Зависимость

Открыв глаза, я долго не могла понять, где нахожусь. Я прищурилась из-за яркого дневного света и попыталась привыкнуть к тому, что он слепит меня. Я хотела поднять голову и осмотреться, понять, где нахожусь, но единственное, что я смогла сделать – это повернуть её на девяносто градусов в левую сторону. Белые потолки и такого же цвета стены бросались в глаза и напрягали меня. Похоже на психушку. Я опустила подбородок и увидела, что накрыта легким одеялом, лишь руки оставались снаружи. Мои запястья были перебинтованы, и я не смогла даже согнуть их. Голова раскалывалась, а руки саднили. Но в проблемах со здоровьем я могла винить лишь себя: вспомнила, как глубоко разрезала кожу, представила лужу крови и навсегда запомнила слова Гарри. «Ты права, это лишь жалость манипулировала мной все эти дни. И поцеловал я тебя, чтобы убедиться в своём могуществе перед девушками, чтобы доказать себе, что любая готова броситься мне в руки, стоит мне только проявить инициативу. И как мне только пришло в голову испытать это на девчушке, которую все пинают в школе и плюют ей в спину. Только представь, как я чувствую себя. Именно поэтому все любят Рэйчел, а ты всегда в стороне. Сначала научись относиться к людям нормально, а потом ной всему миру, что тебя отвергают». Все любят Рэйчел, все уважают Рэйчел, а ты ничтожное существо, которое никогда в жизни не обзаведётся друзьями, потому что ты никому неинтересна, Эмили. Людям неинтересно с тобой, они пугаются тебя, и ты не вызываешь у них никаких чувств, кроме отвращения. Я повторяла эти оскорбительные слова снова и снова и уже жалела, что меня доставили в больницу и врачам удалось сохранить мою жизнь. А что именно со мной случилось? Скорее всего, большая потеря крови и, может быть, что-то связанное с болезнью. Такая обстановка меня явно не радовала, но абсолютное одиночество, которое мне предоставлялось – нравилось мне. Я подумала, что смогу провести здесь чуть больше времени, чтобы не видеть ни родителей, ни школы, ни Рэйчел, не говоря уже о Гарри. В палате был установлен кондиционер, благодаря которому здесь было тепло. Я всё ещё чувствовала, что мне было немного жарко, ведь со вчерашнего дня я не приняла ни единой таблетки, способной сбить температуру. В общем, чувствовала себя я ещё более паршиво, чем вчера. Надеюсь, в больнице меня напичкают обезболивающими и жаропонижающими препаратами, чтобы моё тело расслабилось и я наконец перестала чувствовать физический дискомфорт. Но от чего таблетку они не могли мне дать уж точно – так это от душевной боли. Я знала, что перегнула палку, но это не было поводом так грубо себя вести. Он и понятия не имел, что спровоцирует меня на попытку самоубийства. Я чувствовала себя идиоткой, позволившей манипулировать своими чувствами и действиями. Гарри должен был догадаться, что его слова сломают выстроенные мною стены, а эти стены служили мне защитой. Вопросов было несколько: кто нашёл меня? Кто вызвал скорую помощь? И кто сломал дверь? В доме была лишь мать, а Гарри ушел сразу же после сказанных им слов, боясь встретиться с моей агрессией, а может, и разочарованием. Я плакала так громко, что слышно было, наверное, всему кварталу, и любой сосед мог вызвать полицию, чтобы те арестовали нарушителей тишины. И как бы я ни старалась казаться безразличной, никто не смог бы вытерпеть всё это. А я бы вытерпела, но последняя капля послужили слова Гарри. Сначала он говорит, что ему не всё равно, а следующие его шаги – плевок в спину и удар в живот. В последнее время мои мысли только и крутятся вокруг темы самоубийства, и психолог никак не помог мне. Мне казалось, что эта женщина лишь берёт деньги у матери и весь сеанс говорит на неинтересные темы, которые должны пробудить у меня желание жить. Но, судя по моему сегодняшнему положению, мало похоже, что её терапия работает. Дверь в палату тихо заскрипела, и я медленно повернула голову на звук. – Очнулась? – спросил мужчина в белом халате, и я нехотя кивнула, не имея ни малейшего желания говорить. – Твои родители в коридоре, я уже рассказал им, что с тобой произошло, но, судя по твоему выражению лица - ты знать не хочешь. Мне хотелось сказать, что он прав и что мне всё равно. Но после минутного молчания доктор все же пояснил: моя простуда была фарингитом, я потеряла большое количество крови и мне необходимо времени на восстановление. Я пролежала, пялясь в потолок ещё несколько минут, пока в палату не вошел отец под руку с матерью. Рэйчел с ними не было, и мне стало немного обидно, что она не появилась здесь даже после такого. Мама была заплаканной, а лицо отца оставалось без единой эмоции. Она шмыгнула носом – я увидела улыбку на её лице, и тепло разлилось по моему телу оттого, что мать действительно волновалась за меня. Я была неправа, осуждая её за то, что она не поинтересовалась моим самочувствием. – Эмили, деточка! – воскликнула она и подошла к моей кровати. Я не могла подняться, чтобы обнять её, поэтому она оставила влажный поцелуй на моём лбу. – Мы так волновались… Моё сердце чуть не остановилось, когда я услышала, как Гарри зовёт меня по имени… – Что? Гарри? – я переспросила охрипшим голосом. – Да! Парень Рэйчел, ты должна знать его, такой хороший мальчик! Он пришёл к нам, но я сказала, что Рэйчел нет дома, а он попросил разрешения подождать её. И когда он поднялся к ней, то услышал крик и зашёл к тебе в комнату, чтобы посмотреть, что случилось. Но тебя нигде не было, а дверь в ванную оказалась заперта. Ее пришлось выбить… – она проговорила все это на одном дыхании, мое лицо искривилось от его ужасной лжи. – Когда я увидела тебя, думала, сознание потеряю, но Гарри быстро вызвал скорую помощь. Я кивнула, не зная, что ответить. Я не видела смысла уличать его во лжи, рассказывать родителям, что Гарри и был причиной моего ужасного поступка. Пусть мама восхищается им дальше и думает, что Рэйчел наконец нашла достойного парня. Я чувствовала себя так мерзко, но и мысль о том, что он попытался спасти меня, радовала меня и отдавалась приятными ощущениями в груди. – Ты говорила, что занятия с психологом проходят хорошо и что ты в порядке. Я не могу понять, зачем ты сделала это снова, Эмили… – она уже начала шептать. Отец не проронил ни слова и только с суровым выражением лица внимательно следил за беседой. – Не волнуйся, мам. Я просто идиотка, – попыталась я улыбнуться, но вместо улыбки вышло её жалкое подобие. Она улыбнулась в ответ и переглянулась с отцом. Он молча вышел из палаты и оставил нас одних. Я была обижена его поведением: он мог хотя бы сделать вид, что расстроен и что ему не все равно. Моя мама придвинулась ближе ко мне и заговорила: – Не злись на отца, он просто… немного шокирова, – сказала она, и я кивнула. Её слова мало убедили меня, но я не держала зла на отца. – Ты так много крови потеряла, и тебе делали переливание. – Правда? И кто был донором? – я вопросительно уставилась на неё. – Мы с отцом не подошли. Рэйчел ещё не было дома, и мы не стали тревожить её. Гарри был единственным здесь, и нам так повезло, что у вас одна группа крови. – Что? И вы позволили? А вдруг, а вдруг он болен чем-то? Вы хоть проверили? – я поняла, что придираюсь. Но лучше так, чем быть благодарной ему – он сам подтолкнул меня к самоубийству. – Успокойся, Эмили. Ты должна быть благодарна, что он согласился. Ведь, насколько я знаю, вы не общались, – проговорила она спокойным голосом, и я сдержалась, чтобы не закричать от её неверного предположения. – Ладно, хорошо. Я хочу спать, вы можете не оставаться с отцом, – я не солгала, действительно чувствовала усталость и, мне казалось, хороший сон не повредит. – Хорошо, милая. Выздоравливай, – она поцеловала меня в макушку, и скрылась за дверью. Через несколько минут в комнату вошла медсестра, чтобы дать мне выписанные лекарства. Я спросила её, можно ли мне обезболивающего, и она доброжелательно кивнула, выходя за дверь. Я дождалась таблеток и, выпив сразу две, с трудом перевернулась на бок и уснула.

***

Приоткрыла глаза, в комнате было темно, лишь луч света из коридора сквозь щель в двери пробрался внутрь. На улице была кромешная темнота, и даже луны не было видно. Сил встать с кровати, чтобы включить комнатную лампу – у меня не было. Мне стало чуть лучше после сна, и таблетки обезболивающего подействовали. Я боялась опираться на руки, чтобы раны не начали кровоточить. Перевернулась на другой бок, чтобы проверить наличие лампы на тумбочке, и моя рука наткнулась на что-то гладкое. Скорее всего, это был пакет, но я не помнила, чтобы мать оставляла мне что-то. Дотянувшись до включателя светильника, я крепко сжала его, правую руку пронзила резкая боль. Я зажмурила глаза от яркого света, я смогла хорошо рассмотреть половину комнаты и мою кровать и удивилась. На тумбочке лежал пакет, а рядом с ним – букет из разных цветов, в него была вложена небольшая открытка. Сначала я достала пакет и, подвинув его к себе, почувствовала фруктовый запах, мне так его не хватало. Внутри оказался пакетик с мандаринами, которые я любила больше всего, немедленно принялась аккуратно чистить кожуру. Я чувствовала слабость в руках, но мои длинные ногти оказались как нельзя кстати. Когда мандарин был практически дочищен, я случайно брызнула соком себе в глаза и в разочаровании застонала. Я, как маленький ребенок, радовалась обычной мандаринке и в спешке попала себе в глаза цитрусовым соком. Сунув маленькую дольку в рот, я потянулась за открыткой, вставленной в букет. Кто-то поставил его в небольшую вазу. Я развернула открытку и быстро пробежала взглядом по строчкам. Моя кожа покрылась мурашками, я замерла, перестав жевать мандарин, и почувствовала, как учащается моё сердцебиение.

«Надеюсь, тебе понравились цветы и фрукты. Нам нужно поговорить, Эмили. Это важно - Г. х»