду, блять! Слышишь?! — Отьебись от меня! Сгинь! — Бомгю со всей яростью вырывался из его рук, пихаясь в грудь. Но удары не приносили боли больше, всё чувствующее внутри умерло, затихло. Ёнджуну оставалось только молить о снисхождении: — Я не оставлю тебя! Не оставлю, понятно?! Я не лгал тебе, Бомгю, прошу, ты правда нужен мне! — Заткнись! — Бомгю сопротивлялся в агонии. Пытался отмахнуться изо всех сил, отстраниться от испытывающей близости. Чужое сердце не могло врать, не могло лихорадочно стучать, биться наружу, если бы Ёнджуну не было страшно потерять нечто важное. Бомгю резал и резал срощенные между ними связи, не желая иметь ничего общего ни с книгой, ни с персонажем «Б». Ведь наверняка именно это и боялся потерять старший. Но его слова противоречили этой теории: — Ты нужен! — бился он о выстроенную бетонную плиту, толстую, как чужой панцирь. Пытался докопаться, впился пальцами в эпидермис, сминал обнажённую спину, надрывисто вздрагивающую, напряжённую. Хрипел от ударов в рёбра, от толчков, выбивающих воздух, хрипел от несдерживаемых слёз раскаяния, стыда. Жалости. Он не мог, не должен был причинять боль тому, кто из неё создан. Он взмолился обессиленно, чувствуя, как не справляется. — Ты нужен мне-!.. — Заткнись!! Удар по челюсти. Бомгю вырвался, замахнувшись, и вернул Ёнджуну всё накопленное в нём разочарование, всю злобу и ненависть. Все эмоции разом, которые и сам боялся в себе разглядеть. Он никогда не дрался, чтобы удар действительно сбил парня с ног, сокрушил или поверг. Но Ёнджун ошарашенно отступил на шаг, наконец затыкаясь. Впервые в жизни он не бросился в атаку, не захотел отплатить той же монетой, увидеть кровь обидчика на сбитых костяшках. Не вспыхнул яростью, кидаясь в ответ, не желал возместить за насилие насилием. Ёнджун с пят до затылка был пропитан масляной жалостью. А пластыри на сгибе застывшей в воздухе руки начали пропитываться кровью. Не зажившие как следует нарывы открылись от резкого усилия. Бомгю далеко не был атлетом, его мышцы давно иссохли, чтобы кожа была готова к нагрузкам. Ёнджун тоже не был готов к этому. Бомгю прижал занывшую руку к себе, скрывая образовавшуюся уязвимость. Он сам ею являлся целиком, но предпочитал скалить зубы, как одичавший зверь. Выброшенный любимым хозяином на обочину безлюдной трассы. Ёнджун утоп в масляном бескрайнем океане, роняя тихое: — Твои руки... не стоит так... ты же навредишь себе... В Бомгю что-то с крахом рухнуло, разбилось вдребезги. Хрустальное алое сердце, ненужный декор-пылесборник. Его губы сомкнулись, взгляд потускнел, почти теряя какие-либо оттенки плачущего, дождливого неба или грозного, грохочущего от электрических вспышек. Он больше не злился внешне, лишь потусторонне всматриваясь в парня перед собой. Измученно. Измождённо. — ...Верно, — прошептал он безэмоционально. Ёнджун даже не слышал его дыхания, словно парень перед ним так и умер, стоя, с раскрытыми глазами. С посмертно голубыми линзами, вечными преградами. Бомгю продолжал еле слышимо шевелить губами, обращаясь словно к себе, внутрь себя. — ...На что я рассчитывал?.. К таким, как я, могут испытывать только... жалость... Листы бумаги под его стопами зашелестели, Бомгю молча ушёл к себе, так же призрачно, блёкло. Мелькнул серым бельмом на периферии, раздался в ушах хлопком двери и исчез, испарился. Как фантомное существо, отчуждённое и неупокоенное. Масляный океан жалости омывал лицо Ёнджуна, заставляя стирать потоки ладонями, гнул в коленях напором. К сиротливо лежащей у ног истории, измятой и выброшенной, но самой драгоценной и значимой. История, ради которой Ёнджун приклонил колени, уткнулся головой в пол и ревел, стискивая зубы. Ради персонажа, ради... Ёнджун бессильно подбирал листы, ползая, стирая джинсовую ткань о пол. Стиснул у груди кипу, словно пытаясь заткнуть сквозную дыру, но замена была не соразмерна. Бомгю занимал больше места за рёбрами. Бомгю значил нечто большее, чем просто сосед, соавтор, рассказчик... друг... Так отчаянно нуждаться в ком-то было пугающе страшно. Терять кого-то, обретя неразрывную связь, сравнимо с самоубийством. Ёнджун был готов к последствиям своего молчания, своего трусливого притворства. Но только не к тому, что Бомгю не подпустит его к себе, не даст шанс всё объяснить, хотя бы жалкую попытку. Что всё выльется в это. Что его робкие писательские замашки будут иметь такую силу. Думая о некой силе, Ёнджуну стало тошно от самого себя. Может, Бомгю был прав насчёт его писательской жадности? Может, во всём остальном он прав тоже? Может... Ёнджуну действительно его просто... жаль? Масляный океан некуда было скрыть. Даже от самого себя.✖✖✖
У Ёнджуна... была мечта. Спасительная и губительная одновременно. Не находящая поддержки извне, утопленная коньяком и собственной несостоятельностью. Робкая детская мечта, которую он бережно лелеял и взращивал, каждый раз находя новые после отказа силы вставать с колен. Но... не в этот раз. Сжимая в руке конверт с долгожданным «одобрено» он отправил редактору краткое письмо: «Спасибо за такую возможность, но я вынужден отказаться. Прости за беспокойство и что так подставил. Мне жаль» Какая ирония. Саморучно отказаться от мечты, что стояла в шаге от исполнения, была как никогда близка к этому. Ровно как и Бомгю, десять лет назад в комнате со взрослыми парнями, обещающими ему популярность. Остаться ни с чем, без ориентира и цели, словно потерянным в пространстве, бесконечном и пустом. Но если на пустыре в этом одиноком мире ему снова повстречается Бомгю, жить станет не так тяжко. Ёнджун думал так, стоя перед дверьми его комнаты. Он очень хотел его просто увидеть. Восполнить свою зависимость. И он был не единственным с таким желанием. Ёнджуну понадобилось несколько дней, чтобы собраться с духом и взвесить всё. Чаша, на которой был единственный Бомгю, предсказуемо перевесила. Даже несмотря на все здравые аргументы против: спокойная жизнь, карьера, новое жильё, возможно, налаживание отношений с бывшей. Уверенность в завтрашнем дне, уверенность в себе. Ни наркотиков, ни шприцев, ни затхлого химического запаха... Всё это было здраво. Вот только Ёнджун больше здравым не был. Дверь не была заперта. Вряд ли парень ждал его прихода, наверняка потерял интерес настолько, что не нашёл нужным запираться. Его тонкое тело дрожало под пледом, рядом лежал подготовленный шприц, которым так и не воспользовались. Он не вспарывал себя самостоятельно. Почему-то берёг руки, почему-то... решил мучиться от ломки, от мышечных спазмов, выворачивающих суставы. Он скрежетал зубами от боли, скручиваясь на сбитой постели. Ёнджун так скучал по ней. Ёнджун так скучал. — Бомгю... — отчаянно позвал он, касаясь острого обнажённого плеча. Им дёрнули из последних сил, мученик сдавлено взвыл сквозь зубы, вжимаясь лбом в простынь. — Бомгю, позволь мне... помочь... — Ис-... чезни-... — хрипел тот в ответ, пока его спиной подпирали к стене. Пока подкладывали подушку. Пока мягко убирали его обессиленно сопротивляющиеся руки. — Я просто... сделаю укол. И сразу уйду к себе. Хорошо? — голос Ёнджуна был неузнаваемо тихим. Стыд сдавливал его горло, совесть не позволяла даже поднять глаз выше груди младшего. Тот и сам не стремился переплетать взгляды как и раньше, прятался за ресницами, волосами, холодом. Прятался до тех пор, пока Ёнджун не перетянул его руку ошейником, пока не обхватил сгиб крепче, направляя к себе. Бомгю прятался, пока молча следил меж спадающих прядей за чужой концентрацией, за примеряющейся иглой шприца, за задерживающим дыхание парнем. Как янтарь плавно проникает в чуть просвечиваемую синеву. Больше прятаться не было смысла. Бомгю измученно выдохнул, обмякая. Сковывающая боль в теле растворилась, закупорилась мефедроном. Голова облегчилась, опустошилась, зазвенела от долгожданной тишины. Глаза больше не скрывались за створками век, передних прядей волос. Глаза цвета выжженной сиены впились в молчаливого Ёнджуна, аккуратно обрабатывающего прокол. — ...И каково это? — еле разборчиво прошелестел Бомгю. — ...Каково это — исполнение мечты? Наверняка, ты безумно счастлив, ублюдок. Так поведай же, мне интересно... каково это... — ...Не знаю, — старший осторожно прикладывал широкий пластырь, боясь издавать лишних звуков. Больше в стенах этой комнаты он не имел веса. В ответ насмешливо прыснули. — Не коси под идиота. Ты же писатель. Используй свой талант и опиши мне, каково, чёрт возьми, это. Бархат, некогда шелковистый и будоражащий, веял северной стужей. Антарктическим циклоном, вечной мерзлотой. Ёнджун решился принять кару, открыть грудь, чтобы её распороли, проткнули насквозь ледяными острыми глыбами. Голубым многотонным айсбергом. — Я больше не-... — его буквально оглушило, дёрнуло в сторону от жгучей пощёчины. Расширенные колодца-зрачки, пожирающие выжженную сиену — никакой силиконовой фальши. И беззащитный Ёнджун, который не мог позволить себе просто смотреть. Не мог быть тем удостоенным видеть замурованного внутри мальчишку-музыканта. Он виновато просипел. — ...П-прости, я не видел... что ты без... Бомгю тяжело молчал. Боролся с подступающими слезами, боролся с чем-то иллюзорным, лишь ему известным. Отрицаемым. Но нещадно рвущимся наружу. — ...Почему... — прошелестел он, сдавшись, — ...почему «выжженная сиена»? Ёнджун вздрогнул, сжался, уменьшился, пытаясь скрыть обнажённую тайну. Словно никто всё ещё не знал про существование «𝚝𝚑𝚎 𝚗𝚎𝚒𝚐𝚑𝚋𝚘𝚞𝚛.», словно никакого безымянного персонажа «Б» не существовало вовсе. Словно сам он лишь писал в воображении, не притрагивался к бумаге. Не... использовал истории Бомгю, чтобы соткать новую под своим именем. Пора было признать, что реальный, живой Бомгю перед ним был куда интересней, чем жалкая писанина на несколько глав. Ёнджун не стал больше скрывать что-либо, отпустив мечту, смирившись с опустошением: — ...Это второе описание, которое пришло в мою голову. Первое было слишком... банальным и неприметным... — Ёнджун в отчаянии взглянул на плачущего мальчишку-музыканта, чувствуя собственные сбежавшие слёзы. Он больше не мог отвернуться, не хотел, зависимость крепчала с каждой секундой, с каждым чужим всхлипом, судорожным своим. Бомгю сморгнул влагу, вновь собирающуюся по уголкам. — ...Какое? — ...Что твои глаза-... — Ёнджун невольно задержал дыхание, вновь пропадая в блеске переливов тёмной бездны. Обволакивающей, засасывающей. — ...Что твои глаза очень красивые. Бомгю застыл, обездвижился. Вдохнул глубоко и затих без сил на внятный ответ. Спускал слёзы к подбородку, вздрагивал в плечах и невыносимо долго молчал, словно забыл вовсе, как говорить. Ёнджун надеялся, что мефедрон уже размазал его настолько, чтобы тот забыл о глупом откровении. Глупом, совершенно не нужном. Стоило сохранить красоту выжженной сиены в тайне, а не выставлять напоказ вместе с собственной зависимостью. Та завоевала рассудок Ёнджуна, который невольно тянулся к лицу парня, стирая пальцами дорожки слёз. Мефедрон не позволял Бомгю сопротивляться. И определённо что-то ещё, наивно-невинное, не позволяло тоже. Он всхлипнул, из последних сил прильнув горячей щекой к подушечкам скользящих пальцев: — Действительно, банально... — сосед кривился болезненно, словно чужая кожа сменилась на раскалённый металл. Но Бомгю жёг себя намеренно, пытаясь догореть. Выгореть. Но лишь распалялся по новой, переплетаясь с тёмным измученным взглядом Ёнджуна. Бомгю несдерживаемо усмехнулся, возрождаясь из пепла: — Отвратительно банально, Ёнджун...
