Рассказ

Тому, кто родился вдали от Благословенной земли, никогда не понять, насколько безмятежным может быть детство. Здесь следовало бы заменить слово «безмятежность» на нечто иное, но как когда-то не существовало слов, способных поведать о перемещениях армий, видах построения, звуках отдаленного боя, по которым можно судить о том, сколько будет потерь и близко ли завершение, так сейчас я не нахожу лучшего слова, чтобы описать детей Валинора. Быть может, оно существует. Быть может, я знал бы его, если бы внял словам Намо Мандоса и остался. Мы были безмятежны. Тени блуждали по Валинору, бесприютные и безмолвные, уже тогда, но мы не видели их; а если замечали вдруг, то не могли ни понять, ни назвать. Приветствуя друг друга, мы по-прежнему используем слова «светлого дня», не считаясь ни с погодой, ни со временем суток; мы принесли это пожелание из дома, где светел был любой день. Мы росли, окруженные любовью отцов и матерей; Айнур представали перед нами не великолепными стихиями, а заботливыми покровителями и друзьями. Оромэ катал на плечах моего кузена Тьелкормо, а я многократно приходил в Лориэн, чтобы расспросить его владыку о том, что увлекало меня. Как мы видим сны, если спим, закрыв глаза? Почему нельзя запомнить, как ты засыпаешь? Почему не всякая ночь приносит сны? Жаль, что тогда я не мог спросить впрок, на будущее. Отчего нам снятся кошмары? Как быть, если тревога не уходит, когда уходит скверное сновидение? Как быть, если кто-то не может спать вовсе, а целительские зелья для него стали уже как вода? Безмятежность наша, полагаю, и делала нас жадными до крошечных, но будто бы необходимых доз ужаса. Игру, о которой я расскажу тебе, затеяли Макалаурэ и его приятели. Шло к ночи, Час смешения света уже миновал. Костры разожгли ярче, и они поднимались в половину величины деревьев, потрескивая и согревая воздух. Мы праздновали пришествие в Валинор, а это означало, что гореть кострам до утра. Мне впервые удалось остаться на ночь и в отдалении от семьи: у нас тогда только родился Турьо, и отец с матерью остались дома. Меня сопровождал к празднованию дядюшка Арафинвэ – или, честнее, он потрудился сыграть роль сопровождающего на пороге нашего дома, чтобы успокоить отца. Положил руку мне на плечо и пообещал, что мы с ним совершенно точно не заблудимся, не опоздаем, а также не будем прыгать через костры, скакать наперегонки по оврагам и делать прочие несуразные вещи. «Не верю никому из вас», – изрёк отец; конечно, мы уделили внимание и кострам, и оврагам. Арафинвэ был ненамного старше меня и, конечно, уже мог кого-то куда-то «сопровождать», если брать в расчет способность взять кого-то за руку, провести правильным путем и вернуть назад, но совершенно не успел еще обзавестись занудством взрослого. Он, впрочем, не обзавелся им и многие годы спустя; порою его младшие сыновья казались мне куда более взрослыми, чем он сам. Беззаботность не покинула его даже в худшие дни неспокойного времени, отравленного ложью Моррингото, но вот кровавых гаваней уже не пережила. Ты еще не спишь? Сегодня, прости, память уводит меня на узкие тропинки. Я начал говорить об игре. …Костры разожгли ярче, они трещали, покачивались на легком ночном ветру. Наступало время историй, танцев и горячего вина. Я бродил от поляны к поляне, разомлев от тепла, и прислушивался к звучащим у костров историям. Какие-то из них я уже слышал, какие-то касались слуха и текли мимо, ничего внутри не тревожа. У одного из костров меня поймал Арафинвэ и, притянув в объятия, осыпал мою голову поцелуями, а я в отместку, когда он угомонился, сделал большой глоток из его кубка с вином. Жар прокатился по горлу и разлился по животу. Арафинвэ хохотнул, большим пальцем провел по моим губам и отставил кубок подальше. – Иди послушай, что там рассказывает Макалаурэ. И он подтолкнул меня к зарослям папоротника. Макалаурэ я нашел не сразу. Первые попавшиеся мне поляны были пусты: дремали, посеребренные ночью, купались в тишине. И только четверть часа спустя я услышал потрескивание еще одного костра и тихий вкрадчивый голос. – …и горе тому, кто не умел ступать бесшумно. Я узнал голос Макалаурэ, но не сразу узнал его самого в эльда, сидящем спиной к костру и завесившим лицо волосами, склонив голову. Меня пробрала дрожь, когда я разглядел на руках, опущенных в траву, обнаженных до локтя, извилистые черные полосы, похожие на переплетение жилок, и такие же – на горле над распахнутым воротом рубахи. Пламя за его спиной, зыбкое и странно полупрозрачное, перетекало из желто-рыжего в грязно-зеленое; истощенные язычки лопались и опадали. Кроме Макалаурэ, вокруг костра было не больше дюжины эльдар, и все они молчали. Были там и ровесники Макалаурэ, и эльдар помладше. Макалаурэ поднял лицо, медленно обвел присутствующих взглядом, мутным и тяжелым – тогда я еще не знал, что это одно из его, можно сказать, профессиональных умений, – и продолжил рассказывать, выговаривая каждое слово так, что казалось, легкие дуновения воздуха, потревоженного его речью, проникают под кожу щекотным холодком. – У них скверный нюх и плохое зрение, но слух – о, слух у них превосходный. Треснет тонкая веточка под ногой заплутавшего путника, застучит слишком громко его сердце, полное ужаса или радости, сорвется с его губ вздох или всхлип… И можно не таиться более. Можно кричать и хохотать, выть и плакать, потому как нет больше смысла скрываться. Они уже услышали. – А ты что пришёл? – Меня кто-то толкнул в бок, и я, рефлекторно отшатнувшись, увидел Тьелкормо. На лице у него был тот же жуткий окрас, что и у Макалаурэ, и даже волосы были вымазаны в чём-то тёмном. – Просто, – прошептал я. – «Просто» иди слушай детские сказки у костра. Прежде меня бы огорчила эта его нападка, но я уже знал, какое оружие выставлять против кузена. Я его проигнорировал. – Ну, слышишь?! – зашипел он. – Убирайся. Тут только те, кого звали. Ты никаких правил не знаешь. – Они уже услышали, – повторил Макалаурэ напевно, и взгляд его упёрся в макушку Тьелкормо. Один из сидящих ближе к костру обернулся – взвившийся повыше язык пламени высветил тёмную рыжину волос – и я узнал Майтимо. У него лицо было чистым. Он улыбнулся мне. Тьелкормо, тихо фыркнув, отвернулся. – Сам пожалеешь, – прошептал он. – Когда мы начнем охоту. Охоту? Я думал переспросить, но Макалаурэ уронил одно слово, и оно, хоть я и не слышал его прежде, холодной иглой провернулось где-то в животе: – Хиссэ. Так их назвали те, кто видел, но уцелел. Те, кто в безмолвии смотрел, как их друзей и братьев, отцов, матерей, сестёр уносит то, что пришло из тумана. Никто не мог после описать, как они выглядят, потому что никто не мог запомнить. То, что видели глаза, не желал запоминать разум. Лишь в самых долгих, самых мучительных кошмарах являлась к эльдар память, и тогда они кричали… И ничего, ничего не помнили наутро. Макалаурэ улыбнулся, приподняв уголки губ, но глаза его оставались спокойными, обманчиво-сонными. – Хиссэ хуже волков, хуже любых тёмных тварей, – он вдруг перешёл почти что на обычный голос; будто ментор, читающий лекцию о свойстве камня или видах речных рыб. – Тварям нужна кровь, нужны кости, чтобы точить зубы. Некоторые гурманы предпочитают печень или, хм, селезёнку. Ах да, или глазные яблоки… Хиссэ же пожирают имя, память и, в конце концов, душу, и переваривают ее так же легко, как лошади переваривают овёс. Тела они не трогают. Для них это сродни яичной скорлупки. Невкусно. Те, кого пожрали хиссэ, могут ходить, ползать, лежать, могут разговаривать, но слова их – бессвязный набор слов, которые когда-либо произносили их рты. Механическая память, вот как это называется. Но хуже всего не эти, «пустые». Хуже всего те, которых не доели. Уже не целые, еще не пустые. Не помнят имён, но о чем-то их ополовиненная, кровоточащая душа помнит, чего-то жаждет, по чему-то томится… И мучается от голода. Это ужасный, невыносимый голод. Зябкость, которую никогда не отогреть. Плач, которому никогда не вырваться. И если кто-то хочет знать, откуда берутся хиссэ… Из этих. Недоеденных. Десять. Девять. Восемь… Я не сразу понял, что происходит. Пламя дёрнулось, улеглось на угли, потревоженное поднявшейся суматохой. Меня кто-то оттолкнул. Несколько эльдар поднялись и приблизились к Макалаурэ – такие же мрачные, изрисованные кривыми линиями. – Шесть. Пять. Тьелкормо, насмешливо и азартно на меня глянув, присоединился к ним. Это, конечно, была игра. Даже тогда, пока сердце разгонялось, наполняя ноги колючим теплом, требующим ни секунды не стоять на месте, я знал, что ничего страшного, конечно, конечно же, не может происходить. Но ужас подкатил к горлу, и я замешкался. – Три. Два… Охота, билось в голове. Сейчас начнется охота. И, когда Макалаурэ сделал паузу подлиннее, прежде чем пропеть последний такт счёта, теплая ладонь крепко стиснула мою, взмокшую и подрагивающую, и настойчиво потянула. – Бежим, – прошептал Майтимо. – Один. Ветки хлестали нас по бокам беспощадно. Пока мы бежали, Майтимо успел кое-как донести до меня правила игры, затеянной его братом. Нужно было добежать до реки, показаться на глаза одному из разукрашенных, поставленному там для проверки, и затем направиться обратно – и добраться до шумной части праздника, до больших костров, никому из хиссэ не попавшись. Хиссэ, объяснил он, будут играть с закрытыми глазами. Открыть их они могут, только если услышат какой-то звук. И тогда, как и сказал Макалаурэ, «горе тому, кто». Когда мы добежали до реки, игра уже захватила меня. Бег разогнал тревогу, наполнил голову приятным жарким звоном, и я твёрдо решил, что не попадусь на обратном пути никому. Уж точно не попадусь Тьелкормо. Мы с Майтимо кивнули невысокой эльдиэ, у реки наблюдающей за выбегающими из леса, и, не сговариваясь, развернулись, чтобы идти обратно. Хиссэ могли караулить хоть в десяти шагах, и разговаривать было уже нельзя. Ты ведь и сам любил такие игры, помнишь? Удивительно. До того, как мне довелось познакомиться с детьми этих земель, я не предположил бы, что и здесь в ходу игры, предназначенные для качественного, но относительно безопасного испуга. Здесь, где ужас и без того таится в каждой тени. Но позже я понял. В Валиноре мы жаждали испуга, пресыщенные спокойствием до тошноты, а здешние дети пугают друг друга, чтобы обрести спокойствие. Убежать, догнать, спастись, одолеть. Что объединяет и тех, и других детей – так это легкость, с какой они позволяют игре захватить их. Лес сомкнулся над моей головой, и я забыл, что я недалеко от костров. Забыл, что где-то недалеко бесшумно ступает Майтимо, забыл, что дома отец с мамой воркуют над моим новорожденным братом. Валинорские леса не бывали в ту пору тёмными по-настоящему, но и полумрака хватало, чтобы игра пробудила воображение. Я вглядывался в землю, усыпанную крошечными веточками, старыми шишками, еловыми иглами – и боялся наступить не так и не туда. Я пожалел, что не снял сапоги, и, наклонившись, сделал это прямо посреди леса, притулив оба сапога к тонкому клёну, и двигаться стало тяжелее – в пятки то и дело что-то впивалось – и спокойнее одновременно. Иголки липли к ногами, но не хрустели. Кто-то впереди вскрикнул, и я застыл, не смея дышать. Крик сменился вознёй, хрустом, а затем – тихим шепотом, который усилился вдруг со всех сторон, разнёсся эхом: – Хиссэ, хиссэ, хиссэ, хиссэ-хиссэ-хиссэ… Хиссэ отмечали удачную охоту. Кто-то не дошел до костров. А значит – сердце тревожно заныло – этот кто-то сейчас прямо передо мной. Майтимо успел объяснить, что пойманный вынужден играть за команду противника. Сжав зубы, я шагнул влево, надеясь изменить направление, и упёрся плечом в чужое, тёплое. Майтимо коротко сжал мою ладонь и, щурясь, направился вперёд, не тревожа землю, не задевая ветвей. В этот праздник все игры, все истории, все танцы несли на себе отпечаток Великого похода. Но игра, затеянная Макалаурэ, не случалась прежде и вызывала внутри незнакомую волнительную дрожь. Я шел и думал: как это – отнять, прожевать, уничтожить чужое имя? Как это – когда твоё имя уничтожают? Как это – когда хрустит в пасти невидимого, не имеющего тела чудовища, твоя память? Забудешь ли ты, как любишь собирать с деревьев холодные, мокрые после дождя яблоки? Забудешь, каково это, когда мамина рука гладит по волосам, и никакая печаль не может этого вынести? Забудешь, как смешно хрустит морковью любимая твоя лошадь, как ныли плечи после того, как ты впервые смог переплыть озеро, как пронзил стрелой капризную красную ленточку, как… Я представил, как отец выходит к завтраку и не помнит наших с мамой имён. Как берет на руки Турьо и хмурится, не помня, кто это. Как рассеянно улыбается, открывает рот и говорит: «Колесо. Двадцать восемь летел под морем красивый. Ну, разумеется». Это его любимая присказка. «Ну, разумеется». Если бы его съедали по кусочкам – нет, нет, ну хватит – он бы до последнего твердил, что всё это, конечно, «разумеется». – Хиссэ, хиссэ, – зашептал лес, – хиссэ, хиссэ, хиссэ… Я представил, как к Финвэ выходит кто-то из его друзей – там, в тёмных землях, и говорит: «Я голоден». Представил, как отец сидит над полной тарелкой, за его спиной в распахнутом окне покачиваются на ветру цветы, сочные, пахучие, и он поднимает голову и смотрит прямо на меня. И говорит: «Я голоден». – Так-так-так, – вдруг раздается над самым моим ухом, и цепкие мягкие пальцы ложатся на моё запястье. – Рыбья кожура. Васильки повсюду. Ах, как горько.– Дыхание щекочет ухо. Я не могу пошевелиться. – Я очень, очень голоден. Я забираю твоё имя. Я знаю, что это Макалаурэ. Я знаю его голос. Я вижу его красивое лицо. У него тёплые руки, и сам он – живой, обычный. Я знаю это. Но меня начинает колотить, как будто я искупался в ледяной реке. Не хочу, думаю я. Думаю яростно, отчаянно. Я не хочу становиться этим. Макалаурэ заглядывает мне в глаза, и на мгновение мне кажется, они совсем чёрные. Он, верно, принимает моё учащённое дыхание за обычную злость ребёнка, огорченного проигрышем, потому не размыкает хватку, а только продолжает тихо, певуче: – И твою память я забираю, маленький безымянный эльда. Забудь лица всех, кто тебе дорог, голоса друзей, все свои маленькие трогательные привычки. Чувствуешь? Как холодеют руки? Совсем скоро это перестанет тревожить. Повторяй вместе со мной: хиссэ. Хиссэ… Хиссэ… Со всех сторон подхватывают его шепот, и хор голосов выводит эту торжествующую песнь. Я вырываю руку, судорожно всхлипывая, и бегу к кострам, не различая дороги. – Эй! – кричит кто-то мне вслед. Наверное, Тьелкормо. – Тебя поймали! Это не по правилам! Я бегу, бегу, пока не врезаюсь в Арафинвэ. Или, пожалуй, пока он не врезается в меня, раскинув руки, чтобы ловчее было ловить. – Ну, дорогой племянник! Ты что? Что такое? Я не могу ничего объяснить, потому что не могу отдышаться. Арафинвэ сыплет вопросами вперемешку с шутками, но в конце концов замолкает и опускается на одно колено. – Финьо. Да что с тобой такое? Что тебя так напугало? И чего ты босиком? Я слышу шаги, но еще не оглядываюсь. – Хиссэ, – говорю тихо, и здесь, в свете костров, в звоне многоголосого смеха, на поляне, пропахшей смятой травой и теплым вином, это слово кажется чуждым, лишним. Или вовсе выдуманным. Но шаги вдруг смолкают, и кто-то бережно касается моего плеча. – Где ты услышал это слово, Финдекано? – Это Финвэ. От его присутствия меня прошибает такой волной облегчения, что я чувствую, как в уголках глаз моментально скапливается влага. Я прижимаюсь лицом к его груди и медленно, напряженно дышу, пока мерное биение его сердца не успокаивает меня. Сразу становится стыдно. Я представляю, как выглядело со стороны моё появление, и жалею, что на поляне так тесно. Отстранившись, я вижу, что Финвэ с дядюшкой Арьо к моему странному поведению интереса не потеряли – смотрят одинаково внимательно. – Да это же выдумка музыкантов, – говорит Арафинвэ. – Одна из историй, чтобы навести жуть на детишек. У них каждый год по десятку новых. Набивают руку. – Выдумка, – медленно повторяет Финвэ. – Не выдумка? – изумляется дядюшка, но Финвэ не отвечает ему. Ласково гладит меня по щеке. – Не бойся, Финдекано. Арьо, напои его чем-нибудь тёплым. Арафинвэ озорно улыбается. – Финьо сегодня крайне оценил вино. Целый кубок выдул. – Не ври, – возмущаюсь я, и дядюшка, смеясь, утаскивает меня к самому высокому и жаркому костру, и мы сидим там, слушая совсем другие, короткие и задорные истории, пока у меня не начинают слипаться глаза. Я прижимаюсь щекой к плечу Арафинвэ и почти поддаюсь сну, пока передо мной не опускается на колени Макалаурэ. На скулах у него ещё виднеются следы краски, но выглядит он таким подавленным и встревоженным, что я мгновенно просыпаюсь. – Финьо, – тихо говорит он, – прости меня. Я сильно тебя напугал? Я смотрю на него – знакомого, привычного Макалаурэ, и не понимаю, что нашло на меня в лесу. Выпрямляюсь, ежусь от накатившей на поляну прохлады: костер стал ниже, вот-вот догорит. – Финвэ устроил выволочку, – продолжает Макалаурэ, – сказал… Неважно. Это же выдумка, ты знаешь? Нет никаких хиссэ, ничего такого. Просто вышло убедительно. Финьо? Я киваю. Я знаю, что он врёт. На следующее утро я нахожу Майтимо. Он, позевывая, бродит в земляничных зарослях, то и дело наклоняясь, чтобы собрать в ладонь пару ягод. – Это ведь не выдумка, да? Хиссэ – не выдумка. – Напугал, – смеётся Майтимо. – Подкрадываешься тихо, как лисица… Я жду. Майтимо притворяется, что мой взгляд, жгущий ему затылок, ему вовсе не мешает. Аккуратно ступает меж земляничных кустиков, собирает ягоды в подол рубахи. Закончив, подходит ко мне и протягивает ладонь. Я беру с неё ягоду – одну, крупную, и думаю: если Майтимо до сих пор считает меня ребёнком, он ничего мне не скажет. Вернее, скажет, что хиссэ, конечно же, выдумка. А если не считает… – Кано попало вчера, – говорит он. – Финвэ редко сердится, но вчера разошёлся. Думаю, если бы это была выдумка, он бы сам побегал с нами по лесу, стращая всех вместе с Тьелкормо. – Откуда он узнал? Кано? Ему кто-то рассказал? Майтимо качает головой и, будто взвесив, тайна это или нет, объясняет: – У него бывает. Я бы ответил подробнее, если бы сам знал. – Значит, все его истории – правда? К моему облегчению, Майтимо только смеётся. – О, нет, нет, что ты. Он иногда такую ерунду плетёт, что уши сворачиваются… – Я всё слышу, между прочим! – доносится до нас ворчливый окрик, и сонный, всклокоченный Макалаурэ останавливается в пятне золотого света, скрещивает руки недовольно. – Я, значит, всех убеждаю, что это была шутка, а ты что? Надеюсь, ты для меня собрал эти ягоды. – Для Курво, вообще-то. – Это он теперь твой любимый младший брат? Я припомню тебе. Мне уже тогда нравилось слушать, как они переругиваются. Именно Майтимо с Кано: ругань, к примеру, средних сыновей Феанаро вызывала у меня только головную боль вперемешку с недобрыми мыслями. Старшие же могли ворчать друг на друга долго и совершенно беззлобно. Вот и тогда Майтимо, не прерывая мрачное бормотание Макалаурэ, подошел, тихо чмокнул его в затылок и высыпал ему в карман горсть ягод.