Сезон персиков

Следующее утро снова началось с завтрака, только в этот раз на столе обнаружились яйца пашот, тосты с авокадо и неизменный конфитюр из персиков. Послезавтра все повторилось снова. И еще раз. И ещё... Жизнь Уилла в этом солнечном уютном уголке медленно, но верно входила в колею, несмотря на весь его изначальный скепсис по поводу этой затеи. Уилл не чувствовал себя чужим в доме Лектера. Своим он себя пока что тоже не чувствовал, но в данный момент ему было довольно и этого. Соседствовать с Ганнибалом действительно было на удивление легко. Он не поднимал тему работы Уилла, не упоминал о его отклонениях. Он не пытался зайти к нему по ночам, хотя Уилл пару раз просыпался в холодном поту, а однажды даже рухнул в кошмаре с кровати. Сложно было представить, что при этом Грэм не стонал и не издавал шума, но дверь его комнаты оставалась неизменно закрыта. Ганнибал тщательно оберегал не только свою, но и его приватность. За несколько дней на пляже Уилл успел обветриться до смуглого кофейного оттенка, которым не мог похвастаться с самого детства, успел привыкнуть к солоноватому воздуху, поздним вечерним беседам за ужином и ненавязчивой компании доктора, который, как оказалось, совершенно его не утомлял. Лектер был не только умен, но и деликатен. Он мог молчать часами, полностью погруженный в свои мысли, и не тяготиться тишиной. Рядом с ним не было необходимости имитировать светскую беседу или что-то из себя изображать. Можно было оставаться самим собой — молчаливым профайлером, предпочитающим рыбалку или чтение бессмысленному трепу. Впрочем, Ганнибал и сам не любил бессодержательных бесед, и если за ужином и поднималась какая-то тема, то она неизменно касалась древних философов, вопросов истории или теологических изысканий. Уилл был уверен, что Ганнибал в курсе его расследований и современных тенденций работы правоохранительных органов, однако он не касался и этих тем, чтобы ненароком не свернуть не туда. Словом, если бы Уилла спросили, каково его впечатление о докторе Лектере, Грэм бы ответил, что Ганнибал вполне успешно заменяет ему собак. Безусловно, для большинства это не прозвучало бы комплиментом, но сам Ганнибал наверняка понял бы его и оценил это сравнение. Поэтому не было ничего удивительного в том, что уже через жалкую неделю Уилл почувствовал себя в доме Лектера не гостем, а полноправным жителем. Он и сам не понял, как это произошло. Просто однажды, случайно проснувшись на самой заре, Уилл не остался нежиться в постели, а спустился вниз и вышел в сад, любуясь тем, как первые рассветные лучи золотят кроны деревьев и спелые фрукты. Персики мерцали в густых кронах деревьев сусальным золотом, но вовсе не они привлекли внимание Грэма. Его заинтересовал маленький сад пряностей, оформленный Лектером в элегантную клумбу. Уилл не настолько разбирался в садоводстве, чтобы опознать среди душистых растений что-то кроме базилика, но что он знал точно, так это то, что любое живое существо в такую жару обязательно хочет пить. Поразмыслив, он вернулся к дому, размотал поливочный шланг, открыл мокрый от конденсата вентиль и начал поливать клумбы и дорожки у дома в надежде, что большая часть влаги успеет впитаться в почву до того, как все испарит иссушающий дневной зной. За шумом воды Уилл не услышал, как дом ожил, как на улицу вышел Ганнибал Лектер и долго незримо стоял за спиной Грэма, наблюдая за тем, как он приводит в порядок его сад. Уилл заметил, что пришло время завтрака, только когда Ганнибал подошел вплотную и положил ему руку на плечо, приглашая за стол. Это был момент, когда Лектер коснулся его в самый первый раз. Технически, разумеется, это прикосновение было уже вторым, но в день своего приезда Уилл был слишком утомлен и рассеян, чтобы осознать и запомнить свои ощущения. В этот же раз все оказалось совсем иначе. Прикосновение Лектера пробежало по позвоночнику Уилла электрическим током, приподнимая волоски на руках. Он сбился с дыхания и почувствовал, как мала ему стала собственная кожа, а следом и сердце пустилось вскачь, заполошно колотясь в груди. Это было похоже на обморожение и ожог одновременно, это было тем, чего Уилл никогда еще не ощущал. — Спасибо, сейчас иду, — сумел таки выдавить он, используя время, необходимое на то, чтобы намотать шланг обратно на катушку, как паузу, чтобы прийти в себя. Об этом мало кто знал, но зрительный контакт был не единственным, чего настойчиво избегал Уилл. Куда больше он избегал прикосновений. Первое прикосновение могло рассказать ему о человеке слишком многое, поведать то, чего он не хотел бы знать или во что отказывался верить. Прикосновение Джека сообщило Уиллу, что однажды он пожалеет, что поддался на его уговоры. Прикосновение Беверли намекнуло на возможность стать добрыми друзьями. Прикосновение Аланы поставило жирный крест на романтическом влечении Грэма, потому что коснувшись ее, он ощутил исходящее от нее прохладное профессиональное любопытство, лишь слегка сдобренное симпатией… Уилл отказывался верить, что ему недоступны нормальные человеческие отношения. Ему хотелось встретить своего человека, хотелось завести семью, хотелось видеть в доме не только собак, но никогда еще его сердце не ёкало в ответ на физическую близость другого человека. Никогда прежде. До этого момента. Уилл зябко потер плечо, сполоснул на кухне руки и занял свое обычное место напротив, с любопытством изучая содержимое тарелки. — Выглядит потрясающе. Неужели это просто омлет? — Нет, Уилл, это не просто омлет. Это твой заряд энергии и бодрости вплоть до самого вечера. Яйца содержат легко усваиваемый протеин, который обеспечивает долгое насыщение, а колбаски вносят необходимое количество жира в баланс питания. Уилл не стал спорить, и, благодарно кивнув, наколол колбаску на вилку и сунул ее в рот. Сок, таящийся под тонкой натуральной оболочкой, брызнул в рот, и Уилл был вынужден высосать его, чтобы не капнуть на скатерть. Он поднял глаза на Лектера и чуть не подавился, заметив как пристально доктор смотрит на его влажные от сока губы, плотным кольцом обхватывающие колбаску. Он скользил по ней губами туда и обратно, совершенно не задумываясь, как это выглядит со стороны. Осознав, Уилл вспыхнул смущенным румянцем. — Очень вкусно. Не ожидал, что обычные колбаски могут быть такими сочными. — О, они совершенно необычные, Уилл. Это мой собственный рецепт. Для подобной сочности необходимо выбрать самое лучшее мясо, перемолоть его в фарш, нарезать кубиками свежайший жир и начинить полученной смесью колбасы. Но и это еще не все. Главный секрет кроется в том, чтобы выбрать оптимальный объем. Если колбаска натянет кожу и выйдет слишком толстой, ее придется дольше готовить, она лопнет и потеряет свой сок. Если начинки будет мало, колбаска будет тонкой и вяло лежащей в руке, а значит сок успеет испариться, как бы быстро ты ни готовил. Толщина должна быть идеальной. Ровно такой, чтобы органично входила тебе в рот. Уилл сглотнул, сухо щелкнув горлом и посмотрел на надкусанный остаток колбаски в тарелке. Пожалуй, дальше он воспользуется ножом. Грэм никогда не слышал, чтобы кто-то так эротично рассказывал о пище. Он был одновременно возбужден и смущен, но когда все же нашел в себе силы посмотреть на Лектера, взгляд доктора был так же невозмутим, как и всегда. Только крылья носа едва заметно трепетали, словно доктор к чему-то принюхивался. — Чем планируешь заняться сегодня? — спросил Лектер, и от Уилла не ускользнуло, что доктор не стал благодарить его за помощь по саду. Он всегда благодарил его за уборку со стола и мытье тарелок, но сегодняшняя его инициатива была кое-чем совершенно иным. Уилл полил сад потому, что сам захотел этого, и поблагодарить его сейчас означало бы напомнить, что Грэм не постоянный житель этого дома, а всего-навсего гость. Это была сущая мелочь, и большинство не оценило бы ее значения, но Уилл никогда не принадлежал к большинству. — Планирую осмотреть велосипед, он действительно нашелся в том сарае. Выглядит целым, надо только смазать цепь и накачать колеса, чтобы проверить, нет ли проколов в камерах. — Ты хочешь покинуть меня, Уилл? — с лукавой улыбкой поинтересовался Лектер. — Скорее, не хочу тебе докучать. Я не смогу доехать до Римини, не взмокнув как мышь, но я вполне смогу осмотреть окрестности гораздо быстрее, если не буду ходить везде на своих двоих, особенно по такой-то жаре. Но в Римини мне все равно придется поехать, мне нужна еще хотя бы пара более тонких футболок, иначе скоро я окончательно умру от жары. — Никто на моей земле не умрет без моего на то разрешения, — шутливо отозвался Ганнибал доливая Грэму кофе. — Если хочешь, я могу одолжить тебе что-нибудь из одежды или хотя бы шляпу, раз ты не взял ничего с собой. У меня обширный гардероб, так что это совершенно меня не затруднит. Уилл снова поднял глаза на Лектера, замечая, что в последнее время его не так удручает зрительный контакт. Ганнибал смотрел прямо на него, сидя напротив в своей элегантной рубашке цвета слоновой кости, и безмятежно улыбался. Уилл скользнул взглядом ниже, к застегнутому воротнику и мелким пуговкам рубашки, и задумался о том, каково это будет – надеть одежду с чужого плеча. Что именно он ощутит? Дискомфорт от непривычной интимности или, наоборот, обволакивающий покой? — У нас совершенно разные стили, это будет нелепо. Неужели ты действительно готов увидеть меня в своей одежде? — А что, если я этого хочу? — невозмутимо отозвался Ганнибал, вынуждая Уилла первым отвести глаза. Это было странно. Это было неловко. И самым неловким было то, что Уилла действительно будоражила подобная перспектива. Его интриговало двусмысленное поведение Лектера, ему импонировал этот невинный, ни к чему не обязывающий флирт. Лектер не был геем, это было так же очевидно, как и то, что им не был и сам Уилл. Но это странное, бритвенно-острое внимание к его персоне и непривычная Грэму забота действовали на него опьяняюще. Уиллу казалось, что за ним ухаживают, оказывают знаки внимания. До этого из всех существ, ныне живущих на земле, знаки внимания Уиллу оказывал только Чесапикский Потрошитель. Уилл кашлянул. — Я действительно очень признателен, но, полагаю, это будет уже слишком. Я и так живу в твоем доме и ем твою еду. Если я начну запускать руку еще и в твой гардероб, меня загрызет совесть. — Как скажешь, Уилл, я не настаиваю. В жизни есть куда более приятные укусы, чем укусы совести, — согласился Лектер, и Уилл, что неудивительно, вышел из-за стола красный, как мак. Остаток дня Грэм предпочел провести в нейтральной зоне — на пляже. За последнюю неделю он успел привыкнуть и к дороге до обрыва, и к извилистому пути по камням вниз, но то, как его завораживала безбрежная морская лазурь, по-прежнему ощущалось каждый раз внове. Адриатическое море трепетало у его ног, облизывая набегающими волнами голые ступни, и Уилл раз за разом невольно вспоминал о доме. Он думал о собаках, которые могли бы вдосталь порезвиться в волнах, о своей яхте, много лет не знавшей открытой водной глади... Это была его стихия, он мог бы здесь жить. Возможно, ему стоило обдумать эту идею более пристально, в конце концов, на побережье наверняка имелось и жилье попроще, чем у Лектера. Уилл скинул с себя футболку и зашел в воду уже по колено, когда заметил знакомое шевеление внизу. Из-под ступней что-то юрко нырнуло в норку, блеснув по дороге хвостом с характерными пятнами, и Уилл замер, охваченный знакомым зудом. Какой же он все-таки идиот! Он был на берегу Адриатического моря, а значит ему не нужна была удочка, чтобы добыть им что-то на ужин! Рыбная ловля в незнакомых водах была сомнительным предприятием, но раки обитали везде. И именно на берегах Адриатического моря обитал самый вкусный, пусть и самый опасный рак – рак-богомол. Аккуратными, крадущимися шагами Уилл снова вышел на берег и завязал узлом горловину оставленной на песке футболки. И, уже снова входя в воду, он вдруг осознал, что счастливо улыбается. Что именно вызвало его улыбку — перспектива охоты или возможность побаловать Лектера — он и сам не смог бы сказать. Раки-богомолы были существами опасными и легко могли своими клешнями перекусить человеку палец, но и Уилл был не прост. Он умел выждать, точно ощущая единственно правильный для броска момент, и тогда действовал без сомнений и промедления. Он хватал раков одного за другим, медленно наполняя давно промокшую футболку. Их было слишком много и, откровенно говоря, это было даже странно для столь пустынного пляжа. Можно было бы предположить, что их кто-то прикормил. Но кто? Ганнибал явно был не из тех, кто пошел бы сам добывать себе мясо, а если заподозрить кого-то из посторонних, то за целую неделю ежедневных купаний Уилл наверняка кого-то бы да заметил. Но, как и предупреждал его Ганнибал, это был совершенно пустынный пляж. Впрочем, возможно, все дело было в теплом и благосклонном климате Италии, в ее плодородной земле и щедром море. К чему было гадать об этом теперь, когда руки Грэма уже так приятно оттягивал набитый членистоногими мешок. Собранных раков как раз хватало на полноценный ужин, и Уилл был решительно намерен приготовить его лично. Вопреки устоявшемуся мнению о беспомощности одиноких мужчин в кулинарии, Уилл умел готовить, пусть и не особо любил заниматься этим ради себя одного. Он готовил своим псам домашнюю пищу, да и сам порой баловал себя свежепойманной рыбой, поэтому сейчас, когда он так бесстыдно принимал гостеприимство Лектера, Уиллу хотелось отблагодарить его чем-то, что доктор действительно бы оценил. Этот ужин должен был стать не просто очередным приемом пищи, он должен был стать символом их зарождающейся дружбы, и Уилл знал, что Лектер поймет его символизм. Только дойдя до дома, Уилл осознал, что он в одних только шортах, и это немедленно заставило его сбавить шаг. Это было нелепо, если не сказать глупо, но Уилл впервые смутился своей наготы. Он прекрасно знал, что Ганнибал тоже мужчина, он прекрасно знал, что ему незачем прикрывать грудь. Ганнибал был врачом, практикующим хирургом, о чем он сам неоднократно упоминал. Он видел в своей жизни обнаженными и мужчин, и женщин, причем не только снаружи, но и изнутри, однако… Многочисленные двусмысленности Лектера и его пристальный плотоядный взгляд заставили Уилла воспринимать его не просто как знакомого или друга, а как-то иначе. Уилл просто еще не до конца разобрался, как. Грэм еще раз посмотрел на судорожно поджавшийся живот и мокрую футболку, полную раков, в руках и решил, что ему может повезти еще один раз. Он может не застать Ганнибала на кухне и успеть выложить раков до того, как тот услышит его и придет. В конце концов, было еще слишком рано, Ганнибал предпочитал начинать готовить ужин гораздо поздней. Удача в тот день совершенно точно сопутствовала Грэму, потому что он действительно смог проскользнуть в дом незамеченным. Когда он снова спустился вниз, уже освежившийся и уместно одетый, Ганнибал действительно стоял на кухне и с интересом смотрел на раков, копошащихся в одной из вместительных раковин. — Oratosquilla oratoria, — флегматично изрек Ганнибал, — также известный, как креветка богомола или арлекин. Ты в курсе, что они занесены в Красную книгу, Уилл? — Не конкретно этот вид, — отозвался Грэм. Ганнибал вопросительно изогнул одну бровь, и Уилл нервно встрепал влажные после душа волосы на затылке. Откуда Ганнибал вообще знал, что это за раки? Впрочем, чему тут было удивляться – Лектер был заядлым кулинаром, а эти раки – ценным деликатесом. Грэм поднял глаза и совершенно спокойно посмотрел на Лектера. Он больше не избегал его взгляда. — В любом случае, я уже их поймал, и они станут нашим ужином. Это всего лишь мясо, Ганнибал, не стоит быть таким щепетильным. Лектер не мог быть таким уж ярым сторонником сохранения природы, иначе он просто не потреблял бы столько мяса. Но даже если он им и был, сейчас Уиллу было на это абсолютно наплевать. Это была его добыча. Его улов. Он сам поймал этих раков, так что это были их проблемы, что они оказались медленней него. Ганнибал долго и испытующе вглядывался в лицо профайлера, но Грэм молчал, несмотря на растущее в нем напряжение. — И что, тебе совершенно их не жаль? — аккуратно, словно прощупывая почву, спросил Лектер. — Нет. Я не испытываю сочувствия к еде. — категорично ответил Уилл. — Я просто ее ем. Жалости нет места на кухне. Можешь выйти, если не хочешь на это смотреть, я сам приготовлю ужин. Ганнибал сморгнул и внезапно улыбнулся, причем куда шире, чем обычно. Атмосфера на кухне стремительно изменилась. Казалось, даже сам воздух стал мягче и теплей. — Не ожидал, что когда-нибудь услышу подобное, — многозначительно изрек Ганнибал. — Не ожидал, что когда-нибудь произнесу подобное вслух. Но… Ты сам сказал, что в этом месте я могу быть кем угодно, так почему бы мне для разнообразия не побыть самим собой? — Крайне одобряю и приветствую это решение, — отозвался Лектер, отходя в сторону, чтобы достать бутылку охлажденного белого вина. За то время, что Уилл жил в этом доме, он уже успел привыкнуть к тому, что Ганнибал частенько сопровождал готовку ужина бокалом вина. — Что ты планируешь приготовить? Уилл стоял над ползающими раками и размышлял достаточно долго, чтобы Ганнибал успел налить им по бокалу и снова подойти. Ощутив жадный вздох над ухом, Грэм вздрогнул, с запозданием понимая, что Ганнибал стоит прямо у него за спиной. — Ты что, только что меня понюхал? — Трудно было устоять. Ты пахнешь летним зноем и морским ветром. Я буквально чувствую привкус соли на языке, как будто попробовал твою кожу на вкус. Уилл шумно выдохнул через нос и обернулся. Он знал, что в этом заявлении не было сексуального подтекста, но все равно смутился, а сердце против воли зачастило в груди. Уилл не хотел видеть то, чего нет, но Ганнибал раз за разом умудрялся завести его в тупик. — Думаю, подойдет что-то простое. Может быть, паста? Вкус мяса достаточно пикантен, чтобы украсить собой любое блюдо. — Ты рассуждаешь, как опытный гурман, — с улыбкой сказал Ганнибал, предлагая ему бокал. Уилл протянул руку, и их пальцы против воли соприкоснулись. По коже профайлера тотчас же пробежал электрический ток. Он не ощущал подобного очень давно, если вообще испытывал нечто похожее. Уилл чувствовал, что искренне расположен к Лектеру, что симпатизирует ему, пусть и знает всего неделю. Лектер очаровывал его умом, деликатностью, умением вести беседу, невероятной ненавязчивостью и даже необъяснимой склонностью к двусмысленным выражениям. Уилл настолько погрузился в их размеренное совместное существование, что почти забыл о реальном мире с трупами, тиранией Джека и неизменным Чесапикским Потрошителем. Алана была права, это был другой мир. Уилл жил в нем, как в бесконечном волшебном сне, что пришел к нему после многочисленных ночных кошмаров. — Прекрасное вино, — поблагодарил Уилл, замечая, что Лектер снова принюхивается. Вероятно, он просто дегустировал букет вина, но то, что при этом доктор неотрывно смотрел на его губы, добавляло моменту пикантности. Грэм почувствовал, что ему внезапно стало жарко. Он кашлянул. — Ладно, предлагаю начать. Чистить раков достаточно трудоемко. У тебя найдется для меня фартук? Фартук, разумеется, нашелся. Ганнибал повязал себе свой, достал пару ножниц и снова подошел к Уиллу, коротко скомандовав: — Повернись. Уилл не заподозрил подвоха, и действительно повернулся спиной. Внезапно чужие руки обняли его поперек талии, и Грэм замер, словно олень в свете фар. Он забыл как двигаться и как дышать. Это длилось не больше секунды, но сотни самых разных мыслей успели пронестись в его голове, прежде чем Ганнибал расправил фартук, обернул его вокруг талии Уилла и начал завязывать тесемки в узел на спине. Уилл беспомощно уперся руками по обе стороны от раковины, пытаясь совладать с собой. Никто не знал, как сильно он на самом деле жаждал прикосновений. Это было единственным, чего ему по-настоящему недоставало. Уилл давно смирился с побочными эффектами своего проклятия — с кошмарами, призраками или голосами, шепчущими ему из темных углов, но так и не смог смириться с единственным — с одиночеством, на которое был так или иначе обречен. Уилл не мог позволить себе быть социальным, и был достаточно замкнут, чтобы редкие одиночки не стремились пробиться к нему. Оставались только псы. И река. — Ты любишь воду, потому что она заменяет тебе человеческие прикосновения, — констатировал Ганнибал. Он давно отошел в сторону и теперь смотрел на Уилла с нескрываемым интересом. — Ты обещал, что не станешь психоанализировать меня, — буркнул Уилл, беря ножницы в руки. Один щелчок – и голова рака упала на стол. За ней последовали боковые пластины панциря и многочисленные ножки с брюшка. — Это не психоанализ. И уж тем более не терапия. Простое наблюдение, которое может сделать заинтересованный друг. — Так, по-твоему, мы друзья? — Пока что нет, но мы на пути к этому, — убежденно произнес Ганнибал и очередным щелчком ножниц обезглавил своего рака. — Вопрос в другом – позволишь ли ты себе сблизиться со мной. — Какой в этом смысл? У нас впереди не так много времени, чтобы дойти до близких дружеских отношений. — И что же, непродолжительность времени остановит тебя от того, чтобы даже попытаться? Жизнь вообще быстротечна, и то, что кажется одному долгим сроком, для другого всего лишь жалкий миг. Бабочка-поденка живет всего один день. Одна из твоих собак проживет гораздо дольше, лет десять. Ты сможешь стать для этого пса центром всей его жизни, но ты неизбежно увидишь, как твой питомец умрет. Но в отношении животных, судя по семи собакам, непродолжительность счастья перед утратой тебя не останавливает. — Наверное, я просто не могу пройти мимо, когда вижу, что у живого существа никого нет. — Но я ведь тоже живое существо, Уилл. И у меня тоже никого нет. Уилл замялся, не зная, что ответить. По счастью, он всегда мог взять паузу, делая вид, что озабочен излишне вертким раком. — Трудно поверить, что человек твоего социального круга и дохода может быть одинок. — Я не одинок, Уилл. Просто у меня никого нет. Одиночество – это коммуникативная изоляция и вынужденный разрыв социальных связей. Коммуникацию мне предоставляет моя работа, а социальных связей у меня никогда не было, мне просто нечего было разрывать. Но, как видишь, я действительно совершенно один. Чистосердечное признание Лектера отозвалось в Грэме сильнее, чем он расчитывал. Это было слишком похоже на него самого. Жажда быть понятым и принятым, столкнувшаяся с реальностью того, что в мире попросту не существует людей, способных тебя понять. — Что ж, — произнес Грэм, чувствуя что почва медленно уходит у него из-под ног, будто он, следуя тому первому порыву, что возник у него на обрыве, решается прыгнуть вниз. — Тогда стоит попробовать. Каждый из нас однажды оставляет что-то позади, даже свою собственную жизнь. — Как эти раки, — согласился Лектер. — Но это не означает, что их смерть бесцельна. Они послужат нам прекрасным ужином. Уилл рассмеялся, чувствуя странное облегчение. У него начинало складываться впечатление, что Ганнибал действительно его понимает. Не делает вид, что понимает, чем грешило большинство психотерапевтов, а действительно понимает. Тем самым пониманием, которое бывает только у тех, кто испытывал в жизни нечто подобное. Профайлер вздохнул свободнее и бросил в миску последнего рака. — Тогда пусть нам будет хорошо ровно до тех пор, пока не станет плохо, — произнес Уилл, и Ганнибал искренне поддержал его тост. Они отставили бокалы и вернулись к готовке, но в этот раз все было немного иначе, чем в предыдущие вечера. Уилл больше не стоял покорно в углу, выполняя просьбы хозяина, а активно участвовал в процессе. Сам начинал мыть шпинат или чистить чеснок, так, словно он действительно жил здесь и был частью этого дома, как и сам Лектер. Разумеется, Грэм предложил приготовить им ужин, но он не рассчитывал на то, что Ганнибал действительно согласится. Что он впустит его на свою кухню — в свою святая святых — и сам уйдет на второй план, выполняя функции простого су-шефа. Что он передаст главенство Уиллу так, словно профайлер был не гостем, а одним из хозяев этого дома, как у себя в Вулф Трап. Готовить таким образом было гораздо приятнее, это будоражило аппетит и возбуждало вкусовые рецептеры гораздо сильнее, чем если бы Уилл просто сидел за обеденным столом и ждал. Когда пришло время варить пасту, он был голоден буквально как волк. — Тальятелла или феттучини? — деловито осведомился Лектер, показывая Грэму обе пачки, и Уилл решил ответить доктору в его же стиле. — Предпочту тальятелле. Всегда тяготел к крупным размерам… Улыбка, которой Лектер встретил эту фразу, показалась Уиллу отчаянно плотоядной, но в этот раз он не смутился и не отвел глаза, а только пригубил вино и продолжил резать чеснок. Они двигались по кухне с непринужденной грацией людей, знавших, с чем они имеют дело. Уилл больше не переживал по поводу случайных прикосновений, практически их не замечая, настолько они были естественны и органичны. Словно он касался себя самого. Они могли вдвоем попытаться взять один нож или случайно соприкоснуться локтями во время нарезки очередных ингредиентов, но это уже ощущалось обыденной, привычной ерундой, что часто сопутствует общению друзей. Ганнибал предложил очевидное. Вербализировал произошедшее. Институционализировал органичное. Только и всего. Готовя с Лектером на его кухне, Уилл понял, что они давно уже действительно стали друзьями, если, конечно, это слово вообще применимо к тем, кто знаком всего неделю. Они воспользовались краткостью своего знакомства и не стали притворяться, подстраиваясь друг под друга. Они остались такими же странными и колючими, а в итоге их шероховатости и грани как раз и стали тем, что позволило им двигаться вперед. Ведь только наличие трения между предметами помогает их сцепке друг с другом, а без нее попросту невозможно движение вперед. Физика работала не только между предметами, но и между личностями. Уилл коротко ухмыльнулся своим мыслям и принялся жарить раков. Он не хотел заставлять доктора ждать слишком долго. Он хотел скорее его накормить. Когда они наконец разделались с ужином и даже помыли тарелки, Уилл впервые почувствовал, что ему не хочется уходить к себе. Лектер заметил его настроение, или, возможно, и сам испытывал нечто подобное, потому что он искоса посмотрел на Грэма и предложил: — Хочешь выпить еще? — Думаешь, мы недостаточно выпили за ужином? — Думаю, еще пятьдесят граммов коньяка не повредят ни одному из нас. — Хорошо, — согласился Уилл и вышел в сад. Багряное зарево заката успело погаснуть, пока они разбирались с грязной посудой, и теперь небо тлело и вспыхивало огоньками звезд, словно угольками в давно забытом костре. Персиковые деревья спорили шелестом крон со стрекотом цикад, и мир был спокоен и незыблем, как и тысячу лет назад. Уилл знал, что мир будет точно таким же и через тысячу лет. Человеческая жизнь была всего лишь вспышкой в масштабах планеты, взмахом крыльев одинокого светлячка. Ганнибал молча встал с ним бок о бок и долгое время тоже просто смотрел. — Люди любят переоценивать свою значимость, — произнес Лектер, — хотя любой из нас всего лишь аранжировка углерода и не более того. — Тебя не удручает, что весь твой ум, блестящий интеллект и многочисленные знания однажды просто исчезнут, а сам ты обратишься в прах? — Нисколько. Страшна не смерть, а бесполезность плоти, — честно признался Лектер, приглашая Уилла занять место в одном из кресел на летней террасе, — ибо всякая плоть человеческая – как трава, а слава человеческая – как цвет на этой траве. Увяла трава, и цвет ее опал. — Первое послание Петра, — против воли пробормотал Грэм, принимая бокал коньяка, и Лектер в удивлении приподнял одну бровь. — Библия не та книга, которую читают на досуге, и не та книга, которую держит в качестве настольной профайлер ФБР. Как тебя угораздило выучить ее наизусть, милый Уилл? Прозвище скользнуло по слуху профайлера шелковистым дуновением ветра, и Грэм не стал возражать. Какая, в сущности, разница, как к нему обращается Лектер? Его называли и куда худшими словами, чем милый. — Я рос в религиозном штате. Луизиана грешит не только культизмом, но и истовой верой. — Что крайне типично, ведь люди мало отличаются друг от друга в желании верить, они различаются только в тех Богах, что выбирают для себя, — Лектер сделал глоток из своего бокала и снова посмотрел на звезды. — Неумение верить людям и верить в людей культивирует религиозность, не можешь положиться на ближнего, полагайся на Бога. На любого из богов. — Или стань Богом сам, — сказал Уилл, и Ганнибал внезапно обернулся. — Как я вижу, религиозность миновала не только меня, но и тебя. Грэм кивнул головой. — Сон разума рождает не только чудовищ, но и божеств. Я же предпочитаю науку. Вероятно, самым большим противоядием против католичества стал как раз таки мой дар. Они называли его чудом, а это было просто эмпатическое расстройство. — Рад, что тебя остудило это, а не вероятные непотребные мысли одного из священников вашего прихода. Знаешь, Уилл, ты ведь очень красив. Полагаю, в детстве ты больше напоминал ангела с одного из барельефов собора, чем человеческого ребенка. Уилл тоже обернулся. — Странный способ сделать комплимент. — Что ж, тогда я исправлю свою оплошность. Ты очень красив. Ганнибал протянул к Уиллу руку, и профайлер замер, ожидая, что его снова коснутся. Он не знал, как именно это произойдет – возможно Ганнибал просто заправит прядь волос за ухо или коснется щеки, – но Уилл был уверен, что это все для него прояснит. После того, что только что сказал Лектер, любое прикосновение должно было носить интимный характер, ведь у Ганнибала не было ни единой причины его касаться. Уилл замер, перестав дышать. Изящные пальцы скользнули по задней стороне шеи и коснулись позвонков, забираясь внутрь, за ворот футболки. Потом Ганнибал убрал руку и совершенно спокойно сказал: — Прошу прощения за самоуправство, но эта торчащая этикетка буквально сводила меня с ума. Грэм спешно растер шею, разгоняя мурашки, разбежавшиеся по всей спине, и запил смущение коньяком. Вот опять! Опять Лектер делал с ним это. Подавал крайне противоречивые сигналы, которые было невозможно трактовать однозначно. И эта загадочность манила Грэма куда сильнее, чем прямолинейность. Интрига будоражила Уилла, заставляя его жаждать подойти ближе и посмотреть. Точно так же действовали змеи, гипнотизируя жертву своим танцем, подманивая ее ближе и ближе, чтобы обернуть смертельными объятиями только в самом конце… Уилл моргнул. Ассоциация была глупой. Он был в гостях у интеллигентного мужчины, у светила Балтиморской психотерапии, у друга Аланы, в конце концов. Чертова профдеформация давала о себе знать в самый неподходящий момент. — Спасибо, — совладав с собой, ответил Грэм. — И за комплимент, и за заботу. Пожалуй, мне стоит все же поблагодарить Алану за то, что она оказала мне услугу, рекомендовав тебе в качестве гостя. Я крайне признателен, что очутился здесь… — Признателен кому, ей или мне? Уилл чуть не поперхнулся коньяком. — Вам обоим? Ответ, по всей видимости, не удовлетворил Ганнибала, потому что он повернулся, и посмотрел на Уилла в упор. — Зачем ты сейчас упомянул Алану Блум? — Просто к слову пришлось. — Не лги мне, Уилл. — Я не лгу. — Значит, не лукавь. Ты упоминаешь Алану Блум не в первый раз, из чего я могу сделать вывод, что ты используешь ее в качестве психологического щита. Ты вклиниваешь ее в разговор, как прокладку между собой и собеседником, каждый раз, как диалог заходит в некомфортную для тебя зону. — Это не совсем так… — Неужели, Уилл? Ты станешь отрицать, что вспоминаешь ее каждый раз, как я проявляю к тебе искреннее внимание или интерес? — Не стану, но я вспоминаю ее не совсем по этой причине… На лице Лектера расцвело понимание, изрядно смягчившее напряженное выражение. — Что ж… тогда остается только один вариант – ты хочешь прояснить для себя, кем мы с ней друг другу приходимся. Это меняет дело. Единственное, что я не готов терпеть в этом доме – неискренность или ложь. Любопытство же скорее достоинство, чем недостаток, его я даже приветствую. Что именно ты хотел бы узнать? Уилл закусил губу, размышляя о тонкой грани между непосредственностью и бестактностью, но потом все же решился. — Почему ты не ответил на ее интерес? Ганнибал фыркнул, что в случае его эмоциональной лаконичности означало буквально гомерический хохот. — По целому ряду причин, милый Уилл. И основная из них то, что я не нахожу ее достаточно интересной. Это ты убедил себя в том, что испытываешь влечение к Алане Блум, а не я. Так что по части завоевания ее сердца я тебе не соперник. Боюсь только, что твоя привязанность к Алане вызвана вовсе не ее личными качествами, а ее доступностью. Она единственная из женщин смогла провести столько времени рядом с тобой, не сбежав, поэтому неудивительно, что ты принял зарождающееся доверие, привычку к ее присутствию и симпатию за влюбленность. Уилл вспыхнул и залпом выпил остатки коньяка, не зная, что сказать в ответ. Он хотел все отрицать, но это только подтвердило бы версию Лектера. Он хотел съязвить или нагрубить, но у него не было для этого веской причины. Уилл, в конце концов, хотел просто разозлиться, но и этого он не мог, потому что в словах Ганнибала было зерно истины. Он никогда не думал о природе своей тяги к Алане, но, возможно, доктор был все же прав, и Уилл действительно тянулся к ней лишь за неимением альтернативных вариантов. Так и не найдя выхода из тупика, в котором он оказался, Уилл вскочил со своего места, намереваясь уйти к себе. — Доброй ночи, — буркнул он и направился к дому. Уже в дверях его настигло флегматичное: — И тебе доброй ночи. Уилл заперся в своей комнате, бросив на кухне непомытый бокал, и так и не узнал о том, что Ганнибал Лектер еще долго сидел в темноте, смотрел на звезды и удовлетворенно улыбался. Впрочем, даже если бы Уилл и увидел улыбку на его лице, он бы вряд ли смог интерпретировать ее правильно. Уилл был слишком выбит из колеи случившимся разговором. Все то, во что он пытался верить, то, что было его якорем нормальности и компасом в штормящем и непредсказуемом социальном мире, медленно высыпалось сквозь пальцы, как песок с побережья Адриатического моря, оставляя Уилла наедине с самим собой. «Видишь…?» — многозначительно прошептал из угла Гаррет Джейкоб Хоббс, и Уилл просто показал ему средний палец, прежде чем наконец-то лечь в кровать.