Повелительница магов

Предупреждение ❗❗❗ Глава содержит сцены эмоциональной нестабильности, боли и большого количества крови. Детальное описание насилия. Чтение может быть тяжёлым и вызывать сильные переживания. Будьте осторожны и бережны к себе❗❗❗ Шамаш захлопнул за Абидом дверь с такой силой, будто хотел отгородить мир от того, что происходило внутри. Дерево стукнуло, отразив напряжение, которого было уже не сдержать. Абид остался стоять снаружи. Он не сделал ни шага. Просто медленно прижался спиной к двери, будто пытался впитать в себя её холод, чтобы хоть как-то остудить то, что полыхало в груди. Он слышал всё. Твои крики, глухой стон Энлиля, сдавленные всхлипы и удары. Сердце сжималось, будто каждая нота боли резала его изнутри. Ему не нужно было видеть — он знал, что за этой дверью Энлиль срывался, как человек, у которого под ногами больше нет земли. Он слышал, как ты плачешь. Как ты вжималась в ткань, на плече Шамаша, как ты звала… Перед его глазами всё ещё стоял образ Энлиля — закушенная губа, дыхание, что рвалось судорогами. Как он бился в истерике, как птица в клетке, и в его голосе было что-то такое… от чего хотелось выть. Абид закрыл рот ладонью. Зажмурился, крепко, до боли в висках, но это не помогало. Первая горячая слеза скользнула по щеке, предательски срываясь с подбородка. Потом вторая. А потом лавина — словно где-то внутри оборвалась платина. Прозвучал ещё один твой крик. Тонкий. Обречённый. И такой живой, что вонзилась в грудь. И слёзы пошли сами. Он не плакал. Нет. Он глотал их, как яд. Как слабость. Но они все равно текли — по скулам, по подбородку, падали на нагрудную пластину, и казались чем-то постыдным. Он не имел права на них. Не он. Но он слышал. И это убивало. Абид сполз по двери, оседая на колени. Он не стонал, не плакал вслух — только дышал тяжело, прерывисто. Он сжал кулаки. Грудь ходила ходуном. -Абид?.. — тихий голос за спиной вонзился, как кинжал. Он даже не сразу понял, кто к нему обратился. -Ты что, плачешь?! Охранник резко поднял голову, вскинул руку, будто защищаясь. -Не подходи! Шаги. Лихы остановилась рядом. Брови её были нахмурены, губы поджаты, в голосе звучало недоумение: -Что случилось?.. -Тебе какое дело?! -Почему ты так со мной разговариваешь? Я же просто спросила… Абид поднялся, и в его взгляде было что-то почти дикое — отчаяние, гнев, уязвимость, которую он не мог себе простить. -Просто спросила? — его голос задрожал, сорвался. — Ты не спрашиваешь. Ты шепчешь! Наблюдаешь. Ты бежишь докладывать Иштар, как собачка, радующаяся каждому кусочку грязи! -Повелительнице Иштар, Абид! Повелительнице. -Я не обязан отчитываться перед тобой. Он развернулся и ушёл. Быстро. Почти бегом.

***

(покои Шамаша)

В покоях все замерло. Молчание было вязким. Энлиль всё еще сидел на коленях. Прежним. Мёртвым в теле живого. Он сидел на полу, окружённый тенью. Свет от резных окон ложился полосами на пол, пересекал его лицо, оставляя бледные отсветы на щеках. Маг воздуха не замечал ни тени, скользнувшей по стене, ни звуков за дверью. Он просто смотрел в одну точку. И вдруг солнечный луч, пробившийся сквозь резные ставни, отразился от чего-то на полу. Блеск ударил в глаза. Едва заметно, почти лениво, Энлиль перевёл взгляд — неохотно, как человек, уставший даже жить. Свет отражался от небольшого осколка стекла. Он лежал у самого края ковра. Энлиль не знал, почему оно там. Но подсознание узнало его раньше, чем разум. Это был один из тех самых осколков. Из той ночи, когда Шамаш швырнул что-то — он сам уже не помнил, что именно: лампу, чашу, сосуд — и зеркало разлетелось с таким звоном, будто рушился храм. Его не заметила Мерена, когда потом тихо прибирала, украдкой стирая следы истерики, разбитых голосов и упавших взглядов. Но один осколок остался. Маленький. Острый. Прячущийся в ворсе, как кинжал в складках плаща. Он выжил. И вот теперь лежал рядом, чуть скользнув в луче света. Словно терпеливо ждал. Не забывался, не исчезал. А ждал. И теперь сверкнул — не как случайность. Как приглашение. Как насмешка. «Ты всё еще здесь? Тогда иди ко до конца.» Энлиль посмотрел на него — и почувствовал, как внутри что-то поддаётся. Как будто кто-то шепнул: «Это и есть выход.» Пальцы медленно потянулись. И мир, словно задержал дыхание. Едва шевеля пальцами, почти не двигаясь, Энлиль дотронулся до него. Взял, подняв. И замер. Он смотрел на осколок — не как на предмет, а как в зеркало. В отражении было не лицо повелителя. Не лицо мужчины, которого боялись. Перед ним — мертвец. Синеватая кожа, потухшие глаза, впалые щеки. Живой труп. Существо без света. Энлиль смотрел на себя — долго, неподвижно. Как будто прощался. Как будто пытался запомнить: вот он — вот таким был. Целым. Пока не треснул. И именно в этот момент, в насмешку над его мыслями, его пронзила боль. Он не вздрогнул, не отвёл взгляда. Только посмотрел на свою руку. По коже, от запястья вверх к локтю, проступила тонкая голубая трещина. Она была почти прозрачной, но казалась глубже любой раны. И с каждым ударом сердца казалось — она идёт дальше. Раскалывает его изнутри. Энлиль опустил взгляд на запястье. Вена билась под кожей. Последнее, что ещё напоминало о жизни. Последнее, что можно было... остановить. Он сжал стекло в пальцах. Сильно, до боли в суставах. Пальцы дрожали. Поднёс осколок к началу запястья. Лезвие чуть дрогнуло. Энлиль глубоко вдохнул — и разрезал. Кожа разошлась. Он надавил сильнее. Разрезал запястье вдоль вены. Кровь выступила сразу. Тёплая, густая, скользкая. Она хлынула в ладонь. Но маг воздуха не остановился. Он разрезал еще раз. Глубже. Сильнее. И снова. Его рука двигалась резко, грубо. Он уже не выбирал места, а резал по руке вслепую. Скреб кожу, как безумный. Стекло врезалось в плоть крошась, рвало её, входило под углом, царапая кость. Энлиль вбил его в запястье и, казалось, проткнул назквозь. Тело дёрнулось. Из рассечённого участка вырвался еще поток крови. Она хлестала на пол. Заливала его ладонь, стекала по пальцам, капала на штаны. Белоснежная ткань моментально темнела. Он смотрел на это — не мигая, как загипнотизированный. А потом снова полоснул. Кровь брызнула на лицо. Капли попали на щёку, на губы, в угол глаза. Энлиль даже не вздрогнул. Рука тряслась. Запястье сводило. Он вонзил осколок под кожу, чуть выше — и снова резанул. Кожа рвалась с хрустом. Под ногтями скопилась кровь. Он вжимал стекло глубже, пока оно не затрясло. Тогда он вытащил его и сделал новый надрез рядом. Ему было всё равно. Он резал себя в слепую, как одержимый, как безумный, желая вырезать трещину из тела вместе с плотью, как гнилую жилу, как проклятье, выжечь её стеклом до самой кости. Кровь стекала ручьем, капала на пол, разбрызгивалась на стены, на локти, на ковёр. Воздух в комнате стал вязким. Резким. Воняло кровью и металлом. Энлиль задыхался. Его грудь ходила ходуном. Он почти рычал, не издавая звука. Руки подкашивались, но он продолжал. Пальцы ослабевали. Кожа на руке была уже вся изрезана, покрыта красными бороздами. Некоторые надрезы пересекались. Некоторые шли вдоль. Маг воздуха больше не чувствовал, где боль, а где просто мясо. Рука висела, как мёртвая. И всё равно он держал осколок. И всё равно хотел ещё. Трещина не исчезла. Он резал по коже, по венам, по самому себе, пытаясь добраться до боли, до причины, до сути. Порез за порезом. Каждый — как крик, которого не было. Каждый — как шрам, что не зарастёт. Энлиль резко выдохнул, пальцы дрожали, но он этого уже почти не чувствовал. Рука висела — беспомощно, как чужая. Он попытался согнуть ее — и не смог. Мышцы не слушались. Суставы словно заперлись. Рука была полностью онемевшей. Не только от боли — от кровопотери, от судорог, от собственного варварства. Он просто больше не ощущал её. И тогда он посмотрел внимательнее. Вся рука была изрезана. От запястья и выше. Глубокие, рваные порезы пересекались под разными углами. Кожа изодрана до мяса. Местами она уже не закрывала ничего — просто лохмотья, из-под которых торчала кровавая, сырая плоть. В некоторых местах просвечивались белёсые полоски тканей под кожей. Всё было залито кровью — она стекала с локтя, собиралась в сгибах, засыхала между пальцами, прилипала к внутренней стороне предплечья. На ладони — лужица, смешанная с кусками кожи и свернувшейся жидкостью. Энлиль не сразу понял, что смотрит. Мозг не принимал картинку. И только спустя секунду его скулы дрогнули. Не от страха. Не от боли. От отвращения. Он смотрел на свою руку, как на нечто чужое. Как будто это не его тело. Будто он был где-то рядом и наблюдал, как у кого-то из воинов на поле боя случился открытый перелом — мясо наружу, кость близко, кожа уже не оболочка, а тряпка. Его губы чуть дрогнули, но он не сказал ни слова. Только дыхание стало тяжёлым, резким. Он не понимал, как допустил это. Просто сидел. Смотрел на то, что сделал, и не мог отвести глаз.

***

(тем временем )

Шамаш держал тебя в руках. Ты вырывалась, кричала, била его кулачками по плечам и спине. Он почти не чувствовал ударов, но каждый твой крик резал его сильнее, чем сталь. Маг огня перенёс тебя в другую комнату — подальше, туда, где было хоть немного тишины, хоть немного воздуха. Он посмотрел назад, не желая бросать Энлиля на едине, но ты не оставляла выбора. Ты все еще отбивалась, когда Шамаш опустил тебя на мягкий диван. -Байлин… — голос его дрогнул. — Пожалуйста, послушай. Всё будет хорошо. Я клянусь. Ты зажмурилась и закричала: -НЕТ! — твой голос сорвался, дрожал, рвался из груди. — Он умирает! Я слысала! Он умирает! Папа, я не хотю, чтобы он умирал!.. Ты дернулась и соскользнула, как будто пол был тебе ближе, чем руки отца. - Байлин… — Шамаш шагнул вперед, перехватил тебя. Опустился перед тобой на колени. — Послушай меня. Прошу… -НЕ ХОТЮ СЛУСАТЬ! — ты сжала кулачки, и ударила его в грудь. — Я НЕ ХОТЮ!! Там… там папа! Он дысал… как будто… как будто… Ты не смогла договорить. Голос сорвался. Губы задрожали, глаза расширились — и всё, что ты могла, это выдохнуть: - … он умилает. Тишина. Шамаш медленно опустил голову. Его пальцы всё еще сжимали твои руки — аккуратно, словно боялся их сломать. Он сглотнул и поднял на тебя глаза. Его голос прозвучал глухо, будто надрыв внутри не давал дышать. -Я клянусь… Я сделаю всё, чтобы Энлиль жил. Всё, слышишь? Если придётся — я встану между ним и смертью. Если надо будет — я порву этот мир. Ты смотрела на него. Впервые за всё время — долго, внимательно. Лицо у него было уставшим. Таким, каким ты никогда его не видела: не грозным, не сильным, а настоящим. -Папа, поцему… поцему ты ушёл? Поцему оставил его?.. -Потому что ты тоже кричала. Потому что я не могу потерять вас обоих. Мне нужна ты. Мне нужен Энлиль. Я не справлюсь, если потеряю хоть кого-то из вас. Ты молчала. Щёки были мокрыми от слез, губы подрагивали. Ты смотрела на Шамаша снизу вверх — не как на повелителя, а как на отца. И вдруг — медленно, как будто тебя кто-то вёл за руку — подняла ладонь. Маленькую. Теплую. И положила на его щеку. Шамаш вздрогнул. Его зрачки расширились, дыхание сбилось. Он замер, не веря, что ты — после всего — прикоснулась к нему. Его взгляд метнулся к тебе. В этот миг он оказался потерянным, уязвимым, как никто и никогда прежде. Ты не убрала руку. И он медленно… склонился ближе, прижимаясь к крохотной ладони щекой. Он закрыл глаза, будто от этого прикосновения смог наконец вдохнуть по-настоящему. Шамаш дышал сквозь твои пальцы. Он жил ими. -Папа… Прошу… спаси его. Ты сказала это тихо, почти неслышно, как молитву, как последнее дыхание, вложенное в доверие. Слова, от которых внутри Шамаша всё остановилось. Он не отвечал. Только молча прижался к твоей ладони. На одно мгновение — совсем короткое — маг огня позволил себе слабость. Позволил согреться этим прикосновением. А потом он взглянул на тебя. Прямо. В лицо. В глаза. И что-то в нём замерло. Ты стояла перед ним — маленькая, уставшая, вся в слезах. Но в этом взгляде… было что-то ещё. Что-то, что не принадлежало пяти годам. Не принадлежало ни голосу, ни рукам. Взгляд был глубокий и слишком взрослый. Тихий, вечный. Не детский… а женский. Шамаш моргнул. Он не сразу понял, почему дыхание сбилось. Маг огня смотрел на тебя, но будто видел сквозь. Словно кто-то смотрел изнутри. Чужой, но знакомый, нежный, любящий. В этом взгляде не было просьбы. Там было ­ напоминание. И в одно мгновение Шамаш резко отпрянул. Его зрачки сузились, грудь резко поднялась. Без единого слова вскочил на ноги, словно что-то настигло его раньше мыслей. И вылетел из комнаты. Ты не успела даже сказать «постой». Он бежал — через шёпот тишины, через застывший воздух, в ту сторону, где его ждал тот, чьё имя звучало в каждом стуке сердца. Там, за дверью, в пропитанной кровью комнате, в тени, среди рваной ткани и расплывшихся следов, его ждал Энлиль. Разорванный, самим собой.

***

Энлиль больше не чувствовал пальцев. Вся левая рука пульсировала, как единая рана. Там больше не было кожи. Там была кровь. Открытая плоть. Жгучая, сыплющаяся боль, с каждым ударом сердца подступающая ближе к мозгу. Он чувствовал, как в висках стучит пульс, будто та же кровь пробивается к сознанию, хочет выжечь изнутри остатки воли. Только не сейчас. Энлиль сидел на полу, тяжело дыша, покачиваясь, будто изнутри его расшатывал шторм. Горло саднило, всё внутри сжималось — как будто что-то разрывалось меж рёбер. Он сдерживал крик. Даже не стон — именно крик, рвущийся из самой груди, готовый разорвать ему горло. Но он не позволял. Маг воздуха сидел молча. Он знал — шаги Шамаша уже слышны. Он почувствовал их до звука. Почувствовал, как тяжёлый, жаркий воздух зашевелился за его спиной, как приближается гнев, тревога, тепло — всё, что несёт с собой повелитель огня.

***

(Шамаш)

Он не помнил, как оказался у двери. Просто вдруг оказался — с дыханием, рвущимся из груди, с пальцами, уже сжатыми в кулаки, и с таким грохотом в висках, будто по черепу били молотами. Он бежал — нет, он летел гонимый страхом. Внутри него горело всё: грудь, сердце, сама кровь. Не оставалось мыслей — только образ. Тот, что ты вложила в него одной фразой: «Он умирает.» И этого было достаточно. Шамаш навалился на дверь всем телом. Дерево взвизгнуло, петли вздрогнули, одна из них подалась, и на секунду показалось, что она вылетит из стены. Дверь со звоном ударилась о стену, и в комнату ворвался не человек — огонь. Он остановился на пороге, осматривая комнату быстро, судорожно. Внимание металось. И тогда он увидел. На полу, в той же позе, где Шамаш оставил, сидел Энлиль. Голова его была опущена, плечи сведены. Ничего не изменилось. Но от этой неподвижности пахнуло тревогой. Шамаш не двинулся. Он словно ожидал, что сейчас тело на полу… исчезнет. Рассыплется. В воздухе стояла странная тишина. И она была не тишиной покоя, а тишиной перед бедствием. Он сдержался. Не закричал, не рванулся сразу. Только стоял. Словно сам воздух держал его за горло. Судорожно вдохнув, Энлиль бросил взгляд вниз. Там, у ног, растекалась тёмная, тяжёлая лужа. Его кровь. Он резко повёл бедром и сдвинул правую ногу вперед. Широкая ткань штанов скользнула по полу и прикрыла кровавую лужу. Маг воздуха сжал зубы, чтобы не застонать от боли в рассечённой плоти. Он не мог позволить Шамашу это увидеть. Поэтому заговорил первым. Голос дрожал, был хриплым, но держался. -Байлин… — прошептал он, не оборачиваясь. — Я напугал её? Шамаш застыл. Плечи его чуть опустились. Взгляд стал мягче. Он выдохнул. Тихо. Почти с облегчением. Он услышал его голос. Значит — Энлиль ещё был жив. -Она ещё маленькая, — тихо прошептал Шамаш, боясь разрушить хрупкое пространство между ними. Голос его был мягким, едва касался воздуха, как тёплый ветер в пустыне. Но тишина, в которой утопал маг воздуха, казалась тяжелее стали. -Маленькая… — эхом отозвался Энлиль. Он замолчал. На мгновение в горле у него застрял воздух. Пальцы чуть дрогнули. Веки вздёрнулись, но он не позволил им опуститься. Он выдавил из себя дыхание: -Она маленькая, но не глупая… — голос стал чуть громче, но всё еще был сдавленным. — У неё есть глаза и уши. Она всё… Тишина снова легла. И в этой тишине Шамаш сделал шаг. Один. Осторожный. Тихий. Будто сам пол стал хрупким. Будто каждое движение могло причинить боль Энлилю. Ещё шаг. И ещё. Каждый — сдержанный, медленный. Как будто между ними была не просто кровь, а бездна, в которую легко сорваться неосторожным словом. Он подходил к Энлилю не как повелитель, не как властелин, не как гнев. Он подходил как человек, несущий сердце в ладонях. И остановился, встав напротив. Тень от его фигуры легла на плечи мага воздуха, и тогда тот поднял взгляд. Медленно, усилием. Боль вспыхнула в глазах, но он не отвёл их. Не отшатнулся. Он посмотрел на Шамаш снизу вверх. И — улыбнулся. Через сквозную боль, через дрожь в теле, через слабость и кровь. Это была кривая, изломанная, почти незаметная улыбка. Но она жила. Держалась. Дрожала на губах, как пламя на ветру. Шамаш замер. Эта улыбка разрезала ему сердце сильнее, чем любой крик. Энлиль осторожно, незаметно подвёл правую ногу ближе. Наклонился, будто собирался поправить штанину. На самом деле — чтобы завести за спину свою истерзанную, окровавленную руку. Ткань широких штанов послушно прикрыла кровавую сырость. Рука дрожала. Кровь всё еще капала, и он чувствовал, как она стекает по внутренней стороне локтя, оставляя липкий след. Шамаш опустился на колени перед ним. Колени с глухим звуком коснулись пола, и теперь они были на одном уровне — глаза в глаза. Тепло от тела мага огня коснулось Энлиля, но тот не пошевелился. Только смотрел. Молча. Брови Шамаша дрогнули. Он медленно, осторожно потянулся вперёд собираясь коснуться лбом его лба — мягко, как обещание, как клятва без слов. Но едва он приблизился, Энлиль чуть отстранился назад. Очень медленно, почти незаметно, как будто не хотел обидеть, но не мог позволить. -Энлиль?.. — голос повелителя едва задел воздух, стал мягче даже, чем его прикосновение. -Всё хорошо… Пальцы истерзанной руки дёрнулись, дрожащими движениями попытался перехватить капли крови. Маг воздуха вцепился в штанину, и на фоне этой сдержанной паники казалось, что он просто шевелиться от дискомфорта. Но это было не так. Он всё еще смотрел на Шамаша. Смотрел намеренно. Прямо. Почти слишком пристально. Энлиль пытался удержать его взгляд на себе. Не дать посмотреть вниз. Шамаш всё ещё смотрел на него — с тревогой, с недопониманием. В его глазах рождался вопрос, который он еще не успел задать И тогда — кап… Капля крови сорвалась с пальцев Энлиля. кап… И еще одна. Она капнула на пол, ритмично, предательски. Взгляд Шамаш дрогнул. Он опустил глаза и увидел. На полу, в отблеске солнечного луча, разрасталось темнеющее пятно. Свежая кровь. Капля за каплей. Энлиль закрыл глаза. Не моргнул — закрыл. Словно прятался. Пытался сдержать всё, что готово было прорваться наружу. Он сжал челюсть и прижал истерзанную руку к бедру сильнее, всем телом, стараясь прижать рану, как будто этого было достаточно, чтобы всё стереть. Но кровь всё равно текла. Шамаш застыл. Его взгляд был прикован к полу, к каплям, стекающим с чьей-то жизни, и к тому, как Энлиль судорожно пытался прижать окровавленную руку к бедру, будто всё ещё надеялся, что сможет скрыть. А в другой руке — в правой — он всё еще держал осколок. Маленький, тусклый кусок стекла. Тот самый, который когда-то упал на пол, не замеченный никем… кроме него. Он сжимал его всё время — безмолвно, не отпуская. И теперь, когда взгляд Шамаша скользнул вниз, когда правда уже почти всплыла на поверхность — пальцы Энлиля резко напряглись. Осколок заскрипел в ладони. Он вонзился глубже. Энлиль стиснул его так сильно, будто хотел раздавить. Словно в этом куске стекла была сама вина. Сама слабость. Само отчаяние. И теперь оно должно было исчезнуть — хоть ценой ещё одной раны. Кости его пальцев побелели. По руке поползла новая тонкая струйка крови, скатываясь между суставами и стекала вниз. Но он не вскрикнул. Не дрогнул. Не отпрянул. Только сидел, закрыв глаза, не дыша — и сжимал осколок в ладони так, словно хотел вырезать из себя саму боль от того, что Шамаш всё увидел. Шамаш закричал. Голос сорвался с горла — дикий, срывающийся, будто внутри него одновременно взорвались ярость и ужас. Он схватил Энлиля за запястье — и замер. Перед его глазами была не рука. Не то, что он знал, целовал, держал в битвах и в постели. Это была мясистая, кровоточащая, изуродованная плоть. Рванные полосы тянулись вдоль всего предплечья. Местами кожа была изодрана до жил, до белого мерцания кости, до мокрых, обнаженных слоёв мяса. Порезы перекрывали друг друга, и из них продолжала сочиться кровь — густая, горячая, уже почти чёрная. Всё было пропитано ею: штаны, ковёр, кожа. Даже на лице — брызги, будто он резал себя в исступлении. -Ч-что… что ты наделал?.. — голос Шамаша сорвался. — ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?!!! Он заорал. Это был не гнев — это был ужас. Паника. Такая, от которой рвётся горло. -ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ, ЭНЛИЛЬ!!! — он стиснул руку любимого крепче, но та дрожала — соскальзывала, липкая от крови, безжизненная. — ЧТО ТЫ С СОБОЙ СДЕЛАЛ?!! Энлиль вскинулся. Его глаза были затуманены. Он не сразу понял, что происходит, но, когда Шамаш резко дёрнул руку — он инстинктивно попытался её отдёрнуть. Но было уже поздно. Шамаш заметил второй момент: в другой руке маг всё еще сжимал осколок. -Что ты держишь в руке?!! -Не надо… — прошептал Энлиль, попытавшись отвернуться. — Шамаш… отпусти… -ПОКАЖИ!!! Шамаш потянулся — перехватил его правую руку и схватился за пальцы. Кровь текла уже и по его собственной ладони, — стекло впилось остриём в кожу обоих. Но маг воздуха не отпускал. -Отдай мне! — рявкнул Шамаш, дёргая сильнее. — ОТДАЙ! -НЕЕЕТ! — Энлиль закричал, с неожиданной истеричностью сжав пальцы. Он задыхался, шипел, тело его подрагивало. — НЕ ТРОГАЙ! -ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! ОСТАНОВИСЬ! ТЫ УБИВАЕШЬ СЕБЯ! Они боролись. На полу, в крови, как двое безумцев — только один рвался спасти, а второй цеплялся за свое собственное разрушение. Стекло впивалось, кромсало обе ладони. Кровь стекала по их пальцам, по рукам, по полу. Всё слилось в один кровавый, пульсирующий ужас. Осколок с хрустом сдвинулся. Стекло вонзилось глубже. Шамаш сжал зубы, кровь хлынула у него между пальцами, но он продолжал. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только страх. Страх, что теряет его. Прямо сейчас. Здесь. В своих же руках. -Пожалуйста… — прохрипел маг огня почти беззвучно. — Энлиль… отдай мне осколок… пожалуйста… Тот всё ещё сжимал. Но на секунду застонал и дрогнул. Хватка ослабла, и Шамаш резко вырвал осколок. Он сжал его в своей ладони — острый, весь в крови, как проклятие — и с яростным криком швырнул его в сторону. Осколок с глухим звоном разлетелся вдребезги. Комната словно вздрогнула. Но Шамаш не обратил внимания. Ни на звук, ни на боль в собственной порезанной руке, ни на то, как кровь сочилась между его пальцев. Он опустился на колени перед Энлилем. Быстро, почти неосознанно. На глаза наворачивались слёзы — не от боли, а от того, что он увидел. Широкие рукава, некогда мягкие и роскошные, маг огня разорвал резким, отчаянным движением — по швам, по ткани. Тонкие черные волокна рассыпались, не выдержав этой муки. -Иди ко мне… — прошептал Шамаш и осторожно, почти трепетно, притянул любимого к себе. Энлиль не сопротивлялся. Он смотрел на него. Молча. Без слов. И позволил... Позволил прикоснуться. Позволил держать свою истерзанную, залитую кровью руку в теплых ладонях. Шамаш держал её, как перо. Словно это было самое хрупкое, чего он когда- либо касался. Он понимал — любое неосторожное движение могло сломать всё окончательно. Он начал обвязывать — ткань за тканью, слой за слоем. Сначала на запястье, где была самая глубокая рана. Затем выше. Каждый новый слой — как нож по сердцу. Шамаш задыхался. Губы дрожали. Глаза стекленели от слёз. Он не вытирал их — не смел. -Прости… прости меня, Энлиль… прости, что я допустил это… Он перевёл дыхание, склонился ближе, и на секунду щекой коснулся пальцев мага воздуха. Тот едва заметно дернулся. Шамаш вздрогнул. -Прости… Я не хотел сделать тебе больно… Энлиль наконец поднял на него глаза. Взгляд был мутным, измотанным — но живым. Он не сказал ни слова. Лишь продолжал позволять ему перевязывать. Позволял любить. Так, как только Шамаш умел — в пепле, в крови, в беззвучных криках, в слезах, в дрожащих пальцах, боящихся дотронуться слишком резко. Шамаш обвязывал рану медленно, с трепетом, сдерживая дыхание, будто любое движение могло разбить того, кото он держал в ладонях. Он не отводил взгляда. Каждая капля крови, каждый порез, каждый истерзанный слой кожи выжигался в его память. Его руки дрожали, но он продолжал — ткань за тканью, оборачивая запястье, предплечье, ту самую изуродованную плоть, которая всё ещё пульсировала, всё еще была живой. В какой-то момент, между складками ткани, Шамаш заметил, как прилипли ошмётки мяса, свисавшие с порезов. Он не отвернулся. Не вздрогнул. Приложил — и перевязал. Плотно, уверенно. Так, словно хотел не просто закрыть рану, а вернуть этому телу достоинство, силу, цельность. Шамаш держал в ладони последний отрез ткани, пальцы дрожали. Он завязал узел — туго, ровно. Руки мага воздуха были в его ладонях — тяжёлые, безвольные, залитые кровью. Последний оборот. Узел был затянут. Но Шамаш не отпустил. Он просто смотрел на руку Энлиля. На трепещущую повязку, где под слоем ткани медленно пульсировала жизнь. Маг огня сидел на коленях, сжав в ладонях окровавленную руку Энлиля, будто держал в ней не плоть, а само сердце. Его собственные пальцы были в ссадинах и трещинах, в засохшей крови, но он не замечал. Лишь смотрел только на него. На Энлиля. На его лицо — бледное, напряженное, как фарфор перед трещиной. На губы, стиснутые от боли. На глаза, в которых, несмотря на все, всё еще жил свет. И Шамаш не мог это вынести. -П-почему… зачем… Почему ты всегда молчишь, когда тебе больно?.. Шамаш провёл пальцами по бинту, и сердце его сжалось от ощущения того, что под ним — живая, разорванная плоть. От ужаса, что почти потерял его. И от вины. От такой вины, что хотелось выть. Маг огня склонился и губами коснулся повязки — осторожно, мягко, как прощение. Поцеловал один раз. Задержался. Потом — второй. Ниже. Еще ближе к запястью. Он целовал, как будто шептал, не говоря ни слова. Будто каждое прикосновение было мольбой остаться. Исповедью. Слишком поздним криком, который не был услышан, когда нужно. -Прости меня… Я должен был быть рядом. Я должен был… — голос сорвался, и он снова прижался губами к бинтам. И именно в этот миг — когда прижался крепче, плотнее, когда губы тронули ткань не как касание, а как поцелуй, будто хотел впитать боль, забрать её себе — повязка поддалась. Ткань промокла. Кровь проступила наружу и медленно, почти чувственно, тепло крови отпечаталось на губах Шамаша. Он почувствовал её — и как будто все внутри оборвалось. Он прижался крепче, будто хотел остановить этот момент, в котором Энлиль был еще рядом, живой, дышал… Но потом отпрянул. Лёгкое движение головы. Он не ушел далеко, просто немного поднял взгляд. Маг огня смотрел на Энлиля снизу вверх, с дрожащими руками и потухшими зрачками, в которых всё еще жила одна-единственная искра — надежда. Энлиль опустил ресницы. Затем, медленно поднял голову. Он смотрел на него сверху вниз, как будто Шамаш — это весь его мир. Как будто этот маг на коленях — всё, что у него осталось. В голубых глазах дрожала слабость. Смирение. И что-то… очень человеческое. -Почему... Почему ты спас меня?.. Пауза. Шамаш даже не моргнул. Он смотрел на него, как на солнце, которое может ослепить, но всё равно тянет за собой. -Потому что я люблю тебя... До боли в груди… До ярости в венах... До страха за каждое твоё дыхание… Энлиль молчал, глядя на Шамаша в упор — в те тёмные, полные боли глаза, из которых текли беззвучные слёзы. Он слегка пошатнулся, дыхание его сбилось, и, не выдержав, медленно наклонился вперед. Его лоб мягко коснулся лба Шамаша. -Не уходи… — выдохнул маг воздуха почти неслышно. Не как приказ. Как просьба. И в этот момент Шамаш закрыл глаза. Его пальцы сжались сильнее, и он едва слышно вдохнул, будто собирался с силами, чтобы не сломаться окончательно. Маг огня неосознанно прошелся языком по своим губам. И вдруг остановился. Вкус. Он замер. Это была не соль. И не металл. Он почувствовал сладость. Что-то медленное, тягучее, будто мёд коснулся его рта, словно это была не кровь, а нектар — тёплый, тягучий, живой. Совершенно чужой вкус. -Энлиль?... Твоя кровь… она... сладкая… Энлиль моргнул, не сразу поняв. Он чуть наклонил голову, на его губах мелькнула едва заметная полуулыбка, полная иронии и усталости. -Спасибо… — отозвался он тихо, с лёгким смешком, словно это был комплимент. -Н-нет… Нет, Энлиль, я серьезно, твоя кровь действительно сладкая. Она как мёд! Энлиль замер. Он слышал голос Шамаша, но слова начали размываться, как будто тонули в воде. Сладкая… мёд… не кровь… Что-то внутри оборвалось. Его грудь сжалась. Сердце пропустило удар. Страх — настоящий, голый, не магический и не притворный — вспыхнул в его глазах впервые. -Шамаш… — прошептал он, едва двигая губами. — Что со мной происходит?.. Маг огня напротив тоже побледнел. Он смотрел на него с беспокойством, уже не пытаясь быть сильным. Паника скользнула по лицу Шамаша, как тень от удара. -Я не знаю, — прошептал он. — Энлиль, ты... ты дрожишь... Энлиль видел, как дрожат его руки. Ладони, некогда послушные, лёгкие, изящные — дрожали крупной нервной дрожью, как у больного в лихорадке. Пальцы будто не принадлежали ему, он не чувствовал ни их веса, ни прикосновения воздуха. Он попытался наклониться, потянуться к луже крови, что растекалась по полу. Хотел дотронуться. Проверить, существует ли это. Не сон ли. Но рука просто соскользнула — безвольно, мертво. И тут что-то в нём ломанулось. Он резко поднял взгляд. Встретился с глазами Шамаша. И в ту же секунду… Хруст. Не звук. Ощущение — внутренний, ужасающе тихий хруст, будто в черепе треснул лёд. Лицо мага воздуха дёрнулось, и от центра лба медленно проступила тонкая, голубоватая трещина. Она сползла вниз — по переносице, вдоль щеки, через губу, подбородок, расплетаясь в мелкие ответвления, как расколотое зеркало. Кожа больше не была цельной. Она расходилась, медленно, болезненно, и под ней — светилась какая-то чуждая сила, не кровь, не плоть, не магия. Что-то неведомое. — Энлиль?.. — голос Шамаша сорвался. Он шагнул вперёд. — ЭНЛИЛЬ?!! Но блондин уже не слышал. Его зрачки дрогнули. Он попытался вдохнуть — но лёгкие не послушались. Пальцы его дрогнули — судорога прошла по телу. И затем — тишина. Он осел вниз, тело сложилось само в себя, как тонкая ткань. Глаза закатились под веки, и он рухнул бы на пол — если бы Шамаш, с диким рывком, не оказался рядом. Маг огня подхватил его на руки, будто бы вырвав у смерти прямо из-под ладони. Он пригнул его к груди, сжал так, как будто пытался вернуть тепло через силу своего сердца. — Нет, нет… Энлиль! ЭНЛИЛЬ!!! — его голос треснул, как стекло. Это уже был не крик — это было звериное рычание боли и страха. Он дрожал всем телом, прижимая безжизненное тело к себе. Лицо Энлиля было бледным, губы — едва окрашены синим, ресницы дрожали, будто бы сон — последний — тянул его в пустоту. Шамаш опустил лоб к его виску, качаясь, прижимая сильнее, чувствуя, как кровь с ладоней скользит по плечам Энлиля. Тело мага воздуха обмякло в руках Шамаша. Он был лёгким, как будто всё внутри уже сгорело, испарилось, ушло. Голова Энлиля склонилась к его плечу, белые волосы слиплись от пота и крови, ресницы дрожали в последнем судорожном вздохе. Но вдруг — движение. Слабое. Едва уловимое. Энлиль чуть дёрнулся, и его пальцы вяло сжались в складках одежды Шамаша. Он с трудом поднял веки. Глаза были мутные, почти стеклянные, как у человека, которого уносит слишком далеко. Он посмотрел на него. На него — и только на него. Так, будто всё в мире перестало существовать. Только он. Его сердце. Его любовь. Его пламя. — Шамаш… — выдохнул он еле слышно. Губы чуть дрогнули, и это имя — его имя — соскользнуло с них, как молитва, как последний тёплый ветер перед бурей. И тут же — веки опустились. Голова Энлиля безвольно склонилась, плечи обмякли окончательно. Он утонул в бессознательности, проваливаясь в пустоту, откуда не всегда возвращаются. Шамаш замер. Его лицо исказилось. Он закричал: — НЕТ! Не-е-ет... нет… И крепче прижал Энлиля к груди, будто сердце само решило вырваться вперёд — лишь бы достать его оттуда.