the neighbour.

                    «...НЕ МОГУ ПИСАТЬ НЕ МОГУ ПИСАТЬ БЕЗ НЕГО НЕ МОГУ ГДЕ ОН ПОЧЕМУ ОН ТАК ПОСТУПИЛ МНЕ НУЖЕН ОН МНЕ НУЖНО ЕЩЁ НУЖНО ЕГО УВИДЕТЬ, ЧТОБЫ... КАК МОЖНО СКОРЕЕ.... ЕЩЁ ЕЩЁ Я ХОЧУ ЕЩЁ...»

✖✖✖

      Зависимость всегда побеждает мораль, принципы, нравственность. Зависимость делает проще, примитивнее, уступчивее. Заменяет естественные потребности, заменяет общение, заменяет собственную личность на её псевдокопию, пропитанную наркотиком. С единственной жаждой, насыщаемой лишь янтарной жидкостью внутривенно. У Бомгю впервые за многие годы развилась вторая зависимость, которая тоже победила. Разрушила каменные ограды, снесла копья баррикад, проложила новый путь для вторжения.       У второй зависимости были насыщенно-карие, почти чёрные, глаза, внимательно сопровождающие иглу под слой кожи. Жилистые руки с грубыми мозолистыми костяшками, с крепким обхватом ладоней, цепкими пальцами, окольцовывающими сгибы Бомгю ежедневно. У второй зависимости были пухлые винные губы, которые он любил покусывать, когда нервничал. Любил пожёвывать фильтр вишнёвой сигареты, медленно смакуя табак. А Бомгю любил отбирать сигарету на половине, наслаждаясь его недовольно нахмуренным выражением лица. Наслаждаясь очередным бесконтактным присвоенным поцелуем.       Ещё у второй зависимости больше не было мечты. Бомгю узнал об этом не сразу, Ёнджун умолчал даже это, предпочитая заботиться о повреждённом сгибе руки. Но на вопрос с остатком ехидства: «Ну что, когда я смогу ознакомиться с официальным изданием?» последний ответил тихое: «Никогда. Я отказался», так и не решившись поднять головы. Он бинтовал руку Бомгю, думая о порции алкоголя и нервном сне. Думая о том, что большего в его жизни не будет, кроме ежедневных инъекций, мефедронового порошка на ложке, коньяка, химического запаха... Бомгю. Благодаря последнему, он находил свою жизнь вполне завершённой. Законченной. Полноценной.       Младший смотрел на него с подозрением. С тех пор, как он перестал носить линзы, каждая его эмоция чувствовалась троекратнее. Бомгю отложил голубые заслонки, не объясняя почему. Но Ёнджун догадывался... Догадывался, когда засматривался в его утягивающие глаза, робко ускальзывающие в сторону. Догадывался, когда видел блёклый, еле просматриваемый румянец.       «Я не вру», — твердил ему без остановки Ёнджун, вверяя свой ноутбук, как когда-то Бомгю доверил ему свои тайны, сигареты, глаза. Он позволил ему прочесть переписку с редактором, позволил открыть исходник «𝚝𝚑𝚎 𝚗𝚎𝚒𝚐𝚑𝚋𝚘𝚞𝚛.» и предложил удалить всё, что он посчитает нужным, ведь:       «— Я больше не пишу».       Бомгю сидел тогда на кухне вместе с ним. Ждал, когда старший накачает себя коньяком. Ждал, когда сможет увести его вновь к себе или к нему — неважно, они уже не могли спать порознь.       Не могли быть порознь.       «— Так будет справедливо. Я больше... не хочу делать тебе больно».       «— ...Ёнджун, если бы ты сказал мне всё с самого начала-...»       «— Знаю, признаю, я конченый идиот, поэтому...», — бокал со звоном приземлился на стол, Ёнджун скривился от горечи на языке, от горечи в душе, — «...должен нести ответственность».       «— Ужасно», — прошептал Бомгю, укладывая голову на стол и следя, как коньяк вновь наполняет бокал. — «Ты начинаешь превращаться в Кая. Он тоже строит из себя мученика, тоже наказывает себя... Тоже только и делает, что жалеет... Но я не хочу приумножать разрушенные жизни, достаточно остановиться на моей».       «— И что ты мне предлагаешь?» — выдохнул Ёнджун, опрокидывая коньячную горечь в горло.       «— То, что ты жаждешь больше всего. Писать», — и сосед развернул к нему ноутбук, воспроизводя привычную картину. Не хватало лишь порошковых надписей на столе, шмыгающего Бомгю, не такого блёклого и вялого. Изменилось даже отражение на мониторе.       Вместо раскрытого текстового редактора висело окно исходящего сообщения на почту, с которой и так написывали в последние дни с просьбой передумать. Ёнджун вверил Бомгю ноутбук, и первое, что тот сделал, это:

«Ты прав, такой шанс упускать нельзя! Внесу правки, дам безымянному персонажу имя и вышлю с новыми законченными главами! Спасибки!»

      Ёнджун неверяще проморгался. Невольно усмехнулся.       «— «Спасибки»?»       Глаза цвета выжженной сиены лучезарно хихикали, переливались бликами, вновь манили. Плывущий от алкоголя мозг Ёнджуна поддавался им, пропадал безвылазно на их глубине. Ему хотелось посвятить им несколько томов, красочно описывая каждую жилку в оттенках сепии, янтаря, каштана. Всему Бомгю целиком хотелось посвятить жизнь, даже если совместно они пробудут недолго.       Бомгю шкодливо улыбнулся:       «— Твой официоз в письмах очень занудный».

✖✖✖

      — Я был таким невыносимым в начале, не правда ли? — смешливо прошелестел бархат.       — Ничего не изменилось, — вторил подобно Ёнджун, хмыкая. Его пальцы растекались по клавиатуре, скакали по клавишам, отбивая почти прослеживаемый ритм. Иногда, упуская мысль, старший зарывался рукой в длинные пряди, вновь находя музу, материальную, рвано дышащую. Пускающую вишнёвый табачный дым.       Бомгю перечитывал первые пять глав, разлёживаясь на бедре Ёнджуна. Вновь плакал, прикрывая лицо кипой бумаги, вновь бездыханно вчитывался в строки, невольно цитировал понравившиеся абзацы, особенно с описаниями самого себя, своих глаз, и каждый раз скашивал их же на автора, наблюдая за его спровоцированным румянцем.       Радовался проведённой редактуре, подмечая, как подходяще звучит его имя вместо инородного «Б». Вновь кривил губы, сдерживая слёзы, возвращался к определённым сценам, перечитывая постельную в самом начале, томно подмечая:       — Первое приятное воспоминание о тебе, — он хитро улыбался, отрывая Ёнджуна от клавиатуры. Тот почти закончил восьмую главу. Торопился, чтобы отдать её на суд Бомгю, услышать его мнение, или спёртое дыхание, или слёзы, шмыгающий нос. Самый красочный отзыв на его скромное творчество. Бомгю подмял бедро Ёнджуна под себя, откладывая распечатку, и беспричинно поправил скомканный плед, зажатый между ног. — Чёрт, кажется у меня встал...       Он тихо посмеялся, сводя всё в шутку. Притаился под навесом тёмного взгляда, изучающего, пытливого. Ёнджун не упускал момента запечатлеть его чуть заалевшие скулы кадром в собственной памяти. Потому что в любую секунду, в процессе очередного употребления, мог лишиться этой роскоши.       Поэтому наслаждался каждым мгновением, хоть и смердящим химией и спиртными ватками, наслаждался даже тем, как Бомгю оттягивал край его домашних шорт повыше и играючи прикусывал оголённую кожу на бедре. Дразнился, переманивал внимание, как утягивающая бездна. Вместо той, которую Ёнджун подпирал спиной, вновь отводя ноутбук в сторону.       — Не кусайся, — безрезультатно просил Ёнджун, понимая, что значения его просьбе не придали. Бомгю прикусил вновь, неосознанно поджимая к себе ноги. Кажется, первая глава сильно впечатлила его. Интересно, что он думал о четвёртой, о спонтанных водных процедурах под экстази?.. Поэтому ли кусал, надеясь, что всё это приведёт к очередному взаимному... поцелую?       И почему... Ёнджун думал об этом? Хотя, разве не он постоянно думал лишь о том, как стать ещё ближе?       Бомгю всё ещё покидал его, уплывая в мефедроновый мир снов. Выстанывал с первой янтарной каплей, закатывал глаза цвета выжженной сиены и растягивал лицо в улыбке, забывая про устойчивый синдром отмены. С каждым употреблением его начинало ломать сильнее, быстрее, зависимость жадно требовала больше, поглощая все жизненные ресурсы. Бомгю уступал ей, вымаливая у Ёнджуна добавки, больше янтаря в вену, даже когда тот просил дать им отдых. Даже когда места на сгибах не оставалось.       Ёнджун не мог сопротивляться, когда первая и главенствующая зависимость Бомгю подавляла вторую, вторичную и потаённую.       Под конец января, Бомгю вымолил второй укол за сутки, обещая «не сдохнуть до дня своего рождения». И вновь смеялся. Вновь без Ёнджуна.       — Мы будем пить Hennessy vs. Всё, как ты хотел. Обещаю, — тянул Бомгю, затягивая ошейник на предплечье. И, закончив, вновь взял свободной рукой свежую распечатку, возвращаясь к чтению. — ...Итак, где мы закончили?       Шприц с янтарной жижей примеряли к любому свободному месту. Их почти не осталось, как бы щепетильно Ёнджун не ухаживал за сгибами. Печальное зрелище: и руки Бомгю, и они оба.       Старший заторможенно отозвался:       — ...На «его голубые глаза лучезарно»-...       — ...«искрились». Нашёл! — Бомгю продолжил зачитывать вслух дописанную главу, сбиваясь с дыхания. Возможно, игла, прикладываемая к коже, будоражила его или очередной абзац истории, на которую мог посмотреть со стороны. Пока он читал, Ёнджун под нос вторил то, что отчётливо помнил:       — ...«Язык медленно заскользил по губам, младший приглушённо обронил: — Хорошая поза для поцелуев»...       — ...«Язык медленно заскользил по губам, младший приглушённо обронил: — Хорошая поза для поцелуев», — Бомгю притих на этом моменте, концентрируясь на давящем острие иглы. Ёнджун проник в его вены не только янтарной жидкостью, но и глухим шёпотом, отправляя сознание в сладкие видения:       — «На что получил неосозноваемо-задумчивое: — Вполне»... — Бомгю блаженно обтекал по стене, старательно удерживая визуальный контакт. Дышал медленно, пропадая в мефедроновой иллюзии, но пытался задержаться хотя бы ненадолго:       — По-... читай-... ещё... — распечатка вяло передалась творцу, что согнул руку Бомгю с зажатой ватой. Стандартные ежедневные процедуры. Ёнджун, побегав по строкам, наконец заговорил:       — «Ёнджун успел лишь заметить явный перекат его острого кадыка»... — у подпёртой перманентной бездны недовольно цокнули. Бомгю, вяло моргая, надул губы:       — ...Всё-то ты, блять, замечаешь, а прикидываешься занудой...       — Хватит меня так называть, — воспротивился старший без особой надежды. Вряд ли слова могли спасти его от вездесущего проклятия Зануды. Он в целом не особо понимал, что парень вкладывал в это понятие.       Как и не понимал того самого запретного, что стелилось перед его глазами, что звучало в голове, что бурлило в крови. Что он чувствовал, рвано выдыхая от блаженства и без сил скатываясь по окружности бездны. Ёнджун поправил его обмякшее тело, прикладывая подушку, аккуратно прислонил затылком к стене и... остался, впервые так непозволительно близко. Всматриваясь в его блуждающие по периметру комнаты глаза, жарко вздымающуюся грудь и приоткрытый рот, втягивающий кислород. Ёнджун облизал губы, иссушенные любопытством:       — Б-бомгю, — позвал он нерешительно, боясь каждого непозволительного слова, каждой мысли. Он медленно подступался к невидимому барьеру. Выжженная сиена перетекла на него, облепила, приковала, — ... опиши мне, что... что ты сейчас чувствуешь?       Бомгю на секунду свёл брови, будто не расслышал. Но через мгновение уже снисходительно улыбнулся, вяло мотая головой:       — ...Это невозможно-... Даже обладая-... твоим писательским талантом-... я не смог бы-... — он прикрыл глаза, огородился, больше не шёл на контакт. — Тебе не стоит... этого знать...       Мефедроновый вихрь вскружил ему голову, поднимая к небесам. Бомгю намеревался покинуть парня, оставить одного, ватно вытягивая конечности. Что же было в его голове в эту секунду, куда он так стремительно сбегал, какую сладкую сказку слушал под наркотическим наваждением? Что янтарная жидкость давала ему такого, чего не мог дать Ёнджун?       Готов ли он вообще бороться с химией за право главенствующей зависимости? И как бороться, если он даже не побывал на поле противника?       Ёнджун сглотнул, чувствуя давление в висках. Настойчивое любопытство яро нашёптывало ему план дальнейших действий, но он пытался оградиться, вновь прильнув к Бомгю. Он мягко обхватил его лицо руками, направляя к себе:       — Мне просто... нужно знать. Не хочу... снова оставаться один, пока ты где-то... где-то не здесь, — он тихо шептал, пытаясь пробиться сквозь стеклянную колбу, заслонившую выжженную сиену. К его челюсти прикоснулись, будто пытались отличить дурман от реальности, ведь оба эти мира вторили друг другу: — Я... хочу стать ближе.       — Ближе уже некуда... для своей книги ты уже и так всё-... знаешь... — заплетаясь, лепетал Бомгю, очерчивая пальцами его подбородок, ямочку под дрожащими губами. Ему было так очевидно жаль оставлять его в серой реальности, забытого и ненужного. Единственная глубокая пропасть между ними, которую Ёнджун не в силах пересечь.       Был не в силах пересечь, пока голос любопытства не превратился в отчаянную настойчивую жажду:       — Я не говорю про персонажа своей книги и не про мальчика-музыканта из прошлого, — Ёнджун решительно отстранился, совершенно точно намереваясь нагнать парня, проложить себе финальную тропу через пропасть. Пройти над бездной, поравняться плечом к плечу и, наконец, увидеть мир с оборотной стороны. Почувствовать, пропустить Бомгю сквозь себя, сквозь нервные окончания, чтобы воплотить соавторство в буквальном смысле. Бомгю был его пальцами всё это время, а он хотел стать его глазами и, наконец, всё понять. Ёнджун застыл на краю кровати, имея под руками все строительные материалы для преодоления расщелины: — Я хочу стать ближе к тебе, Бомгю.       Последний слабо соображал, что происходило дальше. Слабо понимал, к чему привела зависимость Ёнджуна, какие побочные эффекты имела. Слабо представлял, сколько парень боролся с говорливой пульсацией в голове и жаждой изучения чужой эйфории. Бомгю определённо прав, старший и так был достаточно близко, но тот намеревался забраться под иссушенную кожу, под тромбозные рыхлые сосуды, под умирающие органы. Зависимость такова: ей всегда мало. Ей всегда нужно ещё.       Бомгю ватно пополз к нему, заведомо опоздав. Скулил что-то нечленораздельно, тянул руки к чужим, что твёрдо решились пересечь рубеж. Дотянуться, наконец, в ответ. Ёнджун мягко просил его подождать, перестать плакать, отговаривать его. Мягко убирал мешающие руки и продолжал размешивать часть оставшегося зипа в полстакане воды. Ведь не будет страшно употреблять пероральным способом? Так, он помнил точно, можно употреблять мефедрон — он хорошо растворим в воде. Интернет — пугающее место: оно позволяет найти ответы на самые пытливые вопросы. Ёнджун прошерстил всё, чтобы быть готовым к ломке Бомгю, его спасению. Но в итоге зачитывался тем, что при употреблении испытывают.       Обладать такой информацией страшно. Она играет злую шутку против своего носителя.       — ...С-стой! Н-нет, Ён-... джун! — скулил Бомгю жалобно, оставаясь безоружным перед чужим упорством. Его конечности не слушались, не могли сопротивляться, не могли уберечь... Было слишком поздно просить одуматься, Ёнджун опережал любую рождённую в затуманенной голове мысль, любое его усилие. И когда старший сделал первый глоток, нерешительный и тяжёлый, Бомгю мог лишь немо распахивать рот, вцепившись в его плечи. Второй глоток, третий, последний. Ёнджун скривил лицо, пробуя откашлять гадкое послевкусие:       — Господи, ну и дерьмо...       Бомгю панически оглядывал его, всё ещё не веря в произошедшее:       — Ты... серьёзно, ты... сделал-... это... — на глазах стояли слёзы, норовящие скатиться вниз. Горячие ладони обхватили его лицо, оглаживая виски, лоб. Вновь губы, к которым прикасался край стакана. Бомгю, с бездной вместо выжженной сиены, вглядывался в чужие зрачки, всё так же узкие и адекватно-нормальные. Пока что.       Ёнджун дёргано кивнул, вновь сглатывая. Корень языка начал неметь.       — Не бойся. Я же-... смогу остановиться. Это первый и последний раз. Мне просто-... хочется понять тебя, — он действительно верил в то, что говорил. Верил в свою силу, свою стабильность, забывая, что запивает любое отклонение от нормы. Что выкуривает половину пачки вишнёвых сигарет. Что так и не съехал от Бомгю, когда ещё мог. Ёнджун закрыл глаза на все факторы, которым противоречил, и улыбнулся, обхватывая чужие ладони своими. — Позволь мне, хотя бы сегодня... быть ближе.

✖✖✖

pauline seaver — closer

      Ёнджун старательно читал главу с того места, где они закончили, промаргиваясь. Пространство стремительно плыло перед глазами, он не узнавал собственный текст. Но пока Бомгю слушал, внимал его словам, старший упорно проговаривал каждую букву. Челюсть стала ватной, непослушной.       — «Нужно было рассказать парню прямо сейчас о том, что часть его летописи-жизни уже была в чужих руках. Нужно было сознаться в бессонных ночах, проведённых мыслями о его прошлом, в напускной холодности, необходимой, как защита от раскрытия. Признать, что слова, брошенные в прошлом, незаслуженные и неоправданные...» — старший набрал побольше кислорода в лёгкие, выбивая его из чужих. — «...Что сам Ёнджун стал тем, кто залпом хочет Бомгю прочесть»... Чёрт, не могу понять, как к этому относиться... — Ёнджун стирал с его щёк сбегающие слёзы, чувствуя ощутимые покалывания в каждом нервном окончании. От подобного ощущения поджимались и пальцы на ногах. Вещество постепенно всасывалось в кровь через стенки желудка. Он судорожно ждал, когда мост через расщелину до конца материализуется. — ...Невыносимо смотреть, как ты плачешь, но... с другой стороны...       — С другой стороны, ты злорадный ублюдок-писатель, вот ты кто, — всхлипнул Бомгю, растирая лицо о его плечо. Он продолжал что-то обиженно бубнить в него. — Только посмей не издать это. Слышишь? Только, блять, посмей...       — Сделаю всё, что в моих силах... — выдохнул Ёнджун, растворяясь в электрических покалываниях, бегающих по телу. Он прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям, к гравитационному притяжению, к чувству свободного падения, томительно нарастающему. Пространство под ним исчезало, его засасывало куда-то вниз, утягивало в чёрную бездну, расщепляло на атомы. Голова была настолько лёгкая и невесомая, что он на мгновение забывал, где он, кто он. Кем он был в прошлом, кем по итогу стал — нереализованным одиноким алкоголиком. С недопередругом торчком под боком. Его продолжительное молчание вновь приковало чужое внимание.       — Ёнджун?..       — Мм? — протянул тот, выныривая из утягивающих глубин сознания. Веки налились свинцом, оставаясь не полностью раскрытыми. Глазные яблоки двигались с трудом, с задержкой. Только лишь сердце пылко барабанило в груди, в ушах, в горле. Гоняло отравленную кровь по венам, разнося химический яд.       — Ты... как?.. — просипел Бомгю, настораживаясь. Он боялся потерять контроль, не имея визуального контакта. Ёнджун не спешил отвечать, подбирая слова. Выходило с трудом, всё как Бомгю и говорил. Это действительно неописуемые ощущения. Бескрайняя лёгкость, забвение. Иной мир, где он был и правителем, и всевышним. Он продолжал парить где-то в необъятных просторах, блаженно лепеча.       — Прекрасно-... всё просто... великолепно... — улыбка сама растягивалась по лицу, он не контролировал мимику, не контролировал тело. Поэтому неосознанно опустил ладони на обнажённые ноги Бомгю, когда тот оседлал его сверху, а не упёрся в грудь, отталкивая. Он даже не находил в этом чего-то распущенного и пошлого, упуская, что на младшем ничего, кроме тонкого пледа, не было. Тот, обёрнутый вокруг бёдер, еле прикрывал его пах.       В такой позе Бомгю вряд ли собирался вести себя целомудренно. Но, на удивление, он так себя и вёл:       — Уже действует?.. — он лишь закусил губу, вглядываясь в изменения. Направил лицо Ёнджуна к себе, рассматривал расширенные зрачки, прикладывал руку к стучащему на износ барабану в груди. И вновь взволнованно спрашивал, невольно зачёсывая волосы Ёнджуна назад. Видимо, находя в этом утешение: — Точно... всё в порядке?       Ему безмолвно кивнули, невольно оглаживая пальцами кожу бёдер. Ёнджун тоже старался его утешить, облизывая быстросохнущие губы:       — Точно, Бом-... гю-я... просто... — он предпринял колоссальные усилия, чтобы переплестись с ним взглядом, удержать его, провалиться. Ёнджуна томительно размывало, как прибрежную воду, плавило под чужим весом, размазывало по перманентной бездне за спиной... было так чертовски хорошо, что он больше не смущался заплетающегося языка: — Просто всякие дурац-... кие мысли в голову приходят... странные мысли...       — Например? — зашептал Бомгю, еле дыша. Ёнджун, вероятно, не отдавал себе отчёт, проминающе касаясь чужих вздрагивающих губ. Он чувствовал себя вседозволенно, правильно, неоспоримо. Чувствовал, как замурованные в подсознании желания рвутся наружу, поддавался им, подчинялся. Неосознанно подчинял Бомгю.       Ёнджун неотрывно смотрел на его губы, исследуя их изгибы, ямочки по уголкам.       — Я давно размышлял кое о чём... думал, что ты наверняка много с кем... целовался, — Ёнджун вдруг взглянул на него со всей серьёзностью, словно обсуждал тему будущей диссертации. Но Бомгю всё равно вздрогнул, покрываясь на плечах мурашками. Старший заметил и это тоже, продолжая полувнятные рассуждения, — ...с девушками, с парнями... на съёмках, по сценарию... и с Каем, из-за его жалости... и... даже со мной по пьяной случайности... — Бомгю хитро хмыкнул, сощуриваясь. Лукавство было ярко выражено в краткой паузе, — ...ладно, не всегда по пьяной случайности... но, мне кажется, инициатором чаще становишься ты. Меня мучает один вопрос...       Ёнджун хоть и расслабленно, но прямо смотрел куда-то вглубь парня, твёрдо шагая по мефедроновому мосту. Расщелина между ними стремительно сужалась.       — Тебя когда-нибудь... — тихие глубокие вдохи, бурлящая кровь в обоих телах, переплетённый, неразрывный взгляд. Томительные прикосновения к лицу, к пульсирующей вене на шее, ключичной впадине. Ёнджун изучал его так, как хотел бы очень глубоко внутри себя, — ...тебя-... хоть кто-нибудь... целовал просто так?       Бомгю поджал губы, досадно усмехаясь. Мотнул головой, прекрасно понимая, что все его поцелуи в жизни не случайны, что им предшествует что-либо. Либо спонтанный секс, либо порносъёмка, либо невосполнимая жалость, либо... собственная похоть. Но никто не был тем, кто поцеловал бы его по собственному желанию. Кто целовал бы его первый, не имея на это алчных, утаённых причин. Ничего не требуя взамен.       Захотелось внезапно защититься, обернуть себя пледом, перевести всё в глупую шутку:       — А что? Хочешь быть первым? — он с трудом тянул усмешку, но её стёрли горячие кончики пальцев, блуждающие по его лицу.       — Вполне, — Ёнджун повторялся не просто так. Бомгю знал это, раздражённо кривясь:       — Бесят эти твои абстрактные отв-...       Больше он не смог произнести что-либо. Ему не позволили, заглушив бархат, выкрав хриплое дыхание. Поделив его ровно пополам, прокрадываясь пальцами к затылку. Прижимая к себе, прижимаясь ближе, Ёнджун впитывал вкус вишнёвого табака и сам им делился. Его дрожь стиралась с губ пламенным языком, его рваный выдох был воинственно отобран, захвачен требовательно прильнувшим парнем, обезумевшим от запретной близости. От желанной, спрятанной в чертогах сознания, чтобы не сорваться с цепей.       Мефедрон размыл все сдерживающие оковы, лишил рассудка, вывел из строя тормоза. Спустил гончего на добычу, позволяя испробовать плоть на вкус. Сжать волосы у корней, поглотить его без остатка, каждый вырвавшийся наружу стон, распробовать слюну, смешать со своей, чувствуя шершавость чужого языка. Дышать друг другом, кипеть изнутри, сгореть дотла в разгорающемся пламени тел, обжигающих прикосновениях рук. Чувствовать бешеный пульс, трепыхающееся сердце в чужой, плотно прижатой груди, и намертво сраститься, сродниться в единое целое, неразрывное. Чувствовать, как бархатный стон вибрацией передаётся через глубокий поцелуй, чувствовать мурашки под пальцами, скользящие по обнажённым плечам, спине. Дрожать от безумия, бояться и возвышаться одновременно от невообразимой смеси чувств, от кружащего голову жара, кипящей в крови химии, выброса гормонов.       Расщелина между ними осталась позади. Он, наконец, нагнал его, поравнялся.       Ёнджун не мог больше оторваться от чужих губ, всё настойчивее сминая их своими, присваивая себе, как в самых смелых снах, от которых упорно отмахивался. Может, это и был его очередной, уже мефедроновый сон, в который парень беззаветно провалился? Осознанное наркотическое сновидение, податливая иллюзия, в которой он был волен в самых потаённых желаниях, волен раскрепоститься, отключить поглощённый веществом разум и насладиться вкусом чужой кожи, жаром дыхания. Бархатной вибрацией, отданной на съедение шеей, гортанными стонами на каждый влажный полуукус-полупоцелуй. Ёнджун теперь мог всё: нырнуть языком в ключичную впадину, изучить каждый острый рельеф его плеч, слизать колючую дрожь возбуждения, покрывающую бледное тело. Отчаянно зацеловывать перламутровые рубцы на предплечьях, желая залечить их, исцелить, пока на его старания благодарно постанывали, запрокидывая голову, отдавая безвольные конечности на тягучую пытку. Всего себя целиком.       И Ёнджун стремительно брал больше, без пресыщения, ненасытно притягивая парня за бёдра к себе. Смял их через плед неосознанно, желая плотного соприкосновения в эпицентре лавового жерла, кипящего огненной магмой. Покрыл рвано вздымающуюся грудь влажными поцелуями, измучил припухшие соски, раздразнив до предела нервные окончания, оголённые искрящиеся провода. И сам, чувствуя высоковольтное напряжение, бегающий по коже колючий ток, позволил дрожащим рукам стянуть с себя домашнюю майку, отдаться им на изучение, вовлечь в поцелуй, медленный, томительно страстный.       Он жадно поглощал Бомгю по кусочкам, перехватывая жаркий стон, терзая губы укусами, проникал языком глубже, прижимал его теснее — всё это чертовски Ёнджуну нравилось, до приятной дрожи, до помутнения рассудка. Комната младшего раскалилась до уровня плавильной, тело Ёнджуна медленно таяло от температуры, от прокрадывающихся обжигающих ладоней, скатывающихся по торсу ниже. Собственные забрались под плед, крепко сминая бёдра от остроты ощущений. А они были так обострены, возведены в абсолют, словно одновременно он целовал не одного Бомгю, а целый десяток за раз. И слышал он его стоны не как отдельно взятое звучание, сольное исполнение, а как хоровое благословение, воспевание в свою честь. Он впитывал каждый срывающийся выдох, каждый влажный взгляд, затуманенный и обезумевший. Определённо, собственный был зеркален, словно вышедший на охоту зверь, изголодавшийся по дичи. Бомгю пылко припадал к его губам, не позволяя останавливаться, не позволяя мыслить, отступить в сторону. Утягивал к себе за шею, вновь переплетая языки до кислородного голодания. Поддавался каждому решительному действу, позволял касаться себя, как Ёнджуну вздумается, молитвенно выстанывая имя господа в потолок. Бомгю был атеистом, но в этот момент отчаянно захотел уверовать.       На него снизошла небесная благодать в виде сбитых в прошлом пальцев, грубых и цепких, стягивающих плед прочь. Оголяя бёдра, оголяя Бомгю до конца, до первозданного вида, к которому старший так привык. Единственное, что сбило его с толку, выбилось из обыденной картины, — это крепкий чужой стояк, определённо совершенно такой же, как и в собственных домашних шортах. Бомгю среагировал на заторможенность, горячо нашёптывая:       — Только попробуй... сейчас остановиться... — он переманивал внимание, зацеловывая его острую челюсть, набухшую вену на шее и мочку уха, пока накрывал его нависшую в воздухе ладонь своей. Притягивал ближе, непозволительно интимно, к своему источнику разгоревшегося пламени. Ёнджун судорожно сглотнул, чувствуя, как член Бомгю в его ладони возбуждённо окреп.       — У меня не было-... с парнями-... — оправдывал Ёнджун свой нерешительный ступор, заворожённо наблюдая, как Бомгю медленно подаётся тазом вперёд. Как проскальзывает влажная от смазки головка между пальцев, как приливает кровь к обжигающе горячему органу, как сбивается чужое дыхание, распахиваются от удовольствия губы, дрожат ресницы.       — ...Знаю-... а-агх-... знаю, зануда-... — ему хватило дерзости усмехнуться, неторопливо втрахиваясь в осторожно поджимающуюся ладонь. — Значит, тоже... ммгх-... буду у тебя первым... — чередуя слова с мажущими поцелуями, Бомгю пошёл в наступление, настойчиво оттягивая резинку чужих шорт. Ёнджун хрипло вдохнул и моментально лишился дыхания, попадаясь в капкан бездны с окантовкой выжженной сиены. Бомгю играючи сощурился, следя за протекающими изменениями, почти касаясь кончиком своего носа чужого. Пошло облизнулся, распахивая влажные от слюны губы вместе с Ёнджуном, вторя его хриплому стону, обмениваясь ими, по-собственнически присваивая его наливающийся напряжением член себе. Его рвение завладело старшим, позволив собственной ладони задвигаться увереннее, нагоняя темп. Доставить Бомгю удовольствие, стать заменой наркотическому опьянению, наслаждаясь результатом труда — его вытянутой шеей, запрокинутой головой, грязно стонущим ртом, всем развратным видом, откровенным, безупречным.       Ёнджун не знал, хотел ли он кончить лишь от созерцания или вкусить нечто большее, запредельное.       Ему не позволяли размышлять, вообще отвлекаться на мыслительную деятельность. Позволяли лишь чувствовать, испытывать, ощущать, когда обе плоти стали тесно прижаты вместе. Бомгю правил недолго, направляя ладонь Ёнджуна, но уже вскоре был лишь тем, кто жалобно стонал в поцелуй, сминая напряжённые плечи парня в объятиях. Потому что старший, войдя во вкус, растирал смесь смазки по пульсирующим головкам и вновь возобновлял амплитудные движения, всё крепче стягивая пальцы. Но этого было мало. Мало для обоих.       Младший настойчиво потянул за собой, поддавшись назад, спиной на постель. Не разорвал поцелуй, не разорвал объятий — он не мог себе позволить от Ёнджуна оторваться, продолжал припадать бёдрами навстречу, ощущая взаимное желание, одновременное, нерушимое. Томно, совершенно развязно выстанывая: «Ещё... Ён-... джун... да-а, ещё...», изводил терпение парня, упираясь руками в мешающие шорты. И пока старший, почти рыча от нетерпения, скидывал их к подножию, Бомгю хрипло подал голос:       — Гардероб... Самая нижняя полка.       Старший послушно оглядел содержимое, всё ещё не осознавая, как далеко они могут зайти. Большой тюбик смазки для анального секса и ленты упаковок презервативов давали явную подсказку. Но лишь возвращаясь с найденным к Бомгю, попадая под его снисходительный взгляд, Ёнджуна словно погрузили в ледяную прорубь. Мелкие волоски встали от пробежавшей волны мурашек, когда Бомгю бархатно, с придыханием, зашептал:       — Иди ко мне, — и утянул парня к себе, располагая между доверительно разведённых ног. Ёнджуна трясло от дикого возбуждения, от сумасшествия, от новизны ощущений. От настойчивого Бомгю, терзающего его губы, от интимности позы, от мягкости кожи на внутренней части его бёдер. Ёнджун ловил его жаркий бархат своим ртом, поддавался его пальцам, раскатывающим по члену презерватив, слушал его низкий, жаждущий голос:       — Блять, как же я давно-... хотел этого... — он приподнял бёдра навстречу цепким рукам, смявшим ягодицы. Откупорил тюбик смазки, обильно выдавил на низ своего впалого живота, лобок, член, позволяя старшему вновь прикоснуться, размазать излишки по обжигающей коже. Бомгю от нетерпения помогал ему, растирая стекающие капли между ягодиц, пока Ёнджун завороженно рассматривал переливающиеся блики от густой смазки, наслаждался видом со стороны, невероятным, испытывающим. Зацеловывал Бомгю по новой, с большим рвением и страстью, когда тот коснулся его, направил член, растирая головку между собственных поджимающихся ягодиц. Сознание раскалывалось, расщеплялось, больше не воспринимая действительность реальной, скорее сюрреалистичной, абстрактной. Однородный мир, сотканный из жидкого пламени, плазмы и кипящей магмы, струящейся из двух единственных тел. Хотелось по-зверски рычать, сжимая до боли корни длинных волос, сорвать его голос, превращая бархат в предоргазменный скулёж, толкнуться до предела прямо сейчас, чувствуя давление, но страшась его крепкого сопротивления. Чувствуя также ладони Бомгю на своих бёдрах, провоцирующие, настаивающие:       — ...Смелее, — искушал он жарким шёпотом, поторапливая, но Ёнджун непозволительно медлил из-за накатывающего страха, из-за накатывающих ассоциаций, воспоминаний. Он боялся самого страшного, непростительного греха, который не смог бы искупить. — ...Ёнджун, — томно молили его, выцеловывая каждый бархатный слог на пухлых губах. Звали к себе, притягивали за бёдра, расслабляя свои, раскрываясь полностью. Ёнджун подался ближе, глубже, сам поддался на истомные, манящие уговоры. — ...Ёнджун, пожа-... агх-х... а-ах!       Истинное божественное существо. Старший не мог подобрать иных слов, не мог мыслить, не мог жить, как жил прежде, узнав, что внутри Бомгю настоящее раскалённое пламя. Поглощающий огненный вихрь, обволакивающий жаром в узких стенках. Парня прошибло на пот, прошибло насквозь от удара молнии, раската, разразившегося в точке соприкосновения, проникновения. Он толкнулся до предела за раз, иначе бы окончательно свихнулся, обратился бы в пепел и исчез. Но его ждало не утешение, не безмятежный штиль на глубине, его полностью обезоружили, стёрли рассудок. Бомгю прогнулся в спине, разбросав пряди волос по скомканной простыне и, заломив брови, тихо заскулил сквозь зубы.       Ёнджун хотел наказать себя в ту же секунду, распять за совершённое неблагодеяние и покаяться:       — Бомгю-я, — он лихорадочно всматривался в его лицо, чуть искривлённые губы, приоткрытые, притягивающие, влажный тёмный взгляд, просящий, взывающий. Но страх Ёнджуна под дурманом наркотика показывал ему иную картину: более болезненную, измученную, масляную... он вторил её описанию, оглаживая чужое лицо. — Тебе... больно? Мне остановиться?       — Не смей... — хрипло пробежал бархат по коже, оставляя за собой толпу мурашек. Бомгю показательно стиснул его бёдра, не намереваясь отпускать.       — Но... я не хочу делать тебе бо-... — дрожащие пальцы смяли его губы, заткнули нарастающую панику, через миг сменились на яро прильнувшие губы, почти грубо впившиеся, атакующие. Всего на секунду Бомгю выглядел так, словно готов был разорвать его в клочья:       — Даже, блять, не смей, слышишь? Только, блять, не сейчас, только не... ты... Хватит... хватит меня жалеть... — грозный тон сменился на стелящийся шёпот, податливый, полностью подчинённый. — Прошу... просто-... — невесомые прикосновения к губам, сопровождающие каждое слово, Бомгю обратился к Ёнджуну, как к божеству, приклонился, устремляя отчаянный взгляд на внемлющего владыку и еле слышимо выдохнул: — ...люби.       Больше Ёнджун не слышал голоса сомнений, навеянного мефедроновой паникой. Не видел ничего, кроме бледной взмокшей кожи; дрожащего от возбуждения, от нарастающих толчков, тела; терзающих простыни пальцев, облезшего чёрного лака. Не хотел слышать ничего, кроме бархатных стонов, обрамляющих его имя; томных вздохов, жаркого дыхания на собственных губах. Он чувствовал всё троекратно насыщеннее, каждое трение внутри сжимающихся стенок, каждое скольжение пальцев-лезвий на груди, торсе, каждый обращённый на него взгляд. Бомгю тоже не мог от него оторваться.       Ёнджун ощутил себя так погранично грязно и сладко одновременно, разводя ноги парня шире, откровеннее, меняя голос Бомгю на октаву выше, на порядок развратнее, притягательнее. Так мог звучать лишь он, так невыносимо-раскрепощённо — растекающаяся сахарная патока, в которую Ёнджун самозабвенно погружался.       Смазка от глубоких активных толчков пошло хлюпала, стекала на простыни, размазывалась по вздрагивающему члену Бомгю, то им самим, поначалу, то перенявшим инициативу старшим. Ему хотелось доставить как можно больше удовольствия, узнать все способы, все чувствительные места, подобно перламутровым рубцам на предплечьях. Хотелось раздвоиться, растроиться, чтобы и целовать его, и прильнуть губами к жарко вздымающейся груди, и смотреть на выгибающееся тело одновременно. Мефедрон в крови почти повторял для него этот эффект, замедляя течение времени, выкручивая чувствительность на максимум. В иллюзорном блаженстве Ёнджун решил, что сотворён был ради этого момента, ради чужих звонких стонов, решетом отбивающихся от стен, потолка, его барабанных перепонок. Ради натянутого от наслаждения, льнущего тела, ради распахнутых губ, шепчущих, моляще лепечущих без остановки:       — Е-... щё, агх-ха... ещё...       Ёнджун определённо был сотворён во имя мученика, что тянулся от изнеможения за поцелуем, утягивал в окольцовывающие руки, жался теснее, обмениваясь обжигающим пламенем. Мученика, возвышающегося вместе с ним к воротам чистилища, воспевающего его имя от наслаждения и закатывающего глаза от предельной дозы не мефедрона, а второй зависимости, его персональной аддикции.       Оба погибли одновременно, лишились кислорода, рассудка, прошлого. Ничего не было: ни мефедронового мира, ни настоящего. Абсолютное ничего. Лишь бесконечный спуск в бездну — расширенные зрачки, эхом пение ангела, возведённого в лик святых — его бархатный голос, высокий, протяжный, тягучий. Клиническая смерть на доли секунды и совместное воскрешение, неторопливое, спуск с божественных врат. Ёнджун уткнулся поцелуем в его впалую щёку, чувствуя раскалённый металл между их телами — сперма Бомгю окропила и его торс как поощрение. Слов, мыслей не осталось, лишь рваное дыхание, лишь трение кожи, лишь два гулко бьющихся сердца. Прикосновение кончиков пальцев, чтобы убедиться, что в этот раз это не мефедроновый рай, а земной, реальный. Что это Ёнджун сейчас тяжело дышит, блаженно прикрыв веки, это Ёнджун лёг рядом, плечом к плечу, крепко стиснув его ладонь в своей. Это его тёмный, как ночное небо, взгляд направлен на Бомгю, блаженный, уверовавший.       Бомгю всегда искал в мефедроне утешение: безопасное укрытие от преследующих демонов. Но они всё равно настигали его со временем в панических эпизодах, увеличенной дозе. Они всегда были рядом, как бы вещество не затирало их присутствие. Но только сейчас... впервые он не чувствовал себя стремительно убегающим, вечно борющимся и проигрывающим.       Его руку крепко стискивали, и только Ёнджун был рядом, а не отпечаток прошлого, мрачного и ужасающего.       Сегодня Бомгю определённо выиграл.

✖✖✖

      Всё было туманно, тягуче и неразборчиво. Время перестало течь обыденно, смешалось в однородный поток и вовсе остановилось. Никто из них не придавал этой оси реальности значения, они жили в собственных плоскостях, в своём мироздании. Они соткали его вместе, лишившись рассудка и здравия, сделав главной координатой — мефедроновый порошок. Ёнджун сначала ставил Бомгю, прикладывая больше ваты к образованным гематомам, а потом втирал в свои дёсна, сначала немного, а потом...       Он уже точно не помнил. Его дебютный мефедроновый марафон длился около двух недель.       Они занимались сексом почти всё время, в самый пик наркотической эйфории. На спаде разлёживались друг на друге, болтая без умолку, не распуская объятий или сцепленных рук. Превратились в сиамских близнецов, не желающих разделяться. Не переживших бы это. Ёнджун дышал с ним одним кислородом, питался веществом, не спал и без устали всматривался в утянувшую бездну, слушая его вкрадчивый голос:       — ...А насчёт детки-... Ах, чёрт, я так скучаю по ней, — Бомгю тоскливо улыбался, очерчивая пальцами чужие грубые костяшки. — ...Она была последней, что я заложил ради дозы. Помню, плакал долго, думал, надо завязывать, лечиться, выбираться... Но не смог. Прошлое никуда не исчезло, как бы психотерапевт не убеждал меня в обратном.       Ёнджун переплёл их пальцы, когда почувствовал чужую мелкую дрожь.       — У меня ничего не осталось. Ни матери, ни детки, ни мечты. В интернете меня либо ненавидели, либо жаждали подобного контента, который они выложили в общий доступ. Подписали, помню, как «Малыш badbear исполняет свою заветную мечту»-... прости.       Ёнджун скрипел зубами слишком очевидно.       — ...Нет, ничего, просто-... это невыносимо.       — Вот и я не вынес... Когда мне нужна была помощь, всё, что было рядом — это наркотики. Самый лёгкий выход, самый... печальный конец. Хотел бы я... просто, хотя бы раз, сыграть на детке, перебрать её натянутые струны, спеть с ней в унисон. Все мои плетёные браслеты остались в ней, я использовал её корпус как шкатулку, когда перестал играть на стримах. Так и заложил вместе с ними, так и... — он тяжко выдохнул, поджимая Ёнджуна сбоку, ища безопасное убежище в нём.       — Ты... не хотел выкупить её обратно?       — Хотел... но когда смог заработать первые деньги со съёмок и притупить чувство стыда перед деткой, её уже забрал кто-то другой. Может... оно даже и к лучшему. Может... — Ёнджун не мог не прерывать его в такие моменты поцелуем. Не мог не утешить, смягчить нарывающую боль, дать себя взамен, как лечебное снадобье. Как ещё одно наркотическое вещество.       Так и выходило чередовать разговоры на полутонах и жаркий секс, распалённый то попперсом, то новой дозой. Ёнджун смог воплотить один из влажных снов в реальность, кончив в глотку Бомгю, который, в свою очередь, тоже воплотил одно из тайных желаний. Лихорадочно стонал, пока младший, оседлав его сверху, вытрахивал из него последнее человеческое. Сам испробовал парня на вкус, когда поцелуи зашли слишком далеко, до тонкой кожи на тазовых косточках. Он с энтузиазмом брался за то, в чём не имел опыта. С Бомгю хотелось попробовать всё.       Грани стёрлись окончательно, когда на очередном мефедроновом возвышении Бомгю, вновь местившийся под боком, перетёк поцелуями с его плеча на лопатку. Привстал, навис сверху, разворачивая старшего от себя, и продолжил осыпать его спину слепками своих губ, прижимаясь плотнее сзади. Ёнджун, поглощённый химической эйфорией, заторможенно оглянулся через плечо, встретившись с парнем нос к носу. Ему стало неловко и стыдно чувствовать себя уязвимым в такой открытой позиции, пока его осторожно проминали взглядом, ощупывали, выискивали сомнение. У Ёнджуна не должно его быть, пока Бомгю рядом.       — Ты же... хочешь понять меня полностью? — шептал младший в его губы, нерешительно их накрывая своими. Будто Ёнджун мог отказаться, остановиться. Он может и мог, но... только не в этот момент, только не с Бомгю. Он пылко отвечал на его поцелуй, доказывая, что взаимно открыт для него нараспашку, что безгранично верит, как слепой сектант. Ослеплённый химическими соединениями.       — Полностью хочу, — подтвердил он следом, когда Бомгю потребовался ответ. А дальше — спусковой крючок, сквозной выстрел, дальше — дикий жар, пронзающий, истязающий, сопровождающийся бархатным дуновением в загривок. Укусы на плечах, впившиеся пальцы на узких бёдрах, неторопливое скольжение внутри. Медленный разгон механизма, нарастающие обороты, когда стиснутые зубы сменились на расслабленный полувыдох-полустон. Бомгю, несмотря на свою зверскую распущенность, был невообразимо нежен. Даже когда Ёнджун растёкся под ним, племенно дыша от каждого движения, даже когда его член окреп и отзывался с каждым глубоким толчком, натягиваясь от прилива крови. Бомгю был осторожен и ласков, помогая ему кончить следом за собой, зацеловывая острые лопатки, рельеф позвонков. Его самого, когда Ёнджун истосковался по его губам, ища их в полуобороте.       Они были поглощены друг другом, две обращённые бесконечные бездны. Притяжение сверхмассивных чёрных дыр, космических пропастей. Единый химический состав в крови, одно неделимое пространство. Замерший отрезок реальности, без конца и края, пока запас порошка ещё... был.

✖✖✖

found a home — ag, nilu

      За сутки до своего дня рождения Бомгю проснулся один. Ощупал рукой простынь рядом, холодную, пустую. С трудом оторвал голову от подушки, ища взглядом недостающую часть, неожиданно испарившуюся. Опустил стопы на пол, наступая на пустой зип-пакет. Второй. Разорванный третий. Он с трудом подсчитал проведённые в марафоне дни, лихорадочно вспоминая о соучастнике, разделившем с ним мефедроновое путешествие. О соупотребителе, который соупотребителем до этого никогда не был. Собственные сгибы садняще ныли: воспалённые кровавые сгустки под кожей, бурые, фиолетовые, досадно запущенные. Удивительно и пугающе, как некогда щепетильный Ёнджун допустил это.       Бомгю нашёл его по запаху вишнёвого табака, когда вышел из комнаты. Нашёл по стуку клавиатуры, активному, опережающему мысль. Нашёл его за общим столом на кухне, как и всегда до этого, на протяжении стольких совместных месяцев. Улыбнулся против воли, радуясь, что всё как прежде, что ничего не изменилось. Но улыбка задрожала, стоило подойти ближе и заметить четвёртый, пустой зип. Бездну вместо глаз в обрамлении красного белка, синевы кожи.       — Уже встал? Так рано ещё, — Ёнджун, несмотря на осунувшийся вид, химически-бодро улыбнулся. Отпрял от ноутбука, чуть продвинулся от стола, приглашая к себе.       Бомгю перекинул ногу, сел лицом к лицу, вытягивая руки на его плечах. Всматривался в его лихорадочный взгляд, на заострившиеся скулы, иссушенные натянутые дугой губы. Абсолютно искусственно-счастливый вид.       — Боже... сколько времени прошло? Я ещё никогда не писал так много. И так складно, и так красочно. Мне нравится каждый абзац, каждое предложение. Представляешь? Безумие какое-то, — он искрился, обхватывая в чувствах лицо Бомгю, мягко оглаживая. — Я так хочу прочесть тебе, так хочу...       Звуковое уведомление на ноутбуке не дало их губам соприкоснуться. Бомгю вздрогнул, оборачиваясь: на экране мигало несколько проигнорированных сообщений от уже знакомого почтового адресата. Ёнджуну написывало собственное издательство, прося ответить в ближайшие дни, сутки, часы. Редактор и сейчас писал с пометкой срочно: представитель издательства N будет в городе одиннадцатого и двенадцатого февраля.       «Больше такого шанса не будет!» — добавили в последнем сообщении, прошибая младшего леденящим ужасом. Ёнджун равнодушно высматривал, из-за чего Бомгю так задрожал. Из-за чего перестал внимать его восторгу, его воодушевлённым рассказам о посетившей музе, о снизошедшем вдохновении.       — Ёнджун... — просипел Бомгю, метаясь взглядом то ко времени, то к его незаинтересованному лицу, не разделяющему паники. — Ёнджун... ты как давно не открывал почту?       — ...Не знаю. А какое... — он чуть нахмурился, словно его насильно возвращали на землю из сладкого дурмана. Проморгался, оглядывая пространство вокруг. Подвис на мгновение, не понимающе вглядываясь в Бомгю, в его трезво испуганные глаза цвета выжженной сиены. — Какое сегодня число?..       Бомгю криво улыбнулся, думая, что старший шутит, лишь прикидывается неосведомлённым. Теперь была его очередь оглаживать вытянутое от пробуждения лицо, успокаивать мягкими прикосновениями кончиков пальцев.       — Ёнджун, сколько ты... сколько ты без меня употребил? — осторожно поинтересовался он, замечая, как бездна испуганно дрогнула, кратковременно сузилась, заметалась по чертам чужого лица.       — Я... это был последний. Совсем немного... вроде бы, не... — сумбурно бормотал он, тяжело хмурясь, будто перебрать последние произошедшие события было титанически трудно, невыносимо. — Не помню...       — Ничего... всё нормально... всё-... хорошо... — лепетал Бомгю успокаивающе, аккуратно сталкиваясь с чужим, обжигающе горячим лбом. — Ты... должен сходить сегодня в издательство, слышишь?.. Покажешь всё, что есть, и не отказывай больше, понял?.. Хэй, Ёнджун, слышишь?       Старший вновь проморгался, словно выпал на секунду из реальности. Глупо расплылся в улыбке, не соответствующей, не к месту, кивнул, будто действительно слушал. Будто настойчивый голос в голове не перебивал бархатный зов.       хОЧУ ЕщЁ       Бомгю закрывал глаза на несостыковки, на бегающий несобранный взгляд. На влажно шмыгающий нос, на тремор чужих рук, на неземное существо, пропавшее в мефедроновой иллюзии. Застрявшее в ней надолго, на непростительно долго и глубоко. Он игнорировал скашиваемый взгляд Ёнджуна на пустой зип, притягивая его к себе. Проговаривал его имя, взывал обратно:       — Ёнджун, твоя мечта... — Бомгю направлял пластиковое лицо старшего к себе, улыбаясь через силу. Напоминал заблудившемуся в чертогах сознания, отравленному, потерянному, что есть путь, по которому тот так долго шёл. Напоминал ему про парня, который страстно горел чем-то отчаянным, смелым и решительным. — Ещё немного, всего один рывок, Ёнджун, и ты, наконец, издашь книгу, как хотел! — Бомгю радовался за двоих, словно чужая мечта стала общей, его новым приобретённым счастьем. Вдыхал в обездвиженного от химии парня жизнь, что забыл про намеченные цели и их надобность. Единственная потребность, обрётшая собственный перебивающий голос, билась наружу. Бомгю отчаянно улыбнулся, как пятнадцатилетий мальчишка-музыкант, пробуя пробиться вновь. — Ёнджун, ты, наконец, исполнишь!-...       — Слушай, Бомгю, — Ёнджун шмыгнул. Смочил сухие губы. Неморгающе уставился на парня, обыденно спрашивая. — А у тебя есть... еЩЁ?       Бомгю сипло выдохнул, чувствуя застрявшие в горле слова. Их битую груду, стеклянные впившиеся грани. Скользящий мороз по обнажённой коже, колотые сквозные раны. Острые шипы слёз под веками, врастающие в роговицу. Отсутствие пульса, жизненных сил, словно его вновь прижали к драному линолеуму. Словно его вновь лишили чего-то важного. Рыхлая улыбка осыпалась с лица хлопьями пепла — догоревшая восковая свечка. Выжженная сиена покрылась сажей — блёклый протёртый металл. Бомгю не думал, что умрёт вот так: всё ещё мыслящий и чувствующий. Что даже смерть будет настолько болезненна и беспощадна к нему, жизнь только такой и была. Нигде не было ему покоя. Никому рядом с ним покоя не было.       — Бомгю? — Ёнджун окликнул его, разморозил жарким прикосновением ладони к лицу. Вновь вторил голосу, который сам Бомгю не смог в себе победить. — Так у тебя есть-?..       Младший дрогнул, как от удара металлического хлыста. Задрожал, рассыпаясь на глазах. Обнажил первые слёзы, следом поспешил обнажить зубы, через боль натягивая подобие улыбки, выдыхая тихий нервный смех, сминая чужое, неузнаваемо чужое лицо в трясущихся ладонях. И, погибая, на издыхании заговорил, чувствуя собственные горькие слёзы на губах:       — Нет, но... будет, — безумная улыбка растягивалась шире, скрипуче, надрывно. Слёз становилось всё больше, пропорционально боли, полосующей от собственных слов по сердцу. Он заглушал изношенный орган, умерщвлял в себе всё ноющее, воющее. Всё, что стремилось к Ёнджуну, откликалось на его довольно расползающуюся улыбку, всё, что льнуло мотыльком к его пламенным пальцам, собирающим слёзы. Бархат еле слышимо звучал. — Я схожу к Каю, куплю нам пару грамм на двоих... — Бомгю надрывно всхлипнул, обхватывая ладони Ёнджуна, сжимая их, цепляясь со всей беспомощностью, и насильно вырезал на лице взаимную радость. Захлёбываясь ею вперемешку с солёной горечью, захлёбываясь от умиротворённого взгляда Ёнджуна, умилительно оглаживающего мокрые щёки. Захлёбываясь в губительных чувствах к нему. — Мы... и м-мы с тобой как вмажемся... просто, блять, в сопли, — обезумевший от агонии смех, трескающаяся по швам улыбка, — ...и потом будем трахаться. И целоваться. И всё, что ты захочешь, всё-...       Рвущийся рёв заглушил бархат окончательно. Больше в нём не было силы, не было воли бороться. Бомгю безнадёжно выл, позволяя Ёнджуну стирать льющиеся слёзы. Молча, добровольно, удовлетворённо — старший легко улыбался чужой эмоциональности, определённо зная её источник.       Тогда он смотрел на него, запоминал чудесное лицо, в полной уверенности, что застал растроганного Бомгю плачущим от... счастья.

✖✖✖

      Февральский мороз помогал прийти в чувства. Хотя, Ёнджун стал осознавать себя, вновь чувствовать течение времени, уже по дороге до здания издательства, с папкой подмышкой. Пламенный след чужих губ сопровождал его до самых дверей офиса, как талисман на удачу. Он верил именно в это значение, отбрасывая ненужные, лезущие мысли. Бомгю на пороге квартиры внезапно ухватился за него, стоило Ёнджуну бросить через плечо:       «— Я постараюсь недолго», — и замолк, всматриваясь во вновь стремительно влажнеющие глаза. Прослеживая тяжёлое сглатывание, движение кадыка, стискивающие запястья пальцы. Его почти грубый рывок на себя, шумный выдох в губы, болезненный поцелуй. Долгий, судорожный, обречённый... с послевкусием вишнёвого табака, самого Бомгю. С трудом отпрявшего, невыносимо хмурящегося, всё никак не отпускающего запястья. Наперекор этому выдавливающего:       «— Теперь... иди», — он с трудом поднял тусклый взгляд истлевшей свечки. Нехотя разжал пальцы, отступил на шаг. Попрощался. Он закрыл за Ёнджуном дверь с тоскливым: «— У тебя всё получится... обязательно». Щёлкнул замком, щёлкнул чем-то внутри Ёнджуна, неразборчивым и нарывающим. Каким-то предчувствием, которое старший не смог разобрать.       Он списал все сомнения и тревоги на последствия приёма веществ, последствия изношенности тела, на утомление, грудой навалившегося на него. Но он обещал Бомгю преуспеть, держал перед ним слово, что издаст книгу и поведает о его тернистом пути в никуда. Он упорно боролся с нарастающим внутри голосом, что делает это ради чего-то другого. Ради жадного ЕЩЁ. Ради очередной дозы, которую Бомгю ему пообещал по возвращении. При каждой мысли о ней, Ёнджун ускорял шаг. При каждой мысли о Бомгю, он ускорялся тоже. Равнозначные мотивации, две переплетающиеся зависимости. Но что он теперь хотел больше? Погрузиться в мефедроновое наслаждение и снова забыться, или погрузиться в Бомгю, в его тело, в его мысли, отдаться или получить?       Кажется... у Ёнджуна была мечта. До этого. Отчего же напоминание о ней звучало в голове голосом Бомгю, лёгким бархатом, и это было единственное, перебивающее, пульсирующее ЕЩЁ?       В офисе его встретили взволнованным всплеском рук и нагоняем за недельное игнорирование. Встретили также крепким рукопожатием и радостью личной встречи. Разговор с двумя редакторами был тягучим, продолжительным по времени. За окном день сменился сумерками, когда редактор из N закончил с последней главой. «Несмотря на ваш скупой опыт и местами сырость по тексту... я верю ему. Я верю в эту историю. И хочу поработать с вашим материалом» — сказал он кратко, после обмениваясь личными контактами. Ёнджун медленно осознавал происходящее, переваривал информацию, верил в действительность. Всё ещё не отличал мефедроновый дурман от реальности, ужасающе похожей на наркотический трип. Всё мироощущение было притуплено, затёрто из-за дисбаланса гормонов, их острой нехватки. Он был не так счастлив одной из достигнутых задач, его система ценностей пошатнулась. И думать он мог лишь о возвращении домой и празднования всего с Бомгю. С новой чЁРТ ВоЗЬмИ СЛаДКОй ДоЗОЙ.       Жаркое «ЕЩЁ» пульсировало в висках, грохотало с каждым шагом. Ёнджун мотал головой, стараясь перебивать его бархатом, визуализируя голос парня, его счастливые, как утренние слёзы, ноты. Его определённо неподдельную радость. Его бликующие от влаги глаза. Бездна.       ЕЩЁ!       Ёнджун тряхнул головой сильнее, ускоряя шаг. Навязчивый голос зависимости крепчал, стискивая барабанящее сердце. Ему хотелось верить, что это от предвкушения встречи с Бомгю, от предвкушения поделиться с ним произошедшим в стенах издательства. Показать личную визитку редактора из N, пересказать его профессиональную оценку. Поделиться, что его до сих пор трясёт от неописуемых эмоций, которые он еле разбирал, а не от жадного ненасытного ЕЩЁ, ЀЩ͠Ё̓!       Нужно было как можно быстрее оказаться дома. Нужно было срочно увидеть Бомгю И̶ Н̒А̓К̶О̶Н̶Е̶Ц̶ В̶М́А͘ЗА͝Т̿Ь̶С̶Я̶,̶ Д̶А͝!       На свой этажный пролёт он залетел со всех ног, доставая ключи на ходу. Заскрежетал ими в замочной скважине, рефлекторно облизываясь, распахнул нараспашку дверь. Растянул губы в маниакальной улыбке, забывая, что хотел сказать. Голос зависимости в голове подсказал ему другое, более необходимое:       — ТЫ К͝УП͠И͒Л̓? — жарко выпалил он в коридоре, пугаясь собственного тона. Требовательного. Чужеродного. Оглядел пустующий зал, ожидая, вероятно, когда дверь его комнаты отворится. Но...       В квартире стояла гробовая тишина.       Ни звука, ни шороха. Холодная пустота, одинокая, сиротливая. Ёнджун напрягся, прислушиваясь. Выдохнул, понимая, что это всё химическая паника, обхватившая горло. У всего есть объяснение. Бомгю, возможно, не услышал его возвращения, несмотря на пугающе прогремевший голос.       Ёнджун вошёл в его комнату, как в свою. В последнее время это понятие было размыто. И встал в дверях, не узнавая пространства. Полный разгром... вырванные из гардероба ящики, пустая их груда, отсутствие вещей. Снятое постельное, голый матрац, голые подушки, ничего нет. Кроме рваных кусков обоев, как осенняя листва, осыпавшаяся поверх. Чёрная перманентная бездна была яростно сорвана и оставлена свисать ошмётками, бумажными кишками. Пол не усыпан зип пакетами, колпачками шприцев, ими самими — всё убрано, тщательно вычищено. Тщательно — потому что Ёнджун невольно заглянул под кровать, за гардероб, во все швы, углы, до которых мог дотянуться. Во все тайные хранилища, в которых Бомгю хранил свои нычки. Он осознал, что делает, когда ползал по полу, высматривая кристаллы порошка. Поднялся рывком, обтёр колени и попятился назад, на выход.       Г͠Д͠Е̐ О͜Н̺ Я Х͋О͠Ч̟У Е̞ЩЁ͠ ?͝!!͝       Ёнджун не мог прийти в себя больше. Лихорадочно прощупывал жильё взглядом, словно зрение подводило, словно через секунду сосед явится на общем диване, или кухонном стуле, или... в кровати старшего. Эта мысль выстрелила в висок, и его отбросило к дверям, он распахнул их, ухватился за проём, чтобы устоять на подкашивающихся ногах, и немигающе уставился на свою постель.       Никого. Его встретила тишина.       Дыхание сбилось. Ёнджун протёр тяжёлые веки, желая развеять безвылазную иллюзию, но Бомгю не материализовался. Всё ещё не был рядом.       ГД̀Е Б͠ЛЯ̚ТЬ̽ О͝Н М͝НЕ̕ Н͉У̟Ж͜НО͕ Е͔Щ̞Ё̟!͜ Е͎Щ̺Ё̫!͓!̫ Ё̕ЩЁ͝!͆!̓!̔       «Он может быть у Кая... может быть у...», — первый вариант почти удовлетворил орущую зависимость, но ожидание не утоляло жажды. Она противно ныла и ныла внутри, интересуясь не пропажей соседа, внезапной и странной, а отсутствием необходимой дозы, сладкой эйфории.       Парень сжал виски, пытаясь сдержать рвущий череп голос. Пробуя подавить его своей волей, очнуться от кошмара, но было слишком поздно, не в его силах. Он тяжело поплёлся к кухонному столу, на своё привычное место, наконец, замечая ещё одно отличие.       Оставленная пачка вишнёвых сигарет.       Тонкий лист бумаги, исписанный от края до края.       Такой узнаваемый почерк, переселившийся со стены на бумагу.

«Я не такой талантливый писатель, как ты. И не умею говорить красиво, хотя хотел бы. Поэтому прости, если всё это будет звучать глупо и несвязно. Помнишь ту ночь, когда мы ночевали вместе? После которой меня сорвало, в которую я проснулся от кошмара? Я не говорил тебе, но... тогда мне приснилось сегодняшнее утро. Приснились твои бездонные расширенные зрачки. Моя зависимость внутри тебя. И я испугался. Испугался... потерять тебя вот так. <...>»

      — Что?.. — прохрипел вслух Ёнджун, вчитываясь в аккуратно выведенные строки. Но как бы писавший это ни старался, дрожь всё равно запечатлелась мелким зигзагом и неровностями.

«Нам правда не стоило сближаться. Я не хотел этого, я старался сделать всё, чтобы ты испарился. Это всегда работало с остальными. Но ты... Мы ведь похожи, не правда ли? Мы оба упёртые, недоверчивые, потерянные. У нас были все условия, чтобы сожрать друг друга, но вместо этого ты... да и я... мы похожи даже тем, как эмпатичны. Хотя, если честно, ты стал исключением. Ты единственный из всех сожителей, кто не сбежал первый. Поэтому... 1:10, Ёнджун, поздравляю. Ты выиграл. <...>»

      Ёнджуну тяжело давался текст, зрение размывалось, не фокусировалось. Он вчитывался в каждое предложение и отказывался верить, что это не остроумная шутка. Бомгю определённо затеял очередную игру, может, проверял его, выводил на эмоции...              Н̚Е З̐АХ͑О͝ТЕ̚Л̓ ДЕЛ͘И͑Т̚Ь͘СЯ П̀О̚Р̿О͝Ш̕ЌО̀М,̀ ТВ̻А͍Р͍Ь͎!͝       — Нет!-... — Ёнджун вновь тряхнул головой, сильно жмурясь. До боли, до чёрных мушек перед глазами, до оглушающего звона в ушах. Врастающая всё глубже зависимость нарывала внутри мозга, словно отрастила собственные органы и кровоток, словно была отдельным, инородным существом. Со своей волей. Или присвоенной чужой.       Пока надрывающийся голос затихал, Ёнджун рефлекторно потянулся к пачке сигарет, открыл её нервно, застывая. Всего одна. И ключ, с довольно знакомой резьбой. Место грустных стульев.       Ёнджун рванул туда, не думая: «Это всё точно игра, просто шутка! Идиотская шутка!» и улыбался, как безумец, веря в свою неопровержимую теорию. Голос зависимости стонал в унисон гадкое:«В͝О͋Т Б̒Ы̀ Т͔А͎М БЫ̺Л̙ З͘И̾П,͠ Т̔АЌ̕ Х͔О̠Ч͙Е̦Т͚СЯ͇ ЕЩ̕Ё͝,͝ С͝К͆О̔РЕЕ̕,͝ ЀЩ͘Ё!̾.̿.̔.̿» перебивающее все мысли о его соседе, о низком бархате, о выжженной сиене. Ёнджун вбежал по лестнице, перепрыгивая ступени, махом забрался на подъём и трясущимися руками вставил старый ключ в ржавую скважину. Провернул, задерживая дыхание. Отворил железную дверь.       Как бы он запер себя на крыше таким образом? Ёнджун не думал об этом, стискивая его жалкое письмо в кулаке. Он не понимал, с чем боролся: с командным тоном, просящим обыскать каждый сантиметр на наличие мефедрона, или с самим собой, прагматичным или отчаявшимся? Он искал Бомгю или наркотик? От чего он был зависим?       Младший бы не спрятался на открытом пространстве. Он бы вряд ли занимался подобными глупостями, с его вечными обессилием и вялостью. Ёнджун понимал это, глубоко внутри себя. Но продолжал наивно надеяться, что ошибается. Что их последний поцелуй не был действительно... последним.       И͊ ДО͛ЗА Н͊Е͑ Б͠Ӹ̒ЛӒ͋ ПОСЛ͑Е͠ДН͘Ё͝Й!       Ёнджун неустойчиво осел на стул, пытаясь привести дыхание в порядок. В этом месте выходило плохо, рядом визуализировался играющий на укулеле сосед, с дико красивыми глазами и трогательным голосом. Доверяющий ему. Принимающий. Визуализировалась подаренная бутылка коньяка, которую они собирались распить... завтра. На его двадцать шестой день рождения.       Ёнджун совершенно забыл об этом. Часть его памяти... деформировалась, стёрлась. Зависимость переписывала её, подменяя на ощущение сладкой эйфории, на непередаваемый словами экстаз, лёгкость, псевдо-свободу. Чтобы Ёнджун не думал о лишнем. Только лишь о Е̲Щ̲Ё̲ Е̦ЩЁ̪ Е̚Щ͠Ё͝ ЕЩЁ!͆!͆!͆       — Блять, хватит! — взвыл он отчаянно, растирая заколовшие веки. Рывком встал, набирая в грудь воздуха, и выпалил, безнадёжно, брошено: — Это не смешно, твою мать! Ты не можешь меня вот так оставить, не можешь-!.. не можешь... пожалуйста...       И Ёнджун разревелся. Резко, открыто, как плакал по юности в приюте, забившись в угол. Как плакал, когда осознал, будучи маленьким, что никому в мире до него нет дела. Что его никто не любит и не ждёт.       В этом они с Бомгю тоже... были похожи. Пока не нашли друг в друге то, что отчаялись уже найти.       — ...Пожалуйста, Бомгю-... — Ёнджун давился слезами, больше не зная, где его искать. Прожив с ним больше полугода, почти написав книгу о его жизни, старший ничего толком не знал ни о порностудии, ни о сраном Кае, ни о других местах, где бы он мог теперь оказаться. Бомгю растворился в февральской стуже, словно струящийся дым дотлевшей свечи. Бесследно. Безвозвратно.       Он вновь опустил глаза, осыпая смятый лист новыми солёными кляксами. Предыдущие, чужие, местами размазывали окончание прощального письма:

«Если ты спросишь меня, хотел ли я остаться — я бы ответил однозначным согласием. Мне ещё никогда ни с кем не было так... весело. Даже с таким занудой, как ты. Никто не готовил мне яичницу, никто не покупал мне батончики, никто не делил со мной кровать не ради секса.

Никто не обнимал меня во сне. Никто за меня не заступался. Никто не... ждал меня, чтобы спраздновать день рождения. Никто не слушал меня так внимательно, так чутко. Никто не был во мне заинтере...ан просто так. Никто не забо...ся обо мне просто так. Никто, до тебя, не це....вал меня пр..то так... Никто не го..рил, ч.. у меня кра..вые глаза. Никто... никто ради меня не стремился так беззабвенно вниз, в пропасть. За всё это, за каждый совместный день, за каждую твою улыбку — спасибо. Благодаря тебе я вспомнил, каково это — мечтать. Надеюсь, ты сдержишь обещание. Надеюсь, что доживу до момента, когда «𝚝𝚑𝚎 𝚗𝚎𝚒𝚐𝚑𝚋𝚘𝚞𝚛.» выйдет в свет. Надеюсь... ты исполнишь свою прекрасную мечту, Ёнджун. Нет. Я знаю. Знаю, что исполнишь. Ты стал... моим единственным, самым лучшим другом. И пере, и недо... Мо..т быть... я даже... л....ю тебя. Но вряд ли я способен любить что-то больше, чем мефедрон. Не хочу, чтобы ты превратился в меня, Ёнджун. Не слушай голос в голове. Свяжись с бывшей, съезжай из этой сраной квартиры, бросай пить и... пиши. Это всё, чего бы я действительно хотел помимо... эгоистичного желания, которое я еле умертвил в себе: Желания навсегда с тобой остаться. Береги себя. До конца жизни и после,

посмертно твой сосед Бомгю»

      Ёнджун опустился на колени, продолжая беззвучно плакать. Он был брошен при рождении, но настоящее ледяное одиночество понял только сейчас.       Он больше никогда Бомгю не увидит.