Трудно жить по правилам

💜💚💜

      Телефон не переставал гудеть, как заговорённый. Чонгук несколько раз пытался нащупать его на прикроватной тумбочке, но каждый раз, стоило ему дотронуться до его металлического корпуса, как тот умолкал, и альфа снова засыпал крепко, словно он целый год не спал. Волосы после ночи были взъерошены, под глазами залегли синяки, а на лице остались заломы от подушки. Он крупно вздрогнул и утробно зарычал, когда телефон зажужжал снова.       — Да твою ж ты дивизию, — промычал он забитым голосом, и схватив телефон, шлепнул им себя по лицу, успев провести пальцем по экрану.       — Доброе утро! — пропели оттуда, и Чонгук нахмурился чьей-то доброжелательности с самого утра пораньше, — Господин Чон, мы получили Ваши анализы, и Вы можете подъехать, забрать их, когда Вам будет удобно, — видать, что у кого-то настроение было получше, чем у него, — Мы работаем до вечера, поэтому Вы можете не спешить с утра пораньше... — от благодарочка!       — М-мг, — грубо перебил он сладкоголосого жаворонка, не выдерживая такой приторности с самого утра, — Я заеду, — на том конце провода от такого хмурого голоса немного поостыли, но потом Чонгук услышал, как этот кто-то хотел быть ещё настойчивее и приветливее, и, прокашлявшись, там пропели, — Всегда к вашим... — и Чонгук нажал на отбой, скривившись, одним глазом глядя на время.       Семь часов утра!       Они там совсем с ума посходили? Кто звонит так рано, да ещё и орёт в трубку таким голосом, от которого хочется накрыться подушкой, только бы не слышать его!       Сон перебили, как того червяка, напополам – ему бы ещё поспать с полчасика!       — Кто звонил? — прогудел Тэхён в подушку, но просыпаться и не думал.       — Никто, спи, — прохрипел Чонгук и закрыл глаза, от всей души надеясь поспать ещё немного.       Но кто-то уже проснулся, маякуя ему снизу, одним глазом наблюдая, как там дела на периферии, выглядывая из-под резинки трусов. Альфа перевернулся на живот, но его собрат решил действовать по-своему, то есть помешать заснуть, восставая из пепла, как птица Феникс или птица Говорун – ему бы только пошариться где-нибудь и шухер навести!       — Сука, — прорычал Чонгук, — Взял и разбудил, падла, — ругал он обоих – того противного соловья и своего баламута, и о каком сне может идти речь, если его фраер уже вздыбился, как конь, а в яйцах начало подпирать. И откуда только столько спермы в нём?       — Что-то случилось? — прохрипел Тэхён и, совсем не помогая мужу «успокоиться», повернулся к нему спинкой, выпячивая попку, как какой-то провокатор!       — Ничего не случилось, спи, — прошептал Чонгук, а сам уже смотрит вниз, как его фраер уже унюхал своё, и прям дорожку пунктиром провёл, гад!       И вот что делать?       А ничё! Де-ейству-уй!       Пропела ему бодренькая совесть, что если дают – значит нужно брать, тем более, что всё законное. И тут сон, как рукой сняло, трусы тоже полетели на пол, шортики с мужа соскользнули, как маслом намазанные, и даже Тэхён подвинулся ближе, а сам, якобы, не жу-жу, мол, спит он... Хотя сам придвинулся ещё ближе, пока не почувствовал, как толстый член мужа упёрся между его половинок. Чонгук завёл руку под спину омеги, таким образом подстраивая его под себя, а Тэхён уже и ножку поднял, раскрываясь ещё больше.       — Ты спишь, да? — прошептал Чонгук ему на ушко, кусая за мочку, а потом перешёл и на загривок, кусая сильно, но нежно, — Спи-спи, — такая игра нравилась обоим, и каждый играл свою роль, якобы Тэхён – его спящий красавец, а Чонгук храбрый рыцарь, решивший таким образом разбудить загадочного принца, — Только ты крепко спи, а то тебя могут услышать, — пошутил Чонгук, а сам уже и в наступление пошёл, пробираясь в самую глубь замочной скважины, чтобы раскрыть своим ключом волшебным огромные оковы принца, высвобождая на волю истомившуюся душу...       И сразу приник к губам, раскрывшимися для него, и бог с ним, что запах с утра не комильфо, боже мой, разве им впервой миловаться с утренним амбре? Они целовались глубоко, впиваясь в рот друг другу, пока Чонгук входил в него всё глубже и сильнее, и ощущали себя единым целым, когда альфа прикасался к маленьким яичкам омеги, плавно переходя и на изнывающий член. Тэхён изгибался под давлением, открывал рот шире, и изо всех сил старался молчать, но это выходило из рук вон плохо. Фрикции нарастали, как и движения мужской руки, елозящий по паху, потом по тонкой талии мужа, а потом и выше, на грудь, и на шею, сдавливая подбородок, не отпуская его губы, и снова вниз, где всё уже кипело и грозилось превратиться в потоки семени. Чонгук привстал, поднимая за собой и Тэхёна, ожидая, когда он схватится за грядушку, глядя на изящный прогиб его спины. Он сразу набросился на него, словно изголодавшийся за ночь, а Тэхён упал на подушку, прогибаясь ещё сильнее. Ещё несколько ярких фрикций в этой позе и Чонгука понесло куда-то...       Только не туда...       В голове что-то блеснуло, будто плетью, и он почувствовал, как спину обдало холодом, а дыхание спёрло. Мотнув головой, отгоняя видения того дурацкого сна, он почувствовал, как эрекция спадает, и прям с каждой секундой тает его мужская сила, и это казалась полным фиаско, но... Он приказывал себе не думать об этом, но мысли, как ножи, так и вонзались в него, нарушая его планы. Он крепко зажмурился, совсем не желая видеть себя в таком плачевном состоянии, и глянул на мужа, как тот находился в этой позе, слишком призывно раскрываясь перед мужем, и Чонгук позорно понимал, что его член стал слишком мягким! Вот так, чёрт побери, и он ничего не мог с этим поделать! Ещё пару раз он вогнал его, но из-за потери крутости член выскочил, повисая, как подбитый воин на амбразуре. Стыдом его полоснуло, как плетью, и он увидел, как Тэхён оборачивается, и в его глазах назревает вопрос и удивление, но омега тактично промолчал, разворачиваясь к мужу.       — Ч-ш-ш-ш... — шептал он ему, целуя в губы, и Чонгук заморгал часто, не понимая, что с ним происходит, — Не волнуйся, милый, — омега целовал мужа в шею, а Чонгук обнимал его, словно потерянный, — Это просто нервы, дорогой... Просто нервы, — Тэхён целовал его часто, нежно, покусывая ключицы, спускаясь ниже на грудь, а потом и ещё ниже, туда, где было начало положено, но конца так и не случилось, — Хочешь, я всё сделаю сам? — он надавливал руками на грудь мужа, прижимая его к постели, и Чонгук упал на подушку, отдаваясь во власть супругу.       Закрыв глаза, он так явственно ощущал губы на своём члене, как его тёплый язык скользит по уздечке, как он переходит на мягкую головку, как Тэхён ловко загребает двумя ладонями его ноющие яйца, и он почувствовал, что его, наконец-то, уносит эйфория... Дыхание участилось, когда Тэхён полностью вобрал в рот его член, ещё не окрепший, но с каждой секундой он рос, и самоуверенность Чонгука возрастала в разы, когда его весь половой орган уже не мог вмещаться во рту его омеги.       Чонгук касался его волос, не отрывая взгляд от того, как тонкие омежьи пальцы обхватывают ствол полового члена, как Тэхён прикрывает глаза, прячась за ресницами и чёлкой, а потом он украдкой бросал взгляд на мужа, и Чонгук затаивал дыхание, заворожённый этой картиной. Сердце билось быстрее, когда Тэхён не мог молча принимать окрепший член, и на каждое его погружение он тихо стонал, ощущая, что Чонгук больше не может себя контролировать. Подаваясь навстречу его тёплым рукам и горячему дыханию, Чонгука пеленой накрыло, когда его тело, наконец-то, содрогнулось в ярком оргазме. Обхватив тэхёново лицо ладонями, альфа потянул мужа на себя, и поцеловал его жадно, страстно, повалив того на подушки, нависая над ним горой.       Оторвавшись от его губ, он долго смотрел на супруга, любуясь им... Как его губы опухли, и стали такими призывными, как глаза смотрели с любовью и нежностью, а потом Тэхён улыбнулся ему, той самой мальчишеской улыбкой, которая так легко покорила Чонгука.       — Я хочу сегодня устроить для нас праздник, — шептал омега, а Чонгук с удовольствием смотрел, как Тэхён краснеет и глаза опускает, — Ты не забыл, какой сегодня день? — и Чонгук, захлопав глазами, отчаянно стал копаться в памяти, перебирая возможные праздники...       И правда, а какой сегодня день..?       — Какой? — притворившись, что он, ну конечно же знает, какой сегодня день, Чонгук с глупой улыбкой смотрел, как его супруг, закинув руки над головой, выжидательно смотрит на мужа, пока у самого в голове шла битва столетия.       — Я накрою стол, зажгу свечи, постелю скатерть и открою шампанское, — как самую сокровенную тайну шептал ему Тэхён, а Чонгук загадочно и вопросительно вскидывал брови и гладил его красивый животик, ожидая продолжения, типа, ну а вдруг омежка и проговорится, так Чонгук и подхватит эту идею, — А на десерт буду только я... — и Тэхён закрыл лицо руками, пока Чонгук целовал его пальцы, на которых очень хотелось видеть новое колечко...       — Так какой же день? — переспросил Чонгук шуточным тоном и поймал укоризненный взгляд мужа, ну а потом, как говорится, была не была, ляпнул то, что омеги обожают, — Наша годовщина..? — и глазки Тэхёна блеснули, а Чонгук незаметно выдохнул, благодаря господина «Случая», что он так кстати появился, как заяц из шляпы фокусника, пока Тэхён не видел его лица, обнимая и пища в ухо, что у него самый лучший муж, не забывший такое знаменательное событие! Кто бы сомневался? Только...🤫🤫

💜💚💜

      Его терзали противоречивые чувства. Чонгук шёл по коридору, и хотел всё бросить и уйти, закрывая за собой эту дверь, но какое-то внутреннее ощущение заставляло его идти дальше. Он чувствовал себя тем самым кроликом, который против своей воли идёт в пасть удаву.       За стойкой регистрации стоял совсем другой человек – омега приятной наружности, за сорок лет, или немногим больше.       — Добрый день, — Чонгук посмотрел на часы на стене – они показывали полдень, — Я пришёл забрать свои анализы, — он неотрывно смотрел, как медработник складывал какие-то документы, а потом глянул на посетителя с улыбкой.       — Дрбрый... Как Ваше имя? — спросил он, и Чонгук узнал этот певучий голос, и ему сразу стало стыдно, из-за того, как он грубо прервал их утренний разговор.       — Чон Чонгук, — и он сразу заметил, как красивые брови омеги взлетели на приятном лице, но к своему облегчению, альфа не увидел ни агрессии, ни какого-либо желания вернуть грубость любым способом, — Вы меня простите, ради Бога, — залепетал Чонгук, уже понимая, что они-таки раскусили друг друга, — Я утром повёл себя очень невежливо, — он ожидал чего угодно, но только не того, что этот человек просто посмотрит ему в глаза, потом улыбнётся, а потом, на удивление альфы, он пожмёт ему руку, как старому знакомому, и на его сердце станет легче, словно камень оттуда свалился.       — Не стоит так беспокоиться, молодой человек, — омега был искренен, Чонгук это видел в его глазах и улыбке, — Все мы люди, все мы ошибаемся, а иногда и палку перегибаем, но, — он поправил бейджик на халатике, а заодно и причёску, — Главное – это вовремя осознать свою вину, и предупредить бурю в стакане, — и он снова улыбнулся, глядя на лицо посетителя – вроде и взрослый мужчина, почти тридцать лет, а смотрит так, словно он подросток, застрявший в пубертате, — Скажите мне снова своё имя, пожалуйста...       — Чонгук... — напомнил он, и почувствовал, что обрёл второе дыхание, — Чон Чонгук, — он потёр ладонями по брюкам, когда понял, что и они вспотели.       Медбрат развернулся к стеллажам, выдвигая оттуда длинную полку с большим количеством справок, перебирая их по алфавиту, а сердце Чонгука трепыхалось, как те самые букашки под ночной лампой.       — Вот, — прозвучало, как итог его мучительных ожиданий, и Чонгук смотрел, как омега вкладывает распечатанный лист в его карточку, — Вас позовут, а пока присядьте во-он там, возле того кабинета, — и он указал рукой в самый конец коридора, — У нас такие правила, — объяснил он напоследок, и сам направился именно к тому кабинету, оставляя альфу стоять на месте, как вкопанного.       Время уходило, Чонгук смотрел на часы, как минуты таяли, а ему бы в самый раз, да и вернуться на работу бы. Все, а это было всего лишь четыре человека, повернули головы, когда по коридору шёл никто иной, а тот самый доктор, представившийся, как Чон Хосок.       — Я прошу прощения, — с поклоном он обратился ко всем присутствующим, — Был срочный вызов, — и не говоря больше ничего, зашёл в кабинет, и туда же, вслед за ним, прошёл молодой помощник, лет двадцати с небольшим.       — Прошу Вас, — спустя двадцать минут из кабинета вышел помощник, и настала очередь Чонгука, и он, выдохнув, зашёл в кабинет, сразу осматривая неказистое внутренне убранство.       — Присаживайтесь, располагайтесь, — предложил доктор и Чонгук сел напротив него, — Ну, что тут у нас? — и ассистент передал ему ту самую карточку, которую ранее принёс медбрат, и Чонгук заметил, как доктор молчаливо попросил помощника оставить их наедине.       Доктор какое-то время изучал информацию, что-то записывал, ну а потом, посмотрев на альфу перед собой, улыбнулся.       — Ну вот, а Вы боялись, — сказал доктор Чон, глядя на мужчину, — Всё прекрасно, я Вас поздравляю, — и он передал справку Чонгуку, глядя на него, ожидая видимо каких-либо вопросов, но, так и не дождавшись таковых, продолжил, — Что и требовалось доказать, так сказать, — и он сложил руки перед собой, как это делают все врачи, — Вы были совершенно правы – Вы не имеете к тому несчастному никакого отношения, — он развёл руками, мол, такая вот у нас работа.       Чонгук почувствовал такое чумовое облегчение, хотя он и был уверен, что так и будет, но теперь доказательство было у него на руках! И ему прям сейчас захотелось вскочить из-за стола, выбежать из кабинета, потом из этого здания, и вскочить на парапет, и, расставив руки, закричать,

— Вот она, свобода!!

      А потом засмеяться громко, и пусть бы на него смотрели косо, и пусть бы вертели пальцем у виска, пусть!!! И он бы упал прям на газон, и следом бы проехала коммунальная техника, обдавая его мощной струёй воды!! И он бы намок, с головы до пят, но так бы лежал и смеялся!       Чонгук держал в руках этот листок, который покажет всем, кому только захочется, хотя, если быть честным, кому оно нужно, а потом сожжёт его, как сжигается всё ненужное, оставаясь пеплом. Он смотрел на эти записи и ничего не понимал, что это за каракули такие и цифры, но разве это важно, Господи..?       — Мы приносим Вам свои извинения, но Вы же понимаете, что это не мы потребовали эти анализы, а следствие так назначило, — доктор говорил, пока сам Чонгук кивал головой, едва вникая в его слова, — А мы всего-навсего исполнительные, так сказать, органы, — он ещё записал что-то в его медкарту, и сразу закрыл её, как бы на этом ставя точку, — Вы совершенно освобождены от каких-либо обязательств, поэтому, я Вас ещё раз поздравляю... — Чонгук смотрел на его приветливую улыбку, и ощущал, как в лёгких бушует приятное неспокойствие, — К этому ребёнку Вы не имеете никакого отношения, так что будьте совершенно спокойны! — и вот он получил эти хорошие новости, и пора бы уже и честь иметь, и уходить...       Чонгук встал со стула, топчась на месте, не в силах унять улыбку, и повернулся, собираясь уходить, но что-то ему не позволяло так просто распрощаться... И какое-то любопытство взыграло в нём, а внутри что-то зашевелилось – бабочки, что ли..?       — Доктор, а что здесь написано? — Чонгук опять глянул на исписанный листок, но внезапно подумал, а зачем, собственно он спросил, хотя какая теперь уже разница, — А то тут, наверное, на латыни всё расписано, да? — он слышал дрожание своего голоса и понимал, что возможно сейчас выглядит чутка сумасбродно, и ляпает лишнего, но он улыбался, всё ещё не веря своему счастью...       Врач протянул руку, забирая справку, вчитываясь в слова, и у Чонгука что-то кольнуло, когда доктор Чон вскинул на него взгляд, короткий такой, лишь пол-секундочки... А потом он снова читал и читал, и Чонгуку показалось, что он намеренно затягивает время, и почувствовал, как уголки его губ неминуемо опускаются, а по спине идёт холодок...       Врач снова глянул на альфу, и улыбнулся, уже совсем по-другому, одними только губами, глаза же его оставались серьёзными. И отчего-то у Чонгука от этой недоулыбки в животе всё сжалось в ледяной комок...       — Тут такое дело... — начал говорить доктор Чон, не глядя в глаза альфе, — Да Вы присядьте, — и Чонгук сразу сел, глотая тугой комок, предчувствуя что-то, — Просто Вы... — и врач тоже сглотнул слюну, Чонгук это увидел, и он уже пожалел, что не ушёл сразу, — Вы в принципе... — Чонгук приблизился немного, наклоняя голову в сторону, прислушиваясь к мягкому тембру голоса, а в затылке что-то противно зашевелилось, — Вы... — врач прокашлялся, — Вы не можете иметь детей, так как... — он почесал нос, тем самым пряча неловкость, и снова глянул на пациента, возвращая ему справку, — Так как Вы... Вы стерильны... — и доктор Чон ожидал чего угодно, но...       Пациент встал, держа бумагу в руках, смотрел на неё как-то глупо, глазами хлопал, потом зачем-то перевёл взгляд на стены, потом опять на доктора, а потом он пошёл к двери, и застопорился там, не решаясь покинуть кабинет.       — Подождите... Подождите... — Чонгук какое-то время смотрел в исписанные строчки, где ровным почерком были написаны непонятные слова и цифры, и какие-то символы, тоже непонятные, — Может быть... — он повернулся и посмотрел на врача, как тот выжидал продолжение, но видимо ему не очень хотелось этого, и всё же доктор проявлял терпение, — Это наверное какая-то ошибка... — выдавил из себя Чонгук и сам не понял, как он смог улыбнуться, хотя то, как растянулись его губы, трудно было назвать улыбкой, — Этого не может быть...       — Ошибки мы тоже учитываем, конечно, — доктор наклонился над столом, — Но... В Вашем случае её нет... Мы перепроверяли дважды, и результат был такой же, — доктор выдохнул, глядя, как меняется выражение лица пациента, как он пытается сглотнуть слюну, как он бледнеет на глазах, и в этот момент доктор Чон возненавидел свою работу... — Вы не отец этому ребёнку, и это сто процентов, и вообще... — он понимал, что ищет подходящие слова, но они всё равно были жестокими, и, не найдя, что ещё сказать, просто развёл руками, — Вы никогда не сможете стать отцом, я сожалею... — закончил он почти шёпотом.       — Как это..? Как... Это... возможно..? — каждое слово давалось ему с трудом, — А я?.. — он на каждом слове заикался и ему это давалось с огромным трудом, — А мой сын..? А я..? А мы..? — он глянул на доктора, как тот в непонимании смотрел на пациента, а потом доктор Чон кажется понял и просто закрыл глаза, а потом лишь одними губами произнёс, пожимая плечами, — Простите... — и ему правда было жаль этого человека, который за какие-то несколько секунд превратился в ранимого мальчугана, прознавшего страшную тайну.       Казалось, что Чонгук сейчас задохнётся... И мозг, словно издеваясь над ним, выводил жуткие кадры, словно какой-то злой лицедей крутил старый и немой фильм, где с треском и потёртостями, под весёлую музыку, появлялись кадры, на которых он видел себя, потом и Тэхёна, и их Чонсона... Как они играют в счастливых родителей, а они просто счастливая семья... А внизу, под этими кадрами, идут титры-слова, пока сами эти лицедеи изображают радость и слишком слащаво стараются выдавить из себя мнимое счастье.       И наступила тишина...       Где-то по коридору шли люди, потом раздался чей-то неуместный смех, потом и звонок телефона, потом кто-то постучал в дверь, а доктор что-то ответил...       Только это всё слышал один доктор Хосок, пока Чонгук стоял возле двери, не в силах пошевелиться. Он смотрел перед собой, а в голове всё онемело, словно он оказался в вакууме. И как ему казалось, нужно было что-то сказать, ведь он находился в кабинете врача... Ведь он столько раз посещал врачей, и всегда звучала одна и та же заезженная фраза, как прощание и пожелание выздоровления, а потом и долгожданный выдох...       Перед глазами всё куда-то стало уходить...       Он схватился за ручку, нажимая на неё, но она не поддавалась, будто кто-то эту дверь запечатал снаружи, и её теперь невозможно будет открыть. Он повернулся и зачем-то посмотрел на окно, и быстрым шагом двинулся к нему, едва понимая, что его относит по инерции в сторону. Ещё пару шагов и Чонгук почувствовал, как его кто-то хватает под мышки, а потом какой-то непонятный треск, потом удар, и он не понял, как он со всего своего веса упал на стул, который пошатнулся под ним, но выдержал вес человека. Он слышал чьи-то голоса, они пугали его, они тянулись, как резина, они трещали, они наслаивались друг на друга, они скрипели... А потом резкий запах нашатыря и вода, потом брызги в лицо, а затем... Он увидел перед собой глаза Тэхёна и его улыбку... Чьи-то руки ложились на его лицо, кто-то поворачивал его голову, но почему-то у него шея затекла... И его лицо казалось таким детским... На нём отпечатывалась обида, горькая такая... Подбородок дрогнул и губы исказились, а из глаз брызнули слёзы, и всё покрылось туманом, уходящим куда-то в тёмную даль...       Звуки его тяжёлый и шаркающих шагов отскакивали от стен, словно кто-то следом за ним бросал в воду камни. Свет на потолке слепил глаза, и Чонгук по наитию шёл к выходу, не замечая никого из прохожих, которые смотрели ему вслед. Кто-то из них смотрел на него удивлённо, кто-то цыкал ему в спину, вертя пальцем у виска, не понимая такого невежества.       На улице снова начинался дождь, как в лучших традициях драмы... Он стоял и совсем не замечал, как намокала одежда, как усиливающийся дождь хлестал его по лицу...       Он ехал домой, не обращая внимания, как ему сигналят водители, как он несколько раз проехал на красный, и где-то там, за ним, две машины столкнулись на повороте. Горло першило и в лёгких воздуха не хватало, когда он держался за руль, как за последнюю надежду.       Он видел свой подъезд и дверь, за которой стоял мальчуган и говорил по телефону. А в душе не кипело, совсем нет... Там словно всё заморозилось... Он едва понимал, что не дышит, и каждый новый, и такой редкий вдох, приносил ему нестерпимую боль...       До квартиры он поднимался медленно, будто каждая ступень для него была, как плита бетонная, своей тяжестью прижимавшая его к земле. Уже по наитию он открыл дверь, и его снова обдало ароматом лаванды... В квартире было непривычно пусто... Стрелки часов гулко отбивали ритм в кухне, и им аккомпанировал холодильник. Свет в прихожей, как обычно, был включён, и Чонгук, не разуваясь, побрёл в спальню. Стоя в дверях их комнаты, он смотрел на их кровать, где они ещё утром занимались любовью, и ему показалось, что вот сейчас его и порвёт на атомы... Ноги стали ватными, и он не смог больше удерживать вес своего тела. Так и рухнул на пол, опираясь на стену, а потом его повело в сторону, и он упал, глядя размыто на тонкий слой пыли под кроватью, и несколько ярких кубиков у самого плинтуса...       Первый спазм выбил из него воздух, и грудь сдавило. Рот искривился, и он почувствовал, как горло пережимает тисками... Первый крик, и он содрогнулся от самого себя, а потом... Потом он уже не помнил, как боль накатывала на него, как цунами, как она душила его, как она рвала его на куски, как он мучительно умирал...       И где-то далеко, как эхо, Чонгук слышал слова доктора, что он никогда не сможет стать отцом...       Он лежал на полу, кричал и рвал на себе одежду, царапая и тело, моля небо заменить душевную боль на физическую. Он вопил и, кажется, что проклинал весь род омежьий, что они могут так жестоко поступать. Он не мог поверить, что с ним такое происходит, и как вообще такое могло произойти?!       Его Тэхён...       Его единственный...       И только подумав о нём, как память чётко воспроизвела его смех, его голос, его руки, красивые такие... И его, словно мало ему боли, унесло во времени назад, напоминая, как сладко ему было...       Чонгук ясно помнил тот день, как он остановился на светофоре, и просто ждал, когда появится зелёный свет, и совсем случайно повернул голову.       И так и замер...       Он смотрел на заведение, где толпами собираются омеги, бо альфам там делать нечего, а сзади уже стали сигналить нетерпеливые водители, но Чонгук не мог глаз оторвать... Он стоял, словно в свете софитов... И ему бы да весь мир бросить к ногам и молиться на его красоту... Узкие джинсики и тонкая футболка, оголившая одно плечо, и фартучек, полностью напичканный всяким хламом для парикмахеров. Ног омеги Чонгук не видел, хотя окно и было почти в пол. Это чудо ходило вокруг кресла, щебеча о чём-то с клиентом, смотрело на посетителя в отражении зеркала и вскидывало идеальные брови, всё время касаясь волос омеги.       И Чонгук поплыл...       Вот так, словно под ним включили обогреватели, а во рту пустыня образовалась и тело отреагировало сладостным всплеском. Он смотрел на эти руки, на руки художника, он бы сказал – на эти длинные пальцы, без колечек и маникюра, а только тонкий браслет на изящном запястье был единственным украшением. Чонгук представлял эти руки на себе, как они там наводят свою суету, пока его мысли уже сплетались в морские узлы. И тут он увидел, как это чудо улыбнулось... Так по-настоящему, так чудно́, так необычно... И Чонгук почувствовал, как чешутся его губы, как они отчаянно требовали коснуться этих уст, которые умеют так красиво улыбаться... А сзади него уже выстроилась очередь и машины сигналили, как ополоумевшие, и тут этот загадочный омега глянул на него... Вот так, глаза в глаза, и так пронзительно, что Чонгук почувствовал, как по спине током бьёт...       Омега тогда подошёл к окну, едва разбирая в бликах лицо водителя, и так внимательно смотрел, как из-за какого-то недотёпы пробка образовалась. Пожав изящными плечиками, он вернулся к работе, снова начав ворковать с клиентом, а Чонгук, выжав сцепление, уже ехал по дороге, отчаянно высматривая улочки и проулочки, через которые можно было бы проехать обратно, только бы снова увидеть его.       Сколько раз он тогда колесил по району, прежде чем осмелился пройти мимо салона, но однажды он всё-таки решился. И понял, что больше не может доводить себя до пика в ванной, представляя этого принца. Каким чудом он тогда выдержал эту стрижку, Чонгук бы и не вспомнил, но он сидел с таким лицом, что весь небольшой персонал в этом маленьком заведении, название которого он так и не узнал тогда, сидели и косились на него, пока сам Чонгук благодарил всех Богов, что он был накрыт пеньюаром для стрижки, и его позор в штанах не был выставлен на всеобщее обозрение.       Сколько раз он после этого посещал салон, прежде чем решился пригласить его на свидание, и выпить чашечку кофе. И заканчивались их свидания так неожиданно, когда Тэхён, «вспоминая», что у него дел по горло, едва касался щеки альфы, и исчезал, оставляя Чонгука в раздрае, и опять с проблемой в штанах. Тэхён был настолько стеснительный, что Чонгук вымаливал каждый поцелуй, пока омега мило хихикал и краснел, слушая комплименты. И сколько у них было таких свиданий, прежде чем всё закончилось жарким поцелуем в его подъезде.       А потом...       Потом они с ума сходили, когда не выдержав только «свиданий», Чонгук, наконец-то, опробовал его и не мог оторваться от сумасшедшего запаха лаванды и его тонкого тела, которое билось в наслаждении в его руках.       ...Сейчас он не мог представить, где и когда они свернули не там. Как так получилось, что они попали в эту западню, и что навлекло беду на их семью. Он ведь всегда поступал по-честному, он не уставал повторять сыну, что нужно жить правильно, что нужно жить своей жизнью, чтобы их поступки не могли никого ранить.       А что теперь?!       Теперь всё это оказалось ложью?!       Он будто стоял на краю бездны, надеясь, что хоть какие-то ответы ему придут на ум, так отчаянно надеясь на покой и ощущение, что это всё чья-то глупая шутка! Ему казалось, что какая-то неведомая сила вырывает ему душу, пока он пытался нормально дышать.       И внезапная мысль, посетившая его голову, заставила его нахмуриться до боли в голове, до свиста в ушах.       А что если..?       А что если этот сон...       Если это всё было каким-то предупреждением? И тот, кого он не смог рассмотреть во сне, человек, которого он знает? И только дойдя до логического завершения, он простонал, согнувшись ещё сильнее, совсем не представляя, кто бы это мог быть. И хотя разум искал любой выход, сердце не хотело верить! И даже мысль такую оно не хотело подпускать к себе, веря в любовь Тэхёна.       Но факты...       Чёрт бы их побрал, эти факты, эти бездушные факты, говорящие о том, что он никогда не сможет быть отцом, а значит...       Чонсон...       Не его сын?!       И значит он...       Совсем не батя?       Мысли убивали его, они жалили его, как осы-убийцы. Он смотрел на их комнату, и везде видел заботливую руку своего супруга.       Предательскую...       Кое-как он смог встать, и сразу в поле его зрения попались цветы... Его цветы, что он дарил совсем недавно. Он схватил эту вазу и оглох на мгновенье, когда она разбилась о стену напротив, и осколки попадали на их кровать. А потом в ход пошло всё, что попадалось ему под руку. Он не щадил ничего, и даже новый грузовичок сына не смог остаться невредимым.       И пока он громил их спальню, из головы не уходил образ Тэхёна, с развивающимися, по ветру, волосами, и застенчивой улыбкой на прекрасном лице...       Как он мог?!       Ему снова что-то попалось под руку, и он, не глядя на предмет, запустил его в зеркало раздвижного шкафа-купе. Стекло с грохотом разлетелось на крупные осколки и сумасбродное желание накрыло его, когда он, что было силы, схватил осколок в руки, глядя на своё отражение, вернее на свои, горящие гневом глаза, не чувствуя, как острое стекло режет его ладонь.       Он дышал, как полоумный, когда увидел в просвете покарёженой фанеры шкафа ряд с одеждой мужа. Бросив стекло и не замечая крови, он подошёл, рассматривая блузки и футболки мужа, а потом... Схватив их в охапку, он упал с ними на пол, вдыхая такой любимый аромат...       Сколько времени он так пролежал, Чонгук не мог знать, и пока на его лице не высыхали слёзы, он смотрел перед собой, словно в никуда, а в голове шумело, как у прибоя.       И его снова унесло во времени, когда Тэхён, сидя в ванной, смотрел на тест с одной полоской, а потом он долго не выходил оттуда, пока Чонгук ждал его, сидя на корточках у двери. Чувствовал ли он тогда вину, что Тэхён не мог дойти до заветной цели? И что вообще чувствовал?       Он припоминал, как Тэхён намекал ему, прозрачно так, что сейчас медицина не стоит на месте, и врачи порой творят чудеса, а Чонгук не понимал этого, ссылаясь на то, что он совершенно здоров, и даже чувствовал какое-то ущемление, что его в чём-то обвиняют!       Да, они много раз говорили о том, что пришло время и для ребёнка, и Чонгук уже был готов, и даже больше – он уже представлял, как однажды детские уста назовут его «Отцом»... Но видимо что-то им тогда мешало стать родителями, а Тэхён совсем не помогал, а даже наоборот, он будто зациклился на идее стать папочкой. И Чонгук говорил ему неоднократно, что стоит только отпустить проблему, как всё само решится! Ну так же говорят все психологи, да?       А ведь он, и правда, не думал тогда об этом, и если быть честным, он чувствовал себя обиженным, что в нём посмели усомниться! Он уходил домой, а перед этим зависал накратко с Юнги в баре по соседству, и говорил, говорил... Пьяно говорил о том, что он совершенно здоров, как бык, и не нуждается в каких-то там докторах, которые будут в нём копаться, и выпячивал грудь, кичя́сь ею, как трофеем, а Юнги слушал в полуха, да с полузакрытыми глазами, как он обычно это делал, в своей особой полудрёме.       Потом Чонгук уходил к родителям, и долго слушал наставления отца, что так нельзя делать, что нужно быть для своего мужа опорой, а не кидать его в омут самоистязания, оставляя его одного, наедине с проблемой.       Его папа сидел на табуретке, прям возле кухни, и слушал, как отец бубнит сыну наставления, пока Чонгук смотрел в пустой стакан. А потом Чонгук, стоя у дверей, слышал, как папа идёт к нему, едва ли не на цыпочках, чтобы только не раззадорить сына ещё больше, и просто обнимал его сзади, прижимая к себе крепко, целуя в широкую спину, между лопаток.       — Иди к нему... — шептал ему тихо омега, и Чонгук кивал головой, понимая, что палку он перегнул, и теперь стыдно будет посмотреть мужу в глаза...       Подпитанный наставлениями родителей, боясь представить, в каком состоянии его супруг, он молча слушал, и смаргивал постыдные слёзы.       — Тебе нельзя его оставлять одного, — шептал ему папочка, поправляя футболку сына, — Ты супруг, ты глава семьи, — и гладил сына по широким плечам, глядя в хмельные глаза своего ребёнка.       Да, именно ребёнка!       Ведь сколько лет бы ни было ему, он ребёнок, пока живы родители.       Он возвращался домой, и, подойдя к подъезду, поднимал голову и видел, как дрогнула штора на втором этаже, а потом он заходил в подъезд и слышал спе́шные шаги, и в него врезался запах лаванды.       И Чонгук умирал и оживал одновременно...       Они засыпали вместе, и альфа просыпался посреди ночи, и смотрел на пустую сторону постели, чувствуя себя гадко...       Со временем их разговоры о детях сводились к минимуму, и альфа, всё ещё чувствуя себя виноватым, уже готовился к тому, чтобы переступить порог позора, как ему казалось, и пойти, наконец-то по врачам, но всё откладывал, надеясь на именитый «Авось»...       И это произошло, спустя два месяца, когда Тэхён, рыдая, сидел на полу, пока Чонгук смотрел на маленькую палочку с двумя розовыми полосками...       На него, словно прибоем, накатывали эмоции, одна за одной, а потом и дошло до осознания, что всё-таки чудо произошло, и они станут родителями... Вся родня не могла нарадоваться, вот только Тэхён... Он как в воду опущенный ходил, и то боялся глянуть на мужа, то по́долгу смотрел ему в глаза, а потом, скрывая слёзы, он прятался на его плече, и сорвано дышал...       И лишь спустя пару месяцев, когда токсикоз начал попускать его, а мысль, что в их семье скоро появится ещё один человек, стала укореняться, и Тэхён стал более спокойным не без помощи мужа. Чонгук помогал ему на свой лад, обнимал, и говорил, что они справятся, что у них всё получится.       ...Сил находиться здесь больше не было. Он отчаянно нуждался в чьём-то совете, хотя кто бы ему мог помочь? Идти к Намджуну и говорить о таких щекотливых вещах Чонгук постеснялся, и тем не менее, набрал его номер, и сразу облегчённо выдохнул, когда на том конце сообщили, что абонент находится вне зоны доступа сети.. Уже сидя в машине, он набрал номер Юнги, и хотел было прервать гудки, когда на том конце заскрипел голос напарника.       — Чё хотел? — в своей манере ответил Юнги, и Чонгук пару-тройку секунд молчал, не зная, что и сказать, пока его фантазия, кидаясь из угла в угол, уже успела нарисовать страшные картинки, как он вымещает злость, да хоть на ком угодно, — Ты позвонил помолчать? — и Чонгук зажмурился, не зная, что и говорить.       — Ты... Хён... Мне бы...       — Приезжай, — бросил ему Юнги, не рассусоливая слишком, и Чонгук ещё пару секунд слушал гудки, а потом завёл машину.       Пока он ехал к Юнги домой, то и сам не понимал своего состояния. А нужно ли ему знать всю правду, или оставить всё, как есть? Будет ли это всё стоить их страданий, и смогут ли они и дальше жить, притворяясь, что ничего не произошло? Он бил по рулю, проклиная себя за свою любознательность, хотя признаться, никогда он не был дотошным, но почему-то именно в этот момент чёрт потянул его за язык спросить у доктора, что же было там написано! Не зря же говорят, что любопытство не всегда помогает, и порой полезно не совать нос, куда не просят.       — Вот так сюрприз, — протянул Юнги, глядя на друга, как у того из ноздрей дым валит и петарды в глазах взрываются, — Ну, и как ты себя чувствуешь? — вопрос Чонгуку показался с подвохом, или это он просто накрутить себя успел, но это первое «Ну» заставило его напрячься, — Ну входи... — и снова «Ну», отметил Чон про себя, совсем позабыв, что это его обычная манера общения.       Чонгуку стоило некоторого труда удержаться, чтобы не охнуть с первых секунд нахождения здесь. Его взору открылся беспорядок, настолько нехарактерный для этого дома. А ведь он не раз бывал у них в гостях, и для Чимина находиться в беспорядке, равносильно, что не почистить зубы с утра. Сейчас тут был полный бардак и треш, начиная с прихожей, и казалось, что здесь не убирали больше недели. Вещи разбросаны, везде мусор и остатки еды на тарелках, над которыми уже и мошки пировали. Сам Юнги был не в лучшем своём издании. В тех же джинсах, что вчера, да и позавчера наверное, а возможно и неделю назад, без верха и носков, расхлябанный такой, похудевший, и запах от него был не ахти, если не сказать, что амбре был такой, что в пору бы и нос закрыть прищепкой. И ещё вдобавок от него рази́ло алкоголем, и Чонгук сразу заметил на столе полупустую бутылку и пепельницу, полную окурков. Окна были плотно закрыты и в комнате было душно; стоял терпкий запах мужского пота, и, как оказалось, грязных носков.       — Хён, ты как? — кажется, что они снова поменялись ролями, — Ты в порядке? — хотя о каком порядке могла идти речь, если всё, чего касался взор, было не в порядке, включая и самого Юнги.       Да и был ли смысл спрашивать у него, «Как дела, и всё ли в порядке?», если он всё равно не скажет правду? Юнги из тех людей, которые молчат, когда болит, молчат, когда им плохо... Молчат, когда им радостно, но только чтобы не спугнуть своё маленькое счастье...       И только сейчас Чонгук почувствовал лёгкий стыд, когда вспомнил, как он уже давно не интересовался его жизнью, хотя для мужиков достаточно выпить пивка, потом выкурить по пол пачки сигарет, бурча что-то невнятное под нос – это и есть их терапия. Но у него не находилось времени даже и на пиво, и Юнги и слова не сказал о том, что ему нужно было общение. Или сказал?..       Чонгук припомнил их последний разговор, когда он так быстро слился с их дружественной попойки, а, может быть, нужно было просто посидеть, помолчать, как это обычно и происходит с Юнги, и всё, глядишь, и наладилось бы?       — Не бери в голову, — прохрипел он, искоса глядя, в каком ступоре сейчас находится Чонгук, — Хуйня сама пройдёт, а пиздеца я не боюсь, ты же знаешь, — в своей манере высказался Юнги, падая в кресло.       — Я могу для тебя что-то сделать, хён? — спросил Чон у друга, пока тот раскуривал новую сигарету, — Это то, о чём я думаю..? — он аккуратно прощупывал почву, припоминая их разговор, когда Чимин выставил мужу ультиматум, — С Чимином же всё хорошо? Нужна моя помощь? — и ему на миг показалось, что их проблемы сравнялись, хотя так ли это было на самом деле? — Если нужно, то я... — а дальше он не нашёлся, что и сказать, и Юнги спас ситуацию.       — Да нет, братишка, — хмыкнул хён, — Я взрослый мальчик, и сам могу справиться, — струя дыма взметнулась под потолок, оставляя там большое сизое облако, — Мой психолог, — и Юнги указал на этого самого психолога в сорок градусов, — Сказал, что мне нужно заняться каким-нибудь хобби, — он хмыкнул невесело и потянулся за бутылкой виски, отпивая глоток, а потом издал усталый, то ли смешок, то ли полу-стон, — И вот я решил отдыхать, по их рекомендациям, — он откинулся назад, сразу пихая в рот сигарету, — И вот, как видишь... — Юнги так демонстративно окинул взглядом комнату, опьянёнными глазами глядя на разруху, — Я отдыхаю... От всего...       Чонгук стоял, вперив руки в бока, и смотрел на друга, как у того, можно сказать, рушится жизнь, а всё из-за обоюдной упёртости супругов.       — Вот так выглядит гнев омег, — объяснил Юнги, и сейчас в груди Чона что-то позорно кольнуло, когда он вспомнил, в каком он состоянии оставил их, с Тэхёном, спальню.       — А где Чимин? Где твой сын? — страшные догадки посещали его мысли, одна за одной, — Они ушли? — да, глупее вопроса он от себя не ожидал, но что сказано, то сказано.       — А ты их тут видишь? — Юнги приподнялся с кресла, оглядывая комнату, а потом глянул и на Чона, — Вот и я не вижу, — на выдохе сказал он и опять плюхнулся в кресло.       Несколько минут было тихо, пока Юнги сидел в кресле, а Чонгук стоял посреди всего этого бедлама, не зная, что и сказать. И в какой-то момент его проблема показалась ему такой незначительной, или это только так показалось? Он не знал, что и предпринять, но развернулся, и пошёл в кухню за мусорными пакетами. Он молча оторвал один, раскрывая его, и молча начал убираться. Все бутылки, а их было немало, полетели туда, окурки тоже. Окна он открыл на проветривание, на что Юнги сразу рыкнул недовольно, морщась от потоков губительного свежего воздуха. Ярость, что прежде им владела, стала угасать, пока Чонгук отвлёкся делами, и уже скоро в комнате можно было спокойно находиться.       — Ну а ты? — внезапно прохрипел Юнги, и Чонгук вздрогнул, моментально возвращаясь в своё сознание, глядя, как на него смотрит друг, — Ты понял, да..? — и тут его словно кипятком ошпарило – ладони моментально вспотели, в животе зажёгся адреналин, ноги дрогнули, и он ошарашенно посмотрел на напарника, как тот, не открывая глаз, но всё же был на чеку́.       — Что ты об этом знаешь? — спросил он тихо, но тембр его голоса намекал на порядком пошатнувшиеся нервы, — Ты об этом что-то знаешь... — это не прозвучало вопросом, а скорее утверждением, — Говори, хён, — Юнги вскинул голову, глядя, как распаливается Чонгук, — Говори, или я!... — в глазах напротив появились злые слёзы и Юнги несколько секунд рассматривал своего младшего друга, — Если не скажешь, то я сам узнаю! — крикнул Чонгук, теряя терпение, — Я сам выбью из него правду! — и на какой-то миг свои же слова показались ему ужасными, — Я узнаю правду, — прошипел он, и развернувшись, пошёл в из комнаты.       — Не делай хуйни, слышь?! — проговорил ему вслед Юнги, — Не делай... — и вскочил со своего места, будто не он только что секунду назад лежал там, как пятно, и схватил Чонгука за руку, разворачивая его к себе и заглядывая тому в глаза, — Один неверный шаг и ты всё испортишь, — Чонгук видел, как Юнги подыскивал нужные слова, как он облизывал губы.       — А он не испортил? — закричал Чонгук, показывая пальцем в сторону, — Он не испортил, когда лёг под другого?! — его же слова, которые никак не соответствовали Тэхёну, казались ему страшными, и они словно обжигали ему горло, — Ты понимаешь, что я чувствую? — он хватал себя за рубашку, он бил себя в грудь, он бы сам себе сделал бы больно, только бы не чувствовать это предательство.       — Но ты же, блять, не понимаешь, через что он прошёл! — с такой же интонацией ответил ему Юнги, — Ты не был в его ситуации! Ты ничего не знаешь, а я знаю! — Юнги хрипел, пока Чонгук не мог понять, как до такого они могли дойти.       А потом Чонгук замер на месте, анализируя слова друга, и повернулся к нему.       — Что ты знаешь? — не веря своим ушам спросил Чонгук, — Что ты знаешь?! — крикнул он, пытаясь вырваться из его крепкой хватки, но Юнги уже не смотрел на него, пряча взгляд, — Я ведь ему доверял! — живот спазмировал от обиды, а горло сжимало, — Я доверял, а он... — голос срывался, как и сам Чонгук, тоже едва держался на плаву.       — А ты вспомни! Ну вспомни же! — и Юнги отшвырнул от себя Чона, хотя только со стороны так казалось, просто и сам Юнги был не в состоянии сопротивляться тому, что из него лезла правда – гадкая, мерзкая, колючая, но правда... — Ты мне сам говорил, ты помнишь, что мол, «Я здоров, как бык!» — он перекривил Чона, — Вот только ты его не слушал! — выдал он страшную и безумную правду, — Если бы ты его только услышал, то ничего бы этого не было бы!       — Он мне изменил! — взвыл Чон, чувствуя, как его накрывает истерика, — Он меня обманул... — сказал он шёпотом, сжимая рубашку на груди в кулак, едва самому себе веря, что он это говорит о своём Тэхёне...       — Есть такое понятие, — Юнги потёр лоб, а потом и всё лицо, потом глянул на друга, как у того в глазах гнев плескался, а ещё и страх со слезами, — Ложь во благо, — и в этот момент он опустил руки, отходя опять к креслу, — Ложь во благо... — повторил он шёпотом, как и Чонгук.       — И ты его покрываешь? — закричал Чонгук, оторопело глядя на Юнги, — Ты это считаешь правильным? Ложь во благо?! — он не верил своим ушам.       — Обычно люди врут, чтобы защитить себя, — проскрипел Юнги, — Но иногда они врут, чтобы защитить любимого человека, а потом и сами страдают от этого, — он печально улыбнулся, но эта улыбка не была чем-то, похожим на месть, — Ложь нельзя назвать хорошим делом, достойным похвалы, но иногда она становится частью добрых намерений, — столько слов Чонгук ещё никогда от Юнги не слышал, и это было чем-то сумасбродным и неестественным, — Ложь во благо – это как зло, во имя добра, — Юнги долго смотрел на друга, как информация укладывается в его голове, — Но самая страшная вещь – это молчание с ложью, — добавил Юнги, — А Тэхён никогда не молчал! — было понятно, что он защищал омегу, как мог, — Он говорил, как ему тяжело, что у вас не получается... Он места себе не находил... Он... Он не мог тебя в этом винить, хотя и знал, что...       — Он говорил это тебе?.. — перебил его Чонгук, с прищуром глядя на хёна, — Тебе говорил, но не мне?! — он не мог в это поверить, — Почему? — в его голове звенели вопросы, на которые он не мог так просто ответить, — Почему ты знаешь, а я не знаю? — Чон уже вскипал, — Мне нужны ответы, и если ты мне не скажешь, то я их сам найду! Я сам узнаю правду! — и он пошёл к выходу, кипя от злости.       — Вернись! — зарычал Юнги ему вдогонку, и сам побежал за ним, преграждая путь, — Ты дурак, и ты не понимаешь, как ему было плохо! — а потом он поменял тактику, — Просто оставь всё, как есть, слышишь? — он заглядывал Чону в глаза, пытаясь там найти понимание, — Да! — закричал Юнги, теряя контроль, — Да, я всё знаю! — вот и выпалил, — Я видел, — и Юнги не знал, нужно ли было это говорить, или всё же лучше было промолчать, — И это не приносило ему удовольствия, если тебе станет легче! — вся сокрытая и горькая правда потоком катилась вниз, разбиваясь об острые жизненные камни.       — Легче? — теперь уже закричал Чонгук, — Легче от того, что мне мой муж изменил? — они проливали свет на это дело, и каждый из них хотел доказать свою правоту, — И как я должен реагировать? Как?? — он дышал тяжело, его грудная клетка дрожала от каждого вдоха, — Я должен сделать вид, что ничего не было?? — гнев нарастал, как снежный ком, — Как я должен его воспринимать..? — и он запнулся о свои же слова, прекрасно понимая, кого он имел ввиду под «его»...       И закрыв глаза, он облокотился о стену, сразу представляя, как маленькие ножки бегут к нему, как маленькие ручки обнимают его шею, как детские уста, с восьмью зубами, шепчут такое заветное и любимое, батя... И Чонгук не выдержал, теряя силу в ногах, кутаясь в руках Юнги, а потом он упал на жёсткий пол, не чувствуя боли... И его снова затопило слезами, когда он, взрослый мужчина, плакал на плече друга, пока сам Юнги матерился про себя последними словами.       — Ты ведь никогда не сможешь отказаться от мало́го, — шептал он ему в макушку, хлопая по мощным плечам, пока рыдания альфы нарастали с каждой секундой, — Ты никогда не сможешь отказаться от Тэхёна, — он говорил тихо, пока Чонгук крепко хватался за руки друга, взвывая от безысходности ещё громче, — Они твоя семья, слышишь? — и внезапно голос Юнги сел, и это услышал и Чонгук, — Мы ведь без них никто... — и Чону стало ещё тяжелее, когда он представил, какой бедлам найдёт Тэхён, когда вернётся домой...       И, как само провидение сработало...       В этой жуткой тишине раздался звонок телефона, и они оба замерли. Дрожащими руками Чонгук вытащил телефон и провёл по экрану, и перед глазами потемнело от волнения, когда на том конце они услышали заикающийся голос Тэхёна.       — М-милый... — они слышали, как омега говорил сорванным голосом, — Ты д-должен п-приехать домой... — омега заплакал, а Чонгук зажмурился, молясь про себя, ненавидя себя, ненавидя его, ненавидя свою жизнь, – Здесь что-то случилось, милый... — на фоне заплакал ребёнок, и Чонгук ухватился зубами за ребро ладони, стараясь не выдать своего состояния, — Тише маленький мой... Тише... — говорил Тэхён малышу, — Сейчас папа придёт и всё будет хорошо... Алло, милый... Ты... — и Чонгук нажал на отбой, прерывая звонок, глядя хёну в глаза.       — Не делай глупостей, – прохрипел Юнги, хлопая друга по затылку, — Слушай своё сердце...       Юнги ещё сидел в коридоре, слушая, как по лестнице гремят шаги, а потом встал, отыскивая на диване, под подушками, телефон. Дрожащими пальцами он набирал текст, не обращая внимания слёзы.

Приезжайте домой...

Мне без вас так хуёво...

      Он ещё какое-то время смотрел на экран, а потом галочки поменяли свой цвет и И Юнги заплакал... Вот так просто... Он откинул голову назад, а потом на его лице появилась и улыбка, но он плакал, не в силах больше выносить это одиночество...