Не шутите со Штанцлером

В камеру вошел неказистый человечек в очках. И этого человека прислали решать его судьбу? Да одного ловкого приёма хватит, чтобы свернуть ему шею. – Какие мысли, Алва. Но вы сейчас не о том думаете. – И снова "Алва", без титулов и должного уважения. Что всё-таки происходит? – Вы умеете читать мысли? – Нет, я понял это по вашему взгляду. В них промелькнула смерть. Но вот единственное, что мне непонятно: за что вы убили герцога Окделла? – Он медленно снял очки, положил их на столик и без малейшего страха уставился на арестанта. За такую наглость Рокэ мог убить наглеца на месте. И сделал бы это всего несколько дней назад, но странным образом его положение резко изменилось. Сначала покушение, затем арест и он должен докопаться до причины. – Разве вы не знали? Он поднял мятеж против Его Величества. – Пусть не убить, но позлить этого человека Алва ещё мог себе позволить. – Я бы с удовольствием посмеялся над вашей шуткой, сударь. Но повторю свой вопрос: – Почему вы убили Ричарда Окделла, и куда приказали деть его тело? Он говорил и говорил что-то ещё, но так некстати начавшаяся мигрень готова было взорвать мозг, который лихорадочно пытался обработать информацию. Ричард убит? Но как? Он не должен был умереть. Убийство не входило в его планы... Его арестовали, как простого обывателя на пороге особняка, куда он возвращался после дуэли. Убив четверых. Кровь всё ещё бурлила в жилах, словно опьянённая запахом смерти. Он снова победил. Выжил. В который раз... В который раз смерть стала для него желанной женщиной, которая настойчиво отвергала его. Несмотря на все старания. И не только недругов. Рокэ не сразу заметил солдат в черно белых мундирах, приближающихся к его особняку. Он всё еще не отошел от азарта боя, все еще мысленно совершал немыслимые пируэты, нанося сокрушительные удары своим незадачливым соперникам. Что может быть лучше, чем увидеть, как труп твоего врага проплывает по реке, на берегу которой ты сидишь? Только убить его самому. Алва явно не был любителем ждать. Пока он был жив, пока обладал властью, он и только он решал, кому жить... Один удачный выпад шпаги навсегда стирал самодовольную улыбку с лица его противника. Так было и так будет всегда. Приказ следовать в Багерлее он поначалу расценил, как некую непонятную шутку. Приказ, отданный Его Величеством... С каких пор Фердинанд стал вмешиваться в дела супрема? Другое дело Дорак. Вот тот действительно умел прижать щупальца Спрута, контролируя не только работу дознавателей, но и всю судебную систему. Хотя, если быть откровенным, ни одно громкое преступление и не расследовалось. Зачем тратить время и казённые деньги, если всё в руках Создателя... А виноватых тем более искать не требовалось. Для этого были Тень и его сообщники со двора Висельников, на которых всегда можно было списать любое преступление. А с неугодными короне разбирались другими способами. Иногда руками Алвы. Поэтому приказ короля ему, непобедимому Ворону, соберано Кэналлоа, Первому маршалу Талига не оказывать сопротивления вызвало не просто удивление, но и приступ смеха, больше похожего на истерический. События нескольких дней вымотали его не только физически. Предательство Окделла, визит к Штанцлеру, который даже не пытался бежать из Олларии, словно не беспокоясь о возможных последствиях, дуэль... И вот теперь этот приказ Фердинанда. Рокэ часто повторял, что королей, женщин и собак следует держать в строгости, иначе они обнаглеют. Что такого произошло, что трусливый бесхарактерный король осмелел настолько, что решил открыто пойти на конфронтацию с кардиналом? Рокэ уже давно не верил ни в Создателя, ни в Леворукого. Но странным образом был убеждён в могуществе Дорака. Сильвестр никогда не допустил бы подобного. Значит... Если Его Величество приказывает ему... Не послушание приказу после принесения кровной клятвы означает... Нет,- он всё ещё пытался отогнать страшную догадку,- это совершенно не связано с кровной клятвой, не может быть, чтобы Фердинанд на самом деле затягивал удавку на его шее... Тем не менее, во избежание ещё больших неприятностей, он приказал своим людям не оказывать сопротивление и открыть ворота особняка. Ему даже не позволили присутствовать при обыске. Обыске в доме Алвы? Так Фердинанд наказывал его за убийство братьев своей драгоценной Катари? Или что это была за демонстрация силы? Происходили очень странные события, но Рокэ всё ещё был уверен, что Дорак сумеет со всем разобраться в самое ближайшее время. Но удивительным образом, время неумолимо бежало вперёд, но ничего не происходило. Все эти дни, когда его оставили наедине с его мыслями, он раз за разом проживал тот день, всё ещё не понимая, в чём его обвиняют. В тот день, после слов "бледного гиацинта" он действительно вспылил. Ещё одно предательство. Но затем злость уступила место усталости. Да, ещё одним предательством в его жизни больше. Ещё одним покушением. Со временем это уже стало рутиной. Как нужно жить, чтобы разворошить этот клубок ызаргов? Рокэ это вполне удавалось. Но Окделлы – не отравители, значит мальчишке хорошо промыли мозги. Даже известно кому это удалось сделать. Со Штанцлером он разберётся позже. Неприятным оказался сам факт, что за всё это время Ричард так и не научился доверять ему. Хотя, если задуматься... А как бы он сам поступил на его месте? Смог бы спокойно жить в доме убийцы Алваро без желания насадить мерзавца на шпагу? Смотреть на руки своего монсеньора и запрещать себе думать о крови своего отца на них? А мальчишка лишь ограничился вызовом на дуэль через три года и своим вечным: "Да как вы смеете?". А он смел, день за днём словно проверяя предел терпения своего "юноши". Который своим так и не стал. Да, Рокэ вспылил, злился, крушил всё в своём кабинете. И искренне надеялся, что Окделл не сможет. Но он ошибся: Ричард смог. Смог взять кольцо с ядом, принести его в особняк и подсыпать в вино. "Выпьем за справедливость". Что такого ему наговорили, что он пошёл на убийство? Ричард был достаточно наивен для своего возраста, но что подвигло его назвать предательство справедливостью? Злость так ослепила его, что он целый день обдумывал свои дальнейшие действия в отношении Окделла, но ни разу не подумал остановить его одним-единственным вопросом: "Вы ничего не желаете мне рассказать?" Они оба играли по чужим правилам, не пытаясь привнести свои изменения. С какого момента случилось, что горделивый Ворон, летящий против ветра, покорно пляшет под чужую дудку? Глупый мальчишка, как ни в чём не бывало ушёл повидаться с "дядюшкой Августом" и вернулся с ядом, о котором известно королеве и, возможно, не только ей одной, а он, словно истеричная дорита, заламывает руки и демонстративно выпивает отравленное вино. А затем начинает говорить о смерти Эгмонта. Смерть старшего Окделла. Запретная для них тема. То, о чем они не говорили всё это время. Эгмонт мог быть сотню раз мятежником, но для Ричарда он прежде всего был и оставался отцом. Рокэ мог бы рассказать, что этой дуэлью спасал Эгмонта от пыток и казни. Но как он мог назвать это основной причиной, если Морис с сыновьями героически погибли с оружием в руках, а Робера он отправил в Агарис без суда и следствия? Собственноручно он убил только Эгмонта и этот факт никак не избавлял Дика от звания сына мятежника и издевательств в Лаике. А то, что не разбили герб... Возможно, одной из причин могло быть то, что в этом случае власть в Надоре сразу бы прибрали к рукам Манрики. И таких жирных налогов от них Талиг бы не видел. Да и герб Эпине никто не разбивал... Поэтому он ограничился правдой о линии, о том, что уравновешивал их шансы. Но Эгмонт им не воспользовался. В пьесах Дидериха после таких откровений героиня с искренним раскаянием падала бы в объятья героя. И всё закончилось бы жарким поцелуем. И примирением враждующих семей. Но это история не про них. Неужели он не хотел узнать, чем им удалось запугать, угрожать, а возможно и шантажировать юного Окделла? Своим поступком Ричард не просто пытался избавиться от монсеньора, но и жертвовал своей семьёй. Значит, им удалось убедить его в том, что причина для убийства действительно веская. Как они втянули его во всё это? И как Рокэ сам позволил всему этому случиться? Он добровольно брал на себя обязательства на три года. Становился опекуном. Его непутёвый мальчишка в очередной раз попал беду. Мальчишка, за которого он взял ответственность. Мальчишка, который так же, как и он, не умел говорить словами. Он молчал и про укус крысы, и про фамильный перстень и про убийственную семерную дуэль. И каждый раз это молчание могло стоить ему жизни. Молчал, глотая насмешки своего непутёвого эра. Разве он не знал этого? Не понимал, что нет и не может быть никакого доверия, пока между ними стоит не только смерть Эгмонта, но и вековая родовая вражда? Почему, наливая в бокал касеры, он ожидал почувствовать вкус Крови? Даже Катарина оказалась более хладнокровной, жертвуя в тот момент своими братьями. Но он был зол и обижен. Обижен, что в какой раз выбор был сделан не в его пользу? Или это стало его местью за то молчаливое согласие Эгмонта с покушением на Винной? Видимо, на это и был сделан расчёт, что он, как обычно, избавится от исполнителя, не пытаясь добраться до организатора покушения. Если бы тогда нападение на Винной расследовалось, старший Окделл мог пострадать как соучастник покушения, но не было бы ни мятежа, ни обескровленных провинций. За это преступление не полагался разбитый герб и разорение земель. Непомерные налоги тоже не пали бы на плечи надорцев, разоряя целые семьи. Но у Рокэ не было привычки расследовать ни покушения на себя, ни на Ричарда. И это пришлось на руки тем, кто так низко использовал наивного "юношу". Он сумел защитить его от выстрела, жертвуя Моро, но, чтобы защитить от таких как Штанцлер, не требовалось приносить жертву, нужно было просто думать головой и говорить словами: простыми, обычными, которые можно услышать и понять. Но почему для того, чтобы сделать такие выводы ему нужно было оказаться запертым в эту крошечную камеру? Возможно, потому что до этого вся Оллария казалась ему клеткой, в которую сумели поместить непокорный Ветер? От него требовалось послушно выигрывать войны для короны, укрощать мятежи и устранять непокорных. За это ему милостиво позволялось пить вино, развлекаться с дамами, играть на гитаре, язвить и драться на бесчисленных дуэлях, снова и снова испытывая терпение Леворукого. Это снисходительно называли "семейным безумием". Был ли он свободен в своей жизни? Всего один раз и эта свобода оказалась для него самой большой потерей в его жизни. С того момента он уже больше не принадлежал себе. В первый день заточения он был полностью уверен в своей правоте. Его "юноша" на поверку оказался мерзким предателем и отравителем. Ну и что с того, что наивного мальчишку заманили в ловушку? А пусть не подталкивается. И ничего, что в его собственном роду встречались и Предатели и Вешатели. Что позволено Алва не позволено больше никому. Но даже в порыве гнева он не желал смерти своему непутёвому мальчишке. Не позволил выпить яд, зная, что для Ричарда, в отличие от него самого, он окажется смертельным. Выбил кинжал, а затем приказал Хуану запереть его в подвале. Он снова решил лететь против ветра. Ещё до возвращения Дика он уже твердо решил, что не передаст мальчишку в руки закона. Он сам решит его судьбу, сам вынесет приговор. Отправить его в Кэналлоа было бы лучшим выходом. Но Дик будет считать себя пленником и ещё больше возненавидит его. Хотя, казалось бы, куда больше, если они дошли до покушения? Оставался Агарис. Не лучший выбор для и без того одурманенного идеей о Великой Талигойе северного герцога. Но другого выбора защитить его от цепких лап Дорака просто не было. К тому же там был Робер Эпине. Соратник Эгмонта, к которому у Ричарда была сильная эмоциональная привязанность. Однажды он уже пытался отослать его с Робером, надеясь, что тот не забудет, кому дважды обязан жизнью и свободой. Но, о чудо, Ричард выбрал тогда остаться с ним. Неужели именно это так разозлило старого больного кансильера, что он осмелился на подобное злодеяние? Сам факт, что способом убийства выбрали отравление, говорил о том, что покушались явно не на Рокэ. Так или иначе, Ричард отправится в Агарис под надёжной защитой Хуана. Там он будет со своими друзьями. Возможно, наконец почувствует себя нужным. Этот вздорный сероглазый мальчишка готов был поверить любому, но не ему, что ж, как говорят в Кэналлоа: "С глаз долой, из сердца вон". А для Дорака была заготовлена отговорка: " Игрушка сломалась. Я выбросил её". А совесть тоненьким голоском пищала: "Если он был для тебя только игрушкой, почему же его предательство ударило тебя с такой силой прямо в сердце, что ты принял его за проклятие Ринальди? Предать может только близкий. Запутался ты что-то, Ворон". Но прошло совсем немного времени, как ему начала открываться и другая сторона медали. А сам он всё сделал правильно? В отсутствии возможности каких-то действий, ему ничего не оставалось, как думать, вспоминать. Затравленный взгляд серых глаз, когда он увидел его на плацу в день святого Фабиана. Какая борьба происходила в этой юной голове? Гордо отказаться от предложения кровника? Согласиться, чтобы приблизиться и убить? Ричард поступил к нему на обучение на три года. Чему он сумел научить его? Он сам своим довольно оригинальным способом решил проблемы с перстнем и дуэлью. Что в устах кансильера приобретало совсем другой смысл. Вылечил, потому что это обязанность эра: лечить, кормить, обучать. А насчет остального... Разумеется, по его мнению, Первый маршал ставил своей целью не помочь Ричарду, а поглумиться над Людьми Чести... Понимал ли это Рокэ? Безусловно, но ему было безразлично чужое мнение, он смеялся в лицо наглецам, посмевшим высказать его. Но это было небезразлично Дику, с которым он по сути, ничего не обсуждал, надеясь, что тот сам всё поймёт. Не получилось. Не понял. Да и как понять, особенно после: "Меньше, чем оруженосец, мне нужен только духовник, которого у меня, к счастью, не имеется". Но смог же он кардинальным способом избавить Дика от пагубного влияния Оскара Феншо. Даже его генералы возражали против этой казни, но он оставался непреклонным. Это победителей не судят, а проигравших ещё как... Его суд был скорым и безжалостным. Его не останавливало никто и ничто. И Дик со временем, пусть и не согласился с этим решением, но принял его. И не сбежал с Робером. Неужели он способен принимать правильные решения только в военное время? Почему он позволил Штанцлеру так бессовестно манипулировать своим оруженосцем? Почему только летал, каркал, размахивал крыльями, но так и не решился заклевать? Стоило жизни Ричарда подвергнуться опасности, он, сломя голову бросался на помощь. А потом снова и снова жалил своим ядом, оказываясь в числе тех, кто подталкивал мальчишку к краю. Заигрался. Подтолкнул. Но не убивал. Так почему этот человек настойчиво упоминает убийство? Что произошло? Неужели Хуан посмел ослушаться приказа? И как об этом стало известно Его Величеству? Столько вопросов, на которые у него не было ответа... И словно издалека до него прорвались слова: – Я ещё раз повторяю свой вопрос: что такого обнаружил герцог Окделл, что вы приказали убить его? Убить? Он никогда не приказывал кому-то убить. Он бы сделал это лично. Но он не делал, его план не предусматривал убийства. Но если он здесь... И с ним позволяют так обращаться, то... Жизнь Ричарда, если он и жив, не стоит с этой минуты и ломанного талла.