the neighbour.

                    Ёнджун коснулся мозоли на костяшке среднего пальца. Она вновь огрубела, как в студенческие годы. Парень отвлёкся всего на мгновение, вновь перехватывая ручку удобнее, упирая ту в мозоль. Вновь поднял глаза, вновь смягчил лицо — сегодня на нём фирменный костюм и начищенные кожаные туфли. Автограф-сессия была в самом разгаре.       Он размашисто расписался на очередном твёрдом переплёте «𝚝𝚑𝚎 𝚗𝚎𝚒𝚐𝚑𝚋𝚘𝚞𝚛.», вежливо поинтересовался, нужно ли добавить что-то особенное, и чуть смазанное лицо читателя задвигалось, заговорило:       «— Подпишите, пожалуйста: «Не сдавайся». Я сейчас в ремиссии...»       Ёнджун уважительно протянул руку, крепко пожимая тонкие хрупкие пальцы. Твёрдо проговорил, словно команду, установку:       — Не сдавайся. Всё получится, обязательно.       Сияющее лицо читателя, действующая на сознание мантра. Сколько бы раз это ни происходило, сколько бы людей ни находило утешение в его книге, он не мог этим пресытиться. Это не могло надоесть, сколько бы мозолей он ни натирал, как бы ни сводило лицо от сдержанных улыбок, сколько бы ни приходилось повторяться.       Он был счастлив, зная, что история его давнего друга мотивирует других людей не опускать руки. Его... давнего недопередруга.       Ёнджун устало выдохнул. Не было и дня с тех пор, как он исчез, чтобы Ёнджун о нём не думал.       Очередь перед глазами вновь шевелилась, передвигалась, как единое существо, многоконечное, длинное. Ёнджун подписывал обложку за обложкой, жал протянутые руки, слушал благодарности, краткие, трепетные. Пока в его голову не вонзился шелестящий, ласковый... бархат.       — Ну и что это за занудный пиджак? Ты стал популярным писателем или офисным клерком, не пойму, — тихий смешок, длинные пальцы, поправляющие упавшую длинную чёлку, чёрный аккуратный маникюр. Мелированные пряди по плечи, густые, лоснящиеся, небрежная укладка. Здоровый румянец, миловидное лицо, а не угловатое, обтянутое кожей. Пухлые губы, растянутые в улыбке, искрящиеся глаза цвета выжженной сиены, переливающиеся металликом, сепией, корицей. Ёнджуну перекрыло дыхание, распороло грудную клетку, рёбрами наружу. Он замертво застыл, обездвижился. Видение продолжало копошиться в его внутренностях, ласково улыбаясь. — И я рад тебя видеть, Ёнджун... подпишешь мне?       Протянутая рука с книгой, знакомая обложка, история про парня, что сам явился за автографом. Ёнджун не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд, не мог исполнить его просьбу. Не мог даже проронить и слова, любого звука, хрипа. Мог только запоминать его таким, запоминать...       — Ёнджун...       Это всегда заканчивалось одинаково. Это всегда было невыносимо больно.       — ...Ёнджун! — бархат подменил взволнованный женский голос. Она подлетела к краю кровати, обхватывая мучительно искривлённое лицо парня, взвывшего во сне, скулящего в агонии. Он подорвался, лихорадочно цепляясь за чужие руки, цепляясь за девичьи испуганные глаза взглядом, рвано дыша.       К сожалению, это всегда заканчивалось... одинаково. Пробуждением.       — Опять?.. — мягко зашептала она, присаживаясь рядом, совсем близко. Ёнджун позволил ей осторожно обнять себя, спрятать, укрыть. Её деликатный сладко-цветочный запах успокаивал, приводил в чувства. Сама она стала безопасным местом, убежищем, в которое Ёнджун сбегал от кошмаров. От преследующих по пятам призраков прошлого. Он зарылся носом в изгиб её шеи, вслушиваясь в тихий шёпот. — ...Уже пять лет прошло. А он продолжает тебе сниться перед автограф-сессиями...       — Может... — приглушённо отозвался парень, — ...в этот раз это знамение?       — Может... — девичьи пальцы успокаивающе огладили его стриженные волосы на затылке. Она уже знала, что стоит делать, как усмирить чужую панику и не поддаться ей. — ...В этот раз говорил что-то?.. Помнишь?..       — Кажется, ему снова не понравился пиджак...       — Но он же отлично сидит на тебе!       — Согласен... но ты сама помнишь, каким я был раньше. Как одевался и как выглядел. Теперь по... его меркам я точно натуральная зануда, хах... ха...       — Ничего не знаю! — она мягко похлопала парня по плечу, чувствуя, как он заметно расслабился. — А пиджак отличный. И ты в нём. Уверена, он бы со мной согласился, — ободрительно улыбнулась девушка, встав с места. Обернулась уже в дверях. — Завтрак на столе, приходи, как будешь готов.       Ёнджун кивнул ей с благодарной, взаимной улыбкой. Но как только её силуэт скрылся за проёмом, улыбка, её подобие, повержено спала. Пока девушка была рядом, было легче, она заполняла часть мыслей, въедалась запахом в ноздри, позволяла забыться в своих объятиях. Наедине с собой деться было некуда. Его продолжала преследовать единственная неизлечимая зависимость.       Бомгю.       Действительно, прошло уже пять лет. Столько изменилось, перевернулось на сто восемьдесят градусов. Его взлетевшая ввысь карьера, его финансовый, наконец, стабилизировавшийся статус; его самооценка, реализованность, творческие амбиции. Всё со временем окупилось, встало на законные места — каждая написанная в стол страница несла плоды. Он стал востребован не только в пределах своей страны, но и в ближайшем зарубежье. Недавно обе его книги начали переводить на иностранные языки. Бывший экспрессивный редактор стал его не менее экспрессивным личным менеджером, а издательство N продвигало Ёнджуна как своего ведущего автора.       В столице до сих пор висели биллборды с огромной надписью: «𝚝𝚑𝚎 𝚗𝚎𝚒𝚐𝚑𝚋𝚘𝚞𝚛.». Ёнджун всё гадал, мог ли видеть их... он.       Всё произошло не сразу — на Ёнджуна не обрушился внезапный успех, совсем нет. После исчезновения... соседа, жизнь казалась ему пустой и в одночасье законченной. Он встречал его двадцать шестой день рождения в одиночестве, поглощая, как умирающий от жажды, Hennessy vs, плача и рвя связки в пустоту:«Ты же обещал мне!!! Ты обещал мне, блять!!!». Запивал горе, запивал раздробленную душу, её остаток, изуродованную половину — делал то, что умел лучше всего. Забыться. Исчезнуть. Мефедроновый голос звучал в его голове постоянно, но Ёнджун был так безбожно пьян и беспомощен, что вряд ли смог достать хотя бы что-то самостоятельно. Его ломало ощутимо, подорванное ментальное состояние просило затянуть шею потуже и прекратить пытки, и когда он в очередной раз, размывая опухшее от алкоголя и слёз лицо, захотел смерти — словно почувствовав, позвонила бывшая.       Нынешняя. Но не девушка, скорее... сожительница. Близкий друг, родная душа, но не...       Ёнджун больше не мог. Не был способен дать ей, кому-либо ещё, любовь, отношения, семью, думая о... Бомгю каждый божий день. Каждый... божий день с момента их прощального поцелуя.       И она приняла это. Приняла, потому что не могла не прийти на помощь, слыша в трубке разрывающее: «Помоги-... Ка-... какой препарат убьёт меня быстрее?..», впервые слыша в трубке его плач, его отчаяние, которое он ей вверил. Она приняла всё, когда вытаскивала его из ломки, из затхлой, зловонной квартиры, в которую было страшно зайти от рвотно-алкогольно-химического душка. Пока контролировала его суицидальные эпизоды, контролировала триггеры, голос зависимости, доставая нужные рецептурные препараты, обращаясь по знакомству к нужным специалистам. Она приняла его со всеми вытекающими, выходив его и собрав из осколков души новую, довольно сносную, если не присматриваться.       Приняла Ёнджуна, ничего не смея требовать больше, когда он всё ей честно рассказал. Когда в её руках оказался полный черновой «𝚝𝚑𝚎 𝚗𝚎𝚒𝚐𝚑𝚋𝚘𝚞𝚛.». И это разбило девушку настолько, что Ёнджун не смог её успокоить. Просто сгрёб в объятиях и тоже надрывно плакал, просил прощения, благодарил за всё, за новый шанс, за возможность выпустить книгу в свет, за горечь слёз, её неузнаваемую вовлечённость, чуткость к нему.       Он был ей бесконечно благодарен, что мог хотя бы Бомгю просто помнить.       И она знала, что не сможет подменить вросший под кожу образ, стать новой героиней его книги, его жизни. Смирилась, принимая то, что парень давал ей как друг, как мужское, окрепшее со временем, плечо.       Так они сосуществовали вместе, живя карьерами, работой, порой разделяя совместные выходные, праздники, выкравшееся время. Иногда Ёнджун уходил в себя, но по-новому, глуша воспаляющуюся память не алкоголем, а... поисками. Пока его мечта постепенно, шаг за шагом, исполнялась, ему хотелось... исполнить чужую. Он знал, как малы его шансы, как тщетны его надежды. Бомгю никогда не описывал, как выглядела его... детка, а Ёнджун даже не догадывался, как будет нуждаться в подробностях. Самой отличительной особенностью были забытые в ней плетёные браслеты. Это и стало ключевой зацепкой, которая по длинной цепочке привела его к финальному звену. Начиная от форумов по поиску пропавших вещей до комиссионных магазинов и ломбардов, он упорно двигался в неизвестном направлении около двух лет. Списывался с каждым, кто когда-либо приобретал гитару, вторичку из рук. Очень много лет назад. Списывался с теми, кто перепродавал гитары, кто знал кого-нибудь, у кого появился далеко не новый, наверняка потёртый инструмент. Списывался даже с теми, кто приобретал плетёные браслеты у тех, кто мог предположительно играть на гитарах. Это были безнадёжные на первый взгляд поиски. Пока не нашёлся тот, кто перепродал свою давнейшую гитару другому человеку, написавшему вскоре :«А браслеты в подарок?».       Так Ёнджун познакомился с деткой — счастливо плача и оглаживая всё ещё целые натянутые струны. Познакомился с истерзанным, со временем пошарпанным глянцем на чёрно-белом корпусе. И парой-тройкой плетёных браслетов, с крупными буквенными бусинами, сложившимися в BEOMGYU, один из которых стал носить в своём портмоне. Словно частичек Бомгю, которые острыми осколками нарывали внутри, было мало.       Ёнджун стал жить надеждой, что когда-нибудь сможет отдать ему гитару лично. Что скажет что-то вроде: «Хочу услышать ваш дуэт», улыбаясь, как последний идиот. Он был им, уже когда позволял себе такие мысли. Ёнджун стал заложником своих несбыточных грёз.       На завтраке он старательно улыбался. Искренне благодарил за воздушный омлет и свежий салат, благодарил за заботу. Но, кажется, за прошедшие годы даже она поняла, что это напускное. Иллюзорное спокойствие. Ёнджун не переставал думать о кошмаре, не имея возможности больше пробудиться.       Он не мог проснуться с двенадцатого февраля пятилетней давности. Девушка не стремилась тревожить его, зная, что это бессмысленно. Ёнджун не смог излечить себя от этого, как от алкоголя и мефедрона. Бомгю был сильнее.       Шли утренние новости. Телевизор привычно гудел на фоне, вещал о последних событиях по стране. Но Ёнджун не особо вникал, он взял привычку ежедневно спрашивать, как её дела, интересоваться рабочими буднями, проявлять инициативу. Чтобы вырваться из утягивающего водорода мыслей, неизбежных и вездесущих. Когда половина завтрака была в нём, он традиционно завёл разговор:       — Как в новой лаборатории? Уже обвыклась?       — Да, аппаратуру постепенно перевозят. Пространства больше. И условия лучше, — она улыбалась, говоря о своей работе. О страсти всей её жизни. Ёнджун понимал эти чувства, грея похожие под сердцем, и не только из-за писательства. На фоне телевизионный ведущий новостей что-то эмоционально вещал:

«— ...Возгорание поглотило один из жилых домов в спальном районе... Очагом пожара стало подвальное помещение...»

      Ему вторил женский голос, на котором Ёнджун старательно концентрировался:       — ...Ещё, начальство обещало нам нового лаборанта. А то в отпуска уйти не можем, все загружены. Правда, придётся кому-то браться за обучение...       Ёнджун доедал омлет, внимая девичьему рассказу. Он был полностью на нём сосредоточен, как и все эти годы до. Но на экране телевизора разворачивались кошмарные зрелища: скрученные трупы, накрытые полотнами, всё в чёрной саже, в сгоревшем мусоре, бутылках, склянках. Ведущий продолжал тараторить:

«— ...Погибших двенадцать человек, раненых нет... По словам очевидцев, в подвале давно обустроили наркопритон, на который правоохранители закрывали глаза...»

      На этих словах, на экране показали расплавленные в огне шприцы. Обгорелые конечности, обугленные матрацы на голом бетонном полу. Тела поверх. Тощие, иссушенные.       — Угадай, кому? А-хах-а!..       Девичий голос прерывался на вещательный, Ёнджун, сглатывая, ужасался передаваемым в реальном времени картинам, будто на расстоянии чувствуя запах жжёной кожи, волос. Человеческого мяса.       Он пытался поддержать разговор, но совершенно потерял нить. Скашивал глаза на телевизор, кивал невпопад, и внезапно обледенел с зависшей вилкой у распахнутого рта:

«— ...По словам опероуполномоченного, выяснилось, что одним из погибших был разыскиваемый наркодилер из группировки «К.А.М.А.Л.»... Остальные — наркозависимые — молодые женщины и мужчины. Самому старшему было всего около тридцати лет...»

      — Ёнджун... — позвала нерешительно девушка, прослеживая его взгляд. — Что такое...

«— ...Эксперты заявляют, что возраст наркозависимости молодеет. Каждый второй школьник в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет по статистике употреблял какой-либо вид психоактивных веществ...»

      Парень бездыханно следил за сменяющимися кадрами, невольно проваливаясь в своё окружение пятилетней давности. Затхлый запах, разбросанные колпачки от шприцев, окровавленная вата, бинты, венотонизирующие мази. Игла, гладко проникающая в вену, янтарная жидкость. Обнажённые худые конечности, бледная кожа... Прямо, как...

«— У наркомании губительные последствия. Обратитесь за помощью, если вы или ваши близкие находятся в зависимости... Берегите себя».

      Прямо как на экране.       Тонкое запястье с острой косточкой. Кипа смятых листов под кистью, истлевшие по краям, пожелтевшие, с напечатанным текстом... Длинные пальцы... облезший чёрный лак, сколотый по краю...       По одной только руке Ёнджун узнал бы его из тысячи подобных. По одной лишь целой, избежавшей уродующих ожогов, части...       Ёнджун привстал с места, задыхаясь. Его показали всего на пару секунд, бесконечных, испытывающих. Накрытый непроницаемой тканью, как... труп. Но этого не может быть. Этого просто не может быть!       — Ёнджун! — вновь взволнованный девичий голос. Второй раз за утро — он заставлял её переживать слишком часто. Но, схватившись за кольнувшее сердце, он не мог стыдиться этого. Лишь задыхался от оглушающей боли, оседая на подкашивающиеся, слабеющие ноги, обезумевши лепеча единственное:       — Не м-может быть... н-не может быть...       Девушка с трудом усадила его обратно на стул, обхватила бледное лицо, направила на себя, взывая к сознанию. Пытаясь выяснить хоть что-то ценное, лихорадочно стирая холодный пот с его лба. Ёнджун стеклянно смотрел сквозь неё: перед глазами так и крутился финальный новостной кадр, сознание дорисовывало знакомые абзацы на жжёной бумаге, дорисовывало, глумясь, именные браслеты... которые Ёнджун никогда ему теперь не вернёт. Как и детку.       Как и самого себя.       Жить с мыслью о том, что Бомгю просто ушёл, было проще. Ведь он всё ещё был, дышал, жил где-то, ходил поблизости, возможно, знал об издании книги. Возможно, читал её, видел баннеры с проводимыми автограф-сессиями и обходил их стороной. А может, они и пересекались, когда-либо на дорогах, пешеходных тропинках, но просто расходились, не замечали друг друга в толпе однообразных чужих лиц. Может, Бомгю был ближе, чем казалось, может, у Ёнджуна ещё был шанс увидеть его за пределами тревожных снов. Может... Ещё был шанс подписать ему чёртову книгу. Всё исправить.       Признаться, сквозь слёзы тоски, как же сильно его не хватает.       Ёнджун пропадал, утопал в чертогах разума, надеясь, что это смерть забирает его. Прямиком к Бомгю. До слуха донеслось единственное, что девушка смогла разобрать: «Это он...» перед тем, как подхватить его с угасшим сознанием.

✖✖✖

нефть — ты знаешь

      Он колебался. Сырой после дождя ветер забрался под куртку, под ворот, лаская прохладными объятиями его шею, покрытую мурашками. Парень ёжился от холода, казалось бы, подгоняемого, поторапливающего, но всё равно не мог сделать и шага. Над головой на кованой узорчатой арке висела его необратимая участь:

«Центральное кладбище»

      Он шёл сюда второй месяц. Тяжело решался, долго обсуждал это с девушкой, которая многое взяла на себя: она посещала и полицейский участок, и была в морге на опознании безымянных тел, обугленных в пожаре. Точнее, тела. Одного. Единственного.       Это она общалась со следователем, подтверждая личность погибшего наркомана. Это она доказывала потом Ёнджуну, что это точно не ошибка. Это она подтвердила, что распечатки из новостной ленты были черновыми главами «𝚝𝚑𝚎 𝚗𝚎𝚒𝚐𝚑𝚋𝚘𝚞𝚛.», в точности процитировав пару абзацев. Что у парня всё ещё были длинные, по плечи, волосы с мелированием на самых кончиках.       Он умер в голубых линзах. До конца жизни скрывал внутреннего мальчишку-музыканта, затирал его остатки более тяжёлыми веществами, перейдя с мефедрона на метадон. Если бы не пожар, он всё равно бы... прожил недолго. И вряд ли грустил из-за того, что получилось умереть раньше. Патологоанатом сказал, что он задохнулся во сне и не чувствовал боли. Его посмертное выражение лица было удивительно спокойным и мирным. Будто... он уже был готов.       Давно был готов.       Но Ёнджун не был. Не был готов проститься, не был готов идти на встречу, вышагивая между тонких, металлических ограждений, украшенных бессмертными цветами. Не был готов видеть его вот так, сквозь воздух, призрачно, неосязаемо, лишь... каменное надгробие. Не был готов без слёз читать с куска бездушного булыжника:       «Чхве Бомгю».       Они встретились при обстоятельствах, к которым Ёнджун никогда не хотел быть готовым. Но стал таковым вынужденно, почти насильственно делая шаги ближе. И ближе. К рыхлой сырой земле.       К умиротворённо спящему, где-то там, Бомгю, которому больше не приснятся кошмары. Ёнджуну же придётся избегать их с помощью снотворных до конца жизни.       Сердце болезненно покалывало за рёбрами. Капли прошедшего дождя стекали по рельефу надгробия, затекая во вбитые слоги его имени. Ёнджун молча прослеживал их пути, заледенело встав на месте — будто он тоже чьё-то надгробие. Окаменевшее, безжизненное, вечное.       Он не знал, как разговаривать с тем, кого больше нет. Был ли в этом смысл? Был ли смысл вообще в чём-либо теперь без... Бомгю? Губы Ёнджуна дрожали, немо приоткрываясь. Как и пальцы, цепляющие ремень гитарного чехла. Как и ноги, норовящие подкоситься. Ёнджун не был против упасть на колени и быть ближе к нему. Он не был даже против улечься рядом, метров на шесть вниз, и тоже блаженно уснуть. Навсегда.       Чтобы не помнить. Чтобы не чувствовать.       Но он бренно существовал, бездыханно скользя взглядом по каменной плите. Игнорировал ноющее сердце, стонущее, рвущееся наружу. Игнорировал собственные слёзы, бесконтрольно омывающие его лицо. Мутнеющий рассудок, который из последних сил держался лишь на препаратах, терапии и поддержке. Ему повезло, что рядом оказалась помощь, когда она ему потребовалась.       Бомгю не повезло.       Ёнджун сморгнул слёзы, хрипло выдыхая, разрезая кладбищенскую тишину своим фантомным присутствием. Ему, наконец, захотелось оправдать его. Ему нужно было это. Нужно попрощаться.       Спустя пять лет они смогли увидеться.       Ёнджун набрал в грудь воздуха, решаясь. Задержал дыхание. С трудом выдавил в тишину:       — Ты знаешь... — он горько скривился, пытаясь улыбнуться, но вышло слабо, растерянно, — ...её было довольно сложно найти. Но я потратил бы ещё годы, десятки лет, если бы смог... отдать её тебе лично.       Ёнджун стянул гитарный чехол, заскрежетал молнией, обнажил отполированный глянец. Метнул взгляд на надгробие, думая, что наткнётся на распахнутые глаза цвета выжженной сиены, на округлённый рот, вырвавшееся восторженно ругательство... но надгробие было безжалостно безмолвно. Ёнджун поджал губы, оглаживая гитарный гриф:       — ...Я привёл её в порядок, немного подреставрировал... надеюсь, ты не против... — Ёнджун уже не знал, с кем говорит. С камнем, с именем, с гробом под землёй, или... стоящим перед глазами силуэтом, призраком былых лет. Слёзы застилали глаза, искажали видение, размывали. Так было даже лучше: Ёнджун не хотел попадаться на игры собственного разума. Не хотел всматриваться, пропадать в иллюзиях, рассматривать её в точности повторяемые черты. Он помнил каждый плавный изгиб его губ.       Каждый, особенно последний, поцелуй.       — ...Её... чёрно-белый корпус напоминал мне о твоих... волосах. Жаль, я не узнаю... связано ли это... — Ёнджун осторожно, почти боязливо опёр гитару о надгробие, невольно зависая вблизи. — Жаль, я... теперь многого не узнаю о тебе...       Пальцы медленно скатились по каменной грани, Ёнджун решился присесть, решился коснуться ещё раз, стискивая зубы. Слёзы резали веки, резали потоком лицо, солёным, царапающим. Он провёл по выбитым буквам поверх, почти невесомо, словно слепой, вчитываясь в каждое углубление. Но глаза не обманывали, реальность не искажалась, Ёнджун, чёрт возьми, не просыпался...       Кошмар, который никогда не закончится.       Парень шумно всхлипнул размазывая по лицу слёзы. Вновь вернул трясущуюся руку на надгробие, вновь ласково огладил, но вместо острой очерченной скулы был камень. Вместо развороченной кровати был гроб. Вместо Бомгю не было никого. Никого не было.       — ...Ты часто мне снишься, — просипел Ёнджун, с трудом разжмуривая глаза. — Так часто, Бомгю... в них я... никогда не могу с тобой заговорить... Но так бы хотел, так... — парень почти ослеп от влаги, зрение плыло, смешивало всё в однородное серо-хмурое полотно. Но в голове был устойчивый образ, который ничем не размыть, не исказить, не вырвать. — ...Я, наконец... подписал твой экземпляр. Не знаю, что бы ты хотел... подписал от себя...       Книга в твёрдом переплёте легла ровно под именем, которое фигурировало в ней, было ключевым, главным. Которое взывало к финалу печальной истории, списанной с реальности. Ёнджун не смог закончить её лживыми фантазиями, придуманными перед сном. Не смог обмануть себя, поверить в то, что может быть проще; что однажды Бомгю услышит его молитвенный зов, прочтёт его в конце книги:

«Если ты читаешь эти строки, Бомгю, пожалуйста, вернись.»

      Обнажённая уязвимость вместо однозначной концовки. Он всегда ждал его, надеялся однажды увидеть в зале, в очереди за автографом, или за стойкой с рекламным тиражом в книжном, или на улице, внезапно оказавшегося меж снующей толпы. Ёнджун всматривался в лица все эти пять лет, выискивая глаза цвета выжженной сиены. Единственный экземпляр. Неповторимый. Необратимо исчезнувший.       Кроме строк, описаний, от них больше ничего не осталось.       — Я бросил пить, Бомгю. Легче, правда, от этого не стало... иногда курю свои старые сигареты... а твою... — Ёнджун вытянул из кармана старую потёртую от времени пачку вишнёвых сигарет, — ...хранил как память. Думал, выкурим вместе... когда-...       Но выбора не было больше. Не было других вариантов развития событий, не было другого живого Бомгю, который протянет зажигалку, раскурит с ним пару сигарет. Ёнджун остался один, как и единственная вишнёвая сигарета в смятой пачке. Он закусил её фильтр, отчаянно скрежеща зажигалкой. Пальцы не слушались, вместо огня были жалкие искры. Безвыходность даже в такой мелочи приумножала слёзы. Ёнджун, казалось, ни на что больше не был способен.       Без Бомгю.       Сжалившаяся над плачущей сиротой зажигалка, наконец, сдалась. Подожгла терпкий табак, позволяя втянуть его в лёгкие с вишнёвым ароматизатором. Болезненные воспоминания ударили в голову вместе с запахом, который парень выучил по каждой химической ноте. Больше Ёнджун не сдерживался, не глушил себя стиснутыми зубами, прикрываясь мужеством, крепостью. Он разревелся посреди могильной тишины, не стыдясь разрывающейся грудной клетки, жалкой хрипоты, воем исходящей изо рта. Мёртвые не осудят. Даже если Ёнджун хотел бы этого, персонально, от одного единственного человека. Пусть назовёт плаксой, или его прилипчивым занудой, или ещё как-либо, но молвит что-то, хотя бы один звук...       — Я так скучаю... блять, как я скучаю по тебе... — скулил Ёнджун, уже сидя на коленях. В привычной когда-то позиции, когда дело касалось Бомгю, жертвенной, саморазрушающей. Но даже спустя пять лет пачкать свежие брюки в кладбищенской грязи не было жалко. Ёнджун покрыл бы себя ею с головы до пят, зарылся в неё, уткнулся бы лбом в рыхлую почву, окропляя солёными слезами.       Бессмысленно. Всё было бессмысленно вот уже пятый год.       Ёнджун судорожно скурил половину сигареты, обхватил её дрожащими пальцами и осторожно, не туша, уложил рядом с надгробием. Но по правде, хотел улечься сам, опустошённо провожая сизую паутину тлеющего табака.       Но это было бы нечестно по отношению к Бомгю. Ведь не этого он хотел, не этого просил в прощальном письме, которое вместе с браслетом хранилось под рукой. Ёнджун самозабвенно пропадал между выведенных строк, напоминая, почему сам ещё не залез в петлю, почему не спился ещё тогда, на съёмной квартире.       Бомгю отчаянно хотел исполнения мечты. Хотя бы его.       Поэтому Ёнджун вновь встаёт с колен, отряхивая приставшую грязь. Выдыхает болезненный комок из лёгких, растирает влажные ресницы, собирает себя по кусочкам, снова и снова...       Снова и снова.       Теперь ему суждено жить за двоих. Мечтать за двоих. Двигаться вперёд за двоих.       Ради Бомгю. Ради себя.       Ёнджун подобрал гитарный чехол, закинув ремень через плечо. Не оборачиваясь больше, чтобы не желать так безнадёжно остаться, превратиться в каменное изваяние, сделал шаг к выходу, за тонкое ограждение. С усилием заставляя себя покинуть чужое посмертное ложе. Вынужденно заставляя себя передвигать свинцовые ноги.       Порыв ветра резко засвистел меж надгробий, закрался под воротник, взъерошил смоляные волосы Ёнджуна, который неверяще обернулся на... гитарную вибрацию, бархатное звучание инструмента. Будто кто-то нерешительно огладил струны, будто кто-то... пришёл попрощаться. Сыграть последний сольный концерт для единственного и последнего зрителя. Посмертный. С репертуаром в одну ноту.       Ёнджун так и стоял, вслушиваясь в растворяющийся в свисте ветра гитарный бархат. Бездыханно скользнув взглядом к раскрывшемуся переплёту книги, трепыхающемуся от порывов воздуха. И, наконец, уходя, улыбнулся на прощание, несмело, тоскливо, зная, что написанное там навеки неизменно.

«И я, до конца жизни и после,

лишь твой»

end.