Не шутите со Штанцлером

– Куда мы направляемся? В Агарис...? Они ушли достаточно далеко от места пожара. И Дик наконец осмелился узнать о конечной цели их путешествия. Первое потрясение от встречи с незнакомцами улеглось. А письмо "доброго дядюшки" Августа, которое ему передали в качестве доказательства, окончательно успокоило его. "Бедный мой мальчик,– писал Штанцлер– Мне так жаль, что пришлось втянуть тебя во всё это. Но особенно жаль, что твоя жертва оказалась напрасной. Уже первые четыре жизни положены на алтарь всевластия известного тебе господина. Вскоре за ними последуют и другие. Но, прежде чем наступит моя очередь, я не допущу твоей напрасной смерти. Ты- последняя надежда Людей Чести на справедливость. Свидетель чудовищного преступления. Следуй за моими помощниками и посвяти свою жизнь великой цели возвращения Ракана. Заверши дело своего отца. И тогда наши смерти обретут смысл". Перед глазами Дика возникла картина, как часто "старый больной человек" подносит к глазам кружевной платок, утирая слёзы. Это письмо могло стать важным доказательством его вины в соучастии покушения на Алву, если бы попало не в те руки. Но даже в такой ситуации он продолжал заботиться о нём, Ричарде, который так и не сумел оправдать возложенных на него ожиданий. Разумеется, Агарис был единственным правильный выбором, но, благодаря подслушанному разговору, это место так же стало символом его неминуемой смерти. – Я слышал, что эр Рокэ приказал убить меня на границе .– Неуверенно произнёс Дик. О том, от кого он это слышал, а тем более, об их намерении изнасиловать его, он благоразумно промолчал. – Мы здесь именно для того, чтобы не позволить этому случиться. Единственные ваши друзья находятся за пределами Талига. Но если вам известно другое безопасное для вас место, где вы сможете укрыться от мести Алвы...– Марко сделал паузу, давая Окделлу собраться с мыслями. И прекрасно зная, что никаких вариантов у этого испуганного мальчишки, обладающего громким титулом, нет.– Мы отведём вас туда. Они с братом, разумеется, не слишком разбирались во всех дворцовых хитросплетениях. Они были наёмниками. Мастерами своего дела. Политика, интриги были не их коньком. Их просто нанимали для решения важных проблем. И они всегда умело справлялись со своей задачей. Не задавая лишних вопросов и не оставляя следов. Но даже в их понимании, с этим юным герцогом явно было что-то не так. И дело не в отсутствии свиты, советников, личной охраны, слуг. Хотя, надёжные люди и хорошая охрана были бы явно не лишними. Вместо того, чтобы усиленно обучаться управлению огромной проблемной провинцией, юный герцог был помещён в дом кровного врага. На пороге совершеннолетия. Даже не будучи обручённым с выгодной партией, чья родня могла бы обеспечить поддержку. Помощь в возрождении огромной провинции. Тут явно что-то не складывалось. Ему вообще собирались передавать в управление Надор? Или надеялись избавиться от него руками кровного врага? Которому до недавнего времени удавалось удерживать своего непутёвого оруженосца на краю пропасти. Куда его неумолимо толкали "доброжелатели". Одним из которых был "добрый дядюшка Август". И снова им приходилось скрываться. Даже от одиночных путников. Не привлекать внимание, чтобы столь искусный охотник на людей, как Хуан Суавес не смог их выследить. Но теперь Ричард знал, что очень скоро всё закончится и он впервые окажется среди друзей. Единомышленников. Тех, кому так же, как и ему, не нашлось места в Талиге. Это и к лучшему: никто больше не станет насмехаться над его мечтами о возрождении Великой Талигойи. Он встретится с Раканом, присягнёт ему на верность и вручит свой меч. Меча, честно говоря, не было. Но Ричард не унывал, он уже решил, какой меч подарит своему истинному сюзерену. Когда они вернутся он сумеет лично найти меч Раканов. И завершит то, что не удалось отцу. Именно поэтому чувство вины должно было остаться там, в Олларии, где никто так и не понял ни его самого, ни мотивов его поступков. Дик жил в предвкушении неимоверного праздника, который вот-вот должен был наступить, стирая понемногу из памяти все те страшные события последних дней. Не так давно он поклялся измениться. Но, видимо, эти изменения должны были произойти ещё не скоро. Он по-прежнему был тем же наивным мальчишкой, не отличающимся особой наблюдательностью. Не замечал многих вещей, которые могли бы вызвать вопросы у любого более-менее осторожного человека. Любого. Но не Дика. По словам Хуана, они уже были близки к границе. Это было три дня назад. Тогда почему его путешествие с неожиданными попутчиками всё никак не заканчивалось? Или они не спешили доставить его в Агарис? Могло создаться впечатление, что они просто петляют, намеренно затягивая дорогу. Но Ричард, занятый своими мыслями, даже не задумывался об этом. Он всё ещё с недоверием относился к своим попутчикам. Но не потому что они, словно ниоткуда, свалились ему, как снег на голову. Причина заключалась скорей в том, что эти люди были кэналлийцами... Что в особняке на улице Мимоз, что во время войны, сражаясь вместе с ними во славу Талига, он всё же предпочитал сторониться их. Не потому что они были для него врагами, скорей просто чужаками. Воинственными, своенравными, надменными. И всё это с одобрения своего соберано. Мысль о Рокэ снова стёрла улыбку с его лица. "Бей его так, чтобы чувствовал, что умирает". К сожалению, эти слова, случайно услышанные им в дороге, оказались сильнее всех знаний, полученных во время тренировок. Его эр всегда был беспощаден к врагам. После попытки отравления неудивительно, что Алва отдал своим людям такой приказ. Ричард тяжело вздохнул. А ведь не так давно он, забыв о вековой вражде, наивно надеялся, что его эр опомнится. Вспомнит, что он и сам– Человек Чести. Вспомнит, что... Но эту мысль грубо прервал громкий оклик: – Окделл, садитесь ближе к костру, так теплее.– Паоло улыбнулся, лукаво взглянул на брата, и продолжил: – Простудитесь, и все наши старания окажутся напрасными. По старой привычке Ричард обиженно вскинул голову, подбирая какой-нибудь колкий ответ. Но передумал и послушно придвинулся к огню. Тут же в его руки попала горячая миска. – И не забудьте подкрепиться, а то придётся нести вас на руках. Как же ему захотелось по старинке возмутиться: " Да как вы смеете. Я вам не ребёнок. Сам дойду. Не заболею и не упаду в обморок от голода". Но взгляд его попутчиков был отрытым, без малейшего намёка на насмешку. Еда приятно пахла, а желудок так предательски заурчал, что он лишь тихо прошептал: "Спасибо". И послушно придвинулся к огню. Они правы. Сейчас ему нужны силы. И решимость всё изменить. У него еще будет время помечтать о встрече с Робером и Альдо. И пусть это по-прежнему была не увеселительная прогулка, но он чувствовал, как постепенно спадает напряжение последних дней. Ему было спокойно и уютно, словно он впервые обрёл друзей. Они уже несколько ночей проводили вот так в лесу вдали от дорог и людей. Разводили костёр, готовили еду и говорили. Говорили очень много. Обо всём и в то же время ни о чём важном. Просто истории из жизни, чаще всего забавные. В Варасте Дик часто был свидетелем таких посиделок у костра. Уставшие после боя люди в редкие мгновения передышек собирались и долго говорили на своём непонятном языке. Пили, смеялись, пели. Вели себя так, словно вокруг них не господствовала смерть, готовая в любую минуту была забрать любого из них. Они просто пытались наслаждаться каждым прожитым мгновением, которое сумели отвоевать у неё. Ценили жизнь в любом её проявлении. Воспитание, полученное северным герцогом, считало такую простоту общения едва ли не греховной. Неспешной рассудительности северян противостояла эмоциональная неудержимость юга. Неудивительно, что для Дика всё это было в новизну. Вот так сидеть рядом с людьми, о которых он знал только то, что их отправил за ним Штанцлер, словно старые знакомые. Не думать о политике, о списке, об отравлении, не задумываться о совершённом, не пытаясь заглушить в себе чувство вины, а просто болтать и смеяться. Смеяться над чужими шутками. Оказывается, истории этих братьев были такими же простыми и понятными, душевными... Сродни тем, что он слышал в своём Надоре. Дик никогда не думал, что чужаки за такое короткое время могут стать настолько близкими по духу. А когда Паоло упомянул, что потерял родителей в одиннадцатилетнем возрасте, им уже стало не до смеха. Но эта грусть ещё больше сблизила их. И, глядя друг другу в глаза, они словно обнаружили тени тех детей, которым в столь юном возрасте пришлось столкнуться с потерей. Эти дети выросли, научились скрывать свою боль. Но в глубине души у каждого из них оставалась незаживающая рана. Им так не хватало родителей... Их заботы, похвалы, совета... В какой-то момент, Дик поймал себя на мысли, что действительно нечасто вспоминал отца. Не того мятежного герцога Окделла, чьё поражение стало объектом насмешек в Лаик, а родного человека из плоти и крови, которого так не хватало все эти годы. Самое важное для него время взросления. Эгмонт не часто баловал семью своим присутствием в замке. Всегда находились вещи куда важнее. Но тем памятнее становились эти его недолгие визиты, когда, разобравшись с накопившимися делами, он, наконец обращал внимание на детей. Прогулки с отцом и Айрис в горы, старинные легенды, оживающие в воображении впечатлительного ребёнка. Отец был отличным рассказчиком, Дик ещё долго вспоминал эти истории, пытаясь понять, что же в них было правдой, а что- вымыслом. Ещё реже вспоминались сильные руки отца, когда тот с лёгкостью подхватывал сына, усаживая в седло. Или кружил в воздухе. В те редкие минуты, когда Эгмонт возвращался в замок, Мирабелла вела себя с детьми ещё строже, словно пыталась упрекнуть мужа в том, что он слишком многое позволяет своим любимцам. "Ваши дети",– неустанно продолжала повторять она, перечисляя весь список их провинностей. А Эгмонт лишь смеялся, слушая её. Да, он любил своих детей и многое готов был им позволить, понимая, что после его отъезда их снова ждут холод и безразличие матери. Иногда казалось, что она так рьяно верит в Создателя только благодаря тому, что религия позволяла ей накладывать на домочадцев всё новые и новые запреты. Своим близким она позволяла только одно: умереть во имя идеи. Великой идеи, которую она прививала сыну, стирая из его памяти образ отца, подменяя его образом мученика. И это ей почти удалось. К своему великому ужасу, Дик понял, что стал забывать лицо отца, его глаза, улыбку. Если бы не их родовое сходство... Но история пишется победителями. Именно они наделили Эгмонта чертами характера, не присущим ему при жизни. Именно по их вине он стал объектом насмешек, осуждаемым обществом. Побеждённых не любят, от них порой пытаются откреститься даже самые близкие. Но, каким бы человеком не был Эгмонт Окделл, для Дика он прежде всего оставался отцом. Чьё имя необходимо было очистить от досужей молвы. А Паоло тем временем рассказывал о своей семье, так нелепо погибшей во время ограбления. О том, как родители, заботясь о них с братом, привезли их в Олларию. "Для лучшей жизни"– как часто повторял отец. Вот только столица разбила не только их мечты. Она отняла у них всё. Дик почувствовал влагу на своих щеках. " Вот ведь, мужчины не плачут. Что сказала бы матушка?". Мирабелла запрещала ему оплакивать отца, заменяя слёзы проклятиями в адрес кровного врага. А сейчас, глядя в глаза Паоло, так же полные слёз, он впервые не принял их за слабость. Происходило что-то странное. За несколько дней, проведённых вместе, с ним так часто что-то происходило впервые. Словно капли крови, пролитые им во время принесения клятвы, возродили его к новой жизни. Последний раз ему было настолько хорошо только в Надоре, где можно было просто бегать с мальчишками, дурачиться. Чувствовать себя живым. Разумеется, когда не видела Мирабелла или приставленные ею слуги. А под их присмотром он снова надевал маску. Северный герцог, ревнитель веры, Человек Чести... Ребёнок, пойманный в ловушку долга... Новый мученик, у которого отобрали даже право на существование. Сын, не оправдавший надежды матери. До фанатизма ему оставался всего лишь один шаг. Но неудавшееся покушение его остановило. И вот он здесь, преследуемый преступник, который должен пугаться даже собственной тени. Но почему оказалось так легко и просто улыбаться незнакомцам, разделившим с ним последнюю горбушку хлеба? И почему впервые в жизни слова: "садитесь ближе к огню, подкрепитесь" он воспринял, как проявление заботы? Не пытаясь найти в них другой смысл? Наблюдавший за ними Марко неожиданно затянул песню, словно пытаясь отвлечь их от грустных мыслей. Дик не понимал слов. Ему почему-то вспомнились те вечера, когда он приходил в кабинет эра. Камин, вино. Гитара в руках Рокэ оживала, и он становился таким... настоящим, что ли. В такие минуты юный Окделл забывал обо всём, вековая вражда рассеивалась и он часто ловил себя на мысли, что любуется своим эром. Редкие мгновения, когда он не видел в нём убийцу отца. Или это Слёзы играли с ним злую шутку. Иногда ему даже казалось, что, если бы Рокэ не был мужчиной, он мог бы... Кажется, последнюю мысль он озвучил вслух. По крайней мере, глядя на округлившиеся глаза Паоло и то, как прыснул от смеха обычно сдержанный Марко, это было правдой. – Мог бы полюбить его? – осторожно спросил младший из братьев. – Не его, её...– Ричард почувствовал, как запылали его щёки и поспешил спрятать лиц в ладонях. Он готов был сгореть от стыда, но братья, казалось, не испытывали к нему ни малейшей жалости. Паоло тут же продолжил: – То есть ты мечтал о своём монсеньоре в роли женщины? Дик готов был схватиться за кинжал. Что они себе позволяют? Да как они смеют насмехаться над ним, представителем древнего рода? Но что-то в этом смехе насторожило его. Тем не менее, он продолжил: – Те люди говорили, что у него были любовники... – Да, были.– Беззаботно ответил Марко. – И... Джастин? – Дик и сам не понимал, почему его должен волновать этот вопрос. – Это что- то меняет? Делает его хуже в твоих глазах? Для того, кто не приемлет любовь по-гайифски, ты слишком интересуешься личной жизнью своего монсеньора. И снова этот смех. Такой знакомый. Ричард не мог ошибиться. Он даже не пытался всматриваться в лица спутников Хуана. Эр Рокэ вынес ему приговор. Он чувствовал свою вину и смирился с этим. Так какая разница, кто именно свершит его. К тому же, кажется, лица этих людей были скрыты под капюшонами. Он слышал только те разговоры, которые специально предназначались для его ушей. Неудивительно, что он узнал не голос. А именно смех. Так смеялись его тюремщики, обсуждая свои грязные фантазии по поводу изнасилования... Он снова был обманут. Эти люди здесь не для его спасения. Но как же дядюшка Август? Или он тоже был ими обманут?